«Индустрия пота и минимальная заработная плата»

Примечание транскрибатора:

Новое оригинальное оформление обложки, включенное в эту электронную книгу, является общественным достоянием.

SWEATED INDUSTRY

AND THE

MINIMUM WAGE

«Зрелище нищеты поистине невероятно. Как только вы перестаете видеть ее перед своими глазами — даже когда она у вас перед глазами — вы едва ли можете в нее поверить, и, возможно, именно поэтому так много людей отрицают ее существование или считают ее не более чем суеверием сентименталистов».

W. D. Howells.

«Система, которая приносит наиболее счастливые моральные результаты, окажется наиболее полезной для интересов индивида и общего блага; на этом фундаменте в конечном итоге будет покоиться наука политической экономии, когда увесистые тома, которыми она была перегружена, погрузятся под собственным весом в мертвое море забвения».

R. Southey.

ПОТОГОННАЯ СИСТЕМА И МИНИМАЛЬНАЯ ЗАРАБОТНАЯ ПЛАТА

BY

CLEMENTINA BLACK

WITH AN INTRODUCTION BY

A. G. GARDINER

CHAIRMAN OF THE EXECUTIVE COMMITTEE OF THE NATIONAL ANTI-SWEATING LEAGUE

LONDON

DUCKWORTH & CO.

3 HENRIETTA STREET, COVENT GARDEN, W.C.

1907

All rights reserved.

Так много людей любезно помогли мне с материалами для этого тома, что перечислить всех их невозможно; но я не могу не выразить свою благодарность г-ну Уильяму Пемберу Ривзу, г-ну Тому Гарнетту из Клитеро, моим старым друзьям миссис Бог Лаффманн и г-ну Г. Г. Чемпиону, которые собирали для меня информацию в Австралии, и, наконец, что не менее важно, г-ну Гардинеру за его ценное предисловие.

C. B.

Март 1907 г.

CONTENTS

PAGE

INTRODUCTION ix

PART I SWEATED INDUSTRY

CHAPTER I

THE POOREST OF ALL 1

CHAPTER II

WORKERS IN FACTORIES AND WORKSHOPS 23

CHAPTER III

SHOP ASSISTANTS, CLERKS, WAITRESSES 48

CHAPTER IV

TRAFFIC WORKERS 75

CHAPTER V

WAGE-EARNING CHILDREN 104

CHAPTER VI

SUMMARY 132

CHAPTER VII

HOW UNDERPAYMENT COMES 144

CHAPTER VIII

LABOUR AS A COMMODITY 161

PART II THE MINIMUM WAGE

CHAPTER I

EXISTING CHECKS 175

CHAPTER II

SUPPOSED REMEDIES 195

CHAPTER III

THE LESSONS OF THE COTTON TRADE 212

CHAPTER IV

THE MINIMUM WAGE IN PRACTICE 230

CHAPTER V

FOREIGN COMPETITION 260

CHAPTER VI

GAIN TO THE NATION 272

INDEX 277

ВВЕДЕНИЕ

Зло потогонной системы давно привлекает внимание социальных и промышленных работников во многих областях. Одни подходили к нему с филантропической точки зрения и искали средство исправления в добровольных мерах, таких как потребительские лиги; другие подходили к нему с точки зрения промышленной организации и стремились бороться с ним путем расширения профсоюзного движения и законодательных действий. До сих пор все усилия были одинаково тщетны. Это зло слишком широко распространено и слишком отдаленно в своих проявлениях, чтобы его можно было устранить благотворительностью. Оно затрагивает класс, слишком обездоленный, слишком изолированный и слишком обедневший, чтобы его можно было охватить профсоюзным движением. Плач жертв до сих пор был слишком слаб и безнадежен, чтобы привлечь внимание парламента.

К счастью, это изменилось благодаря наглядному уроку, представленному Выставкой потогонной системы, организованной газетой «Дейли Ньюс» в мае прошлого года и открытой принцессой Генри Баттенбергской. Эта выставка, проведенная в самом сердце Западного Лондона, которую посетили тридцать тысяч человек и которая привлекла внимание всех серьезных исследователей нашей социальной системы, мгновенно перевела этот вопрос в сферу практической политики. Потогонная система перестала быть расплывчатым термином, касающимся неких более или менее апокрифических несправедливостей. Она стала реальной и актуальной. Стало очевидно, что это не нарост на теле государства, не имеющий отношения к его общему здоровью, а органическая болезнь. Стало ясно, что это зло затрагивает не просто несколько безвестных жизней на бедных улицах наших городов, а истощает весь промышленный организм — это гноящаяся язва, поразившая всю ткань общества, болото, источающее миазмы, которые отравляют здоровые элементы промышленности. Его призрак преследовал не только лихорадочные притоны трущоб, но присутствовал в самых дорогих нарядах самых модных магазинов Вест-Энда, в богатых вышивках состоятельных людей, так же как и в домашних коробках для спичек. Хорошо одетые люди, которые пришли с комфортной уверенностью, что товары, произведенные в потогонных условиях, обязательно должны быть дешевыми, с шоком осознали, что дешевизна и потогонная система не имеют внутренней связи. Они с большей или меньшей ясностью увидели, что потогонная система, сведенная к своему истинному значению, — это не угнетение бедных в интересах бедных, а попытка неэкономичной системы извлечь из страданий неорганизованного, плохо оснащенного работника эквивалент организованной, хорошо оплачиваемой и хорошо оснащенной промышленности. Это была конкуренция плоти и крови с машинами. Стало понятно, что потогонная система не делает товары дешевыми: она лишь делает дешевой человеческую жизнь. Она не приносит пользы потребителю: она приносит пользу только тому, кто заставляет трущобы конкурировать с мастерской, тому, кто заставляет мужчину, а чаще женщину и ребенка, конкурировать с машиной. Стало ясно, что это зло снижает общую жизнеспособность промышленности. Оно наживается на беззащитных и использует их для снижения общего промышленного стандарта. У него нет шансов в высокоорганизованном обществе, и оно находит своих жертв среди безнадежных и сломленных, среди бедных вдов из дворов и переулков и всех тех, кто потерял мужество в битве и опустился в самые низкие глубины социальной бездны.

Не самым малым тревожным откровением, которое возникло в результате Выставки и сопровождавших ее лекций, было влияние этого зла на нашу коллективную жизнь. Потогонная система воздействовала на общество. Стало ясно, что она не только снижает промышленный стандарт: она является угрозой для общественного блага, истощением ресурсов общества в интересах людей, которые их эксплуатируют. Они обеспечивали резерв невероятно дешевой рабочей силы, которую общество должно было субсидировать за счет местных налогов. Не имея возможности объединяться или сопротивляться, они были придавлены работодателем далеко ниже самых скудных средств к существованию, и задача поддержания их жизни была возложена на общественность. Это было так даже тогда, когда они были трудоустроены; но во многих случаях работа была сезонной и подверженной длительным периодам безработицы. Тогда все их существование зависело от смеси пауперизма и благотворительности, пока не возникал новый спрос на их труд и общественная казна не освобождалась от части задачи по поддержанию их жизни. Короче говоря, стало ясно, что потогонная система означает содержание за счет местных налогов огромной массы низкоквалифицированной рабочей силы, что позволяло эксплуататору успешно конкурировать с высококвалифицированной рабочей силой. Многие жалобы на высокие налоги в Ист-Энде, например, исходили от тех самых фирм, чьи высокие дивиденды фактически выплачивались за счет налогов в виде пособий по бедности недоплачиваемым работникам.

Влияние этого зла на детскую жизнь стало столь же очевидным. Дело было не только в том, что дети жертв потогонной системы были плохо накормлены и плохо одеты. Их заставляли принимать участие в непрекращающейся борьбе за еду. Они тоже становились конкурентами здоровой промышленности и, увеличивая семейную выработку, фактически служили еще большему снижению голодных заработных плат. Ибо в этом социальном болоте нет минимума. Избыток рабочей силы настолько велик, а потребность в еде настолько остра, что тенденция постоянно направлена вниз. Это борьба за хлеб, в которой эксплуататор противопоставляет ужасную нищету одних еще более глубокой нищете других. И в этой борьбе детская жизнь трущоб используется как разменная монета в игре, и новое поколение физически непригодных и социально мертвых людей вырастает, как сорняки, чтобы задушить надежду и усилия будущего.

Наконец, стало ясно, что потогонная система — враг развития промышленности. Она позволяет извлекать из нужд бедных то, что должно извлекаться из высокоразвитых процессов. Она сдерживает естественную эволюцию коммерческих усилий неэкономичным суррогатом. Г-н Сидни Вебб с большой силой излагает этот момент в своей книге «Промышленная демократия», когда говорит:

«Таким образом, мы приходим к неожиданному результату: установление определенных минимальных условий занятости положительно стимулирует изобретение и внедрение новых производственных процессов. Это неоднократно отмечалось противниками профсоюзного движения. Так, Бэббидж в 1832 году подробно описал, как изобретение и внедрение новых методов ковки и сварки стволов ружей было напрямую вызвано совместным требованием лучших условий труда со стороны всех рабочих, занятых в старом процессе. «В этой трудности, — говорит он, — подрядчики прибегли к способу сварки ствола ружья по плану, на который ими был получен патент за несколько лет до этого события. Тогда он не имел такого успеха, чтобы войти в общее употребление, вследствие дешевизны обычного способа сварки ручным трудом, в сочетании с некоторыми другими трудностями, с которыми пришлось столкнуться патентообладателю. Но стимул, вызванный объединением рабочих для повышения заработной платы, побудил его провести несколько испытаний, и он смог внедрить такую легкость сварки стволов ружей с помощью вальцов и такое совершенство в самой работе, что, по всей вероятности, в будущем очень немногие из них будут свариваться ручным трудом».

Глубокое впечатление, произведенное Выставкой, нашло выражение во всеобщем желании действовать. Вопрос, который слышался снова и снова, был: «Что мы можем сделать? Что мы можем сделать?» Это был вопрос, который задала принцесса Уэльская, проходя мимо прилавков, где работники были заняты своими различными формами рабства. Это был вопрос, который продолжал звучать как безнадежный рефрен на протяжении всех шести недель Выставки. Большинство людей приходили с расплывчатыми представлениями о зле и уходили с еще более расплывчатыми представлениями о средстве его исправления. Многие из них, несомненно, были рады забыть об этом контакте с тем другим обездоленным миром, который казался таким тревожным вызовом великолепию и роскоши мира общества. Это был болезненный антракт между утренним посещением магазинов и вечерним походом в театр.

Общее чувство, однако, было не праздным любопытством, а серьезной озабоченностью, и когда Выставка закрылась, возникло ощущение, что однажды пробужденная общественная совесть не должна снова заснуть. Выставка была обращением к индивиду; но весь опыт показал, что добровольные действия со стороны индивида, хотя и достойные и желательные, не смогут устранить это зло. Потребительские лиги работали в этой стране и еще больше в Америке; но они мало сделали для уменьшения огромного объема страданий. Если Выставка должна была принести плоды, то это должно было быть в направлении законодательных действий.

Непосредственным результатом стало создание Лиги борьбы с потогонной системой для обеспечения минимальной заработной платы, а позднее в том же году в Гилдхолле состоялась трехдневная конференция, открытая лорд-мэром и представлявшая два миллиона организованных рабочих. На этой конференции, на которой по различным аспектам этого зла и путям его исправления выступили такие авторитеты, как сэр Чарльз Дильк, лорд Данрейвен, г-н Пембер Ривз, г-н Сидни Вебб, г-н Дж. А. Гобсон, г-н Бернард Уайз, мисс Клементина Блэк и другие, единогласно одобрила программу Лиги, которая была воплощена в законопроекте, находящемся сейчас на рассмотрении парламента. Этот законопроект носит чисто экспериментальный характер. Он основан на принципах системы Советов по заработной плате штата Виктория и применяется только к определенной группе профессий, которые представляют собой лучшее поле для эксперимента, прочно утвердившегося и повсеместно действующего в этой австралийской колонии. Многие авторитеты предпочитают систему Арбитражного суда Нового Южного Уэльса и Новой Зеландии; но трудность на пути принятия этой системы в нашей стране заключается в противодействии профсоюзов. Все согласны с принципом минимальной заработной платы, и Совет по заработной плате был принят как единственное возможное законодательное выражение этого принципа в нашей стране. Насколько можно судить, законопроект предлагает единственное доступное средство от зла, с необходимостью борьбы с которым согласны все.

Здесь нет необходимости подробно аргументировать доводы в пользу принципа минимальной заработной платы. Те, кто интересуется этой темой, найдут их изложенными в выступлениях на Гилдхоллской конференции, опубликованных в виде брошюры Национальной лигой борьбы с потогонной системой (Солсбери-сквер, E.C.). Прошло сорок семь лет с тех пор, как Рёскин шокировал экономистов своего времени, выступив за регулирование заработной платы независимо от спроса на труд.

«Возможно, один из самых любопытных фактов в истории человеческих заблуждений, — сказал он, — это отрицание обычным политическим экономистом возможности такого регулирования заработной платы; в то время как для всего важного и большей части неважного труда на земле заработная плата уже регулируется таким образом».

«Мы не продаем пост премьер-министра на аукционе; и после смерти епископа, каковы бы ни были общие преимущества симонии, мы (пока еще) не предлагаем его епархию священнику, который возьмет на себя епископство по самому низкому контракту. Мы (с изысканной проницательностью политической экономии) действительно продаем офицерские патенты, но не открыто — генеральские должности; заболев, мы не ищем врача, который берет меньше гинеи; будучи втянутыми в тяжбу, мы никогда не думаем о снижении шести шиллингов и восьми пенсов до четырех шиллингов и шести пенсов; попав под дождь, мы не проводим опрос извозчиков, чтобы найти того, кто оценивает свою езду менее чем в шесть пенсов за милю».

Рёскин был должным образом наказан. Издатели закрыли свои журналы для такого революционного учения, а «десять тысяч воробьев» Карлейля прочирикали в одном яростном хоре текущий эквивалент «социализма» и «расточительства».

Сегодня минимальная заработная плата, как и многое другое из учения Рёскина, является общим местом промышленной системы. Ни одно правительство или муниципалитет сегодня не заключает контракт, который не содержал бы оговорку о справедливой заработной плате, составленную независимо от спроса на труд, и каждая здоровая организованная отрасль имеет фиксированную шкалу, которая, правда, зависит от цен, но полностью независима от спроса и предложения рабочей силы. Все учение современной промышленности состоит в том, что дешевый труд — это дорогой труд, и что для успешной конкуренции так же важно иметь хорошо оснащенный человеческий инструмент, как и хорошо оснащенное оборудование.

Возьмем пример хлопчатобумажной промышленности. Шестьдесят лет назад состояние ланкаширской промышленности было плачевным. Она в значительной степени основывалась на потогонном труде, включая труд несчастных маленьких рабов, набранных группами из работных домов и поддерживавших жизнь на овсянке, их жилищем был сарай или амбар на территории предприятия. Сегодня нет отрасли более высокоорганизованной, и нет класса рабочих — во всяком случае, нет класса женщин-работниц — более адекватно оплачиваемого. Профсоюзное движение с его фиксированной заработной платой сделало ланкаширскую хлопчатобумажную промышленность самым удивительным промышленным организмом в мире. Находясь в четырех тысячах миль от своего сырья, в десяти тысячах миль от своего крупнейшего рынка, она все же доминирует в хлопчатобумажной промышленности так же полно, как наша судоходная отрасль, со всеми ее относительными преимуществами в отношении сырья и географического положения, доминирует в судоходной индустрии мира. Не менее важен мир, который это высокое состояние организации принесло в отрасль. Прошло много лет с тех пор, как в Ланкашире был серьезный конфликт.

Одним словом, хлопчатобумажная промышленность добилась этого огромного успеха не потому, что труд дешев, а потому, что труд дорог — и хорош; потому что человеческая машина, поддерживаемая на высочайшем уровне совершенства, является самым производительным инструментом своего рода в мире. Она преуспела, прежде всего, потому, что стандартная заработная плата устранила конкуренцию низкосортного, потогонного труда, который не только порочен сам по себе, но и имеет эффект обесценивания всей валюты промышленности.

А обесценивая валюту промышленности, она снижает общий стандарт общества. Там, где заработная плата низка, там налог на бедных неизбежно высок, и обычный торговец разделяет всеобщее обнищание. Ибо следует помнить, что рабочий класс — это фундамент торговли. Его состояние немедленно отражается на обществе. Деньги, которые они получают, мгновенно возвращаются в виде оплодотворяющего потока бакалейщику, сапожнику и портному. Они получают лишь безнадежные долги и неплатежеспособность от операций эксплуататора, чьи бедные инструменты, к тому же, ложась бременем на общественную казну, еще больше угнетают лавочника.

То, что произошло в хлопчатобумажной промышленности, может быть сопоставлено с опытом других отраслей. Везде, где потогонная система была устранена путем регулирования заработной платы, здоровье отрасли восстанавливалось. Там, где отрасль организована лишь частично, как в зонтичной, обувной или швейной промышленности, здоровая часть страдает от конкуренции тех, чей основной капитал — это страдания неорганизованных бедняков. В качестве иллюстрации этой конкуренции я могу привести следующее сравнение, данное мисс Гертрудой Таквелл на Гилдхоллской конференции.

AMALGAMATED SOCIETY OF TAILORS AND TAILORESSES.

Statement of Prices as Agreed to between this Body and the London Master Tailors’ Association, and of the “Sweated” Rates for Similar Work.

Trade Union. Non-Union.

Making Dress Coat £1. 5s. 6d. to £1. 7s. 6d.

(6d. to 7d. per hour). 10s. to 16s.

(These are prices where middleman is employed —16s. rarely reached.)

Gentleman’s Frock Coat Do. Do.

Dress Vest 8s. to 9s. 3d. 2s. 6d.

Dress Trousers 7s. 3d. to 8s. 5d. 2s. to 4s.

Ladies’ Costume—

Pressing With very little 2½d.

Machining extras) 30s. 9d.

Baisting 7d.

Felling 1¼d.

——1s. 7¾d.

Ladies’ Jackets—

Pressing 1¼d.

Baisting 23s. 3½d.

Machining 4½d.

Felling ½d.

——9¾d.

Девять пенсов с тремя фартингами против двадцати трех шиллингов! Как может честная промышленность конкурировать с этой эксплуатацией плоти и крови, субсидируемой налогоплательщиками? Именно такие ошеломляющие факты побудили Гилдхоллскую конференцию выйти за рамки своих полномочий, приняв поправку, призывающую к запрету надомного труда во всех отраслях и обеспечению помещений для мастерских.

Профсоюзному движению удалось регулировать заработную плату в крупных отраслях, чьи операции могут осуществляться только в больших коллективных масштабах; но одно лишь профсоюзное движение явно не в состоянии уничтожить потогонную систему во многих отраслях, в которых изготовление деталей сдается в подряд и субподряд до тех пор, пока истоки всего этого не обнаруживаются в тусклой, однокомнатной квартире трущоб, где жертва эксплуататора ведет свою трагическую борьбу с голодом.

«Не является ли средством защиты протекционизм?» — вопрос, который часто звучал на лекциях, проводившихся на Выставке. Большинство из нас согласилось бы с г-ном Бернардом Шоу, который, отвечая на такой вопрос, сказал, что был бы готов защитить нашу промышленность от потогонной конкуренции. Но общее действие протекционизма было бы полностью в интересах эксплуататора. Это придало бы новую премию его занятию. И остается фактом, что потогонная система более распространена в протекционистских странах, чем даже в нашей собственной. Именно Берлинская выставка подсказала идею выставки «Дейли Ньюс», и с тех пор в Филадельфии прошла выставка, которая показала, что ужасы потогонной системы в протекционистской Америке заходят даже дальше, чем в Англии со свободной торговлей. И именно три наших протекционистских колонии, осознав социальную угрозу этой торговли страданиями, указали истинный путь реформ. Они поняли, что общество должно защищать не только индивида, но и само себя от торговли, которая является рабством в самой тонкой маскировке и которая не только жестока по отношению к индивиду, но и разрушительна для честной промышленности и губительна для социального здоровья. Политика, которую применила Австралия, остается единственным эффективным средством, найденным для борьбы с этим ужасающим социальным злом. Жертвы не могут защитить себя сами. Они находятся вне досягаемости организации. В своей изоляции и нищете у них нет защиты от набегов бессовестного субподрядчика, который является таким же рабовладельцем, как и любой, кто когда-либо размахивал кнутом на хлопковых полях, рабовладельцем не менее жестоким от того, что его кнут — это голод, а не ремни.

Poor naked wretches, wheresoe’er you are,

How shall your loop’d and window’d raggedness defend you

From seasons such as these? Oh, I have ta’en

Too little care of this.

Только государство может позаботиться о них, защитить их от алчности угнетателя и, защищая их, защитить и себя. Ибо это прежде всего не проблема жалости, а долг перед обществом. Никакое общество не может быть здоровым, если в его основе лежит это неосушенное болото нищеты — болото, которое благотворительность и холодное милосердие Закона о бедных только развивают, и которое может осушить только социальная справедливость.

ЧАСТЬ I ПОТОГОННАЯ СИСТЕМА

ГЛАВА I САМЫЕ БЕДНЫЕ ИЗ ВСЕХ

«Потогонная система» — Общая интерпретация термина — Работа на дому — Некоторые специальные исследования — Характеристики надомной работы — Изготовление спичечных коробков — Процесс — Оплата — История семьи Джарвис — Изготовление рубашек — Некоторые отдельные случаи — Изготовление бумажных пакетов — Некоторые случаи — Некоторые мужчины-надомники — Ракетные мячи — Процесс — Оплата — Здоровье надомных работников — Замужняя женщина и одинокая женщина как надомные работники — Изготовление щеток — Описание миссис Хогг — Зубные щетки — Другие профессии и ставки оплаты — Надомная работа, недоплата и дорогие товары.

Термин «потогонная система», к которому одно время привязывалось понятие субподряда, постепенно стал применяться практически к любому методу работы, при котором работникам крайне мало платят или их крайне перегружают работой; а «эксплуататор» (sweater) означает в наши дни «работодателя, который сокращает заработную плату ниже уровня достойного существования, заставляет своих работников трудиться сверхурочно или принуждает их работать в антисанитарных условиях». Именно в этом широком общем смысле слово будет использоваться на этих страницах; и первая часть этого тома будет посвящена тому, чтобы показать, насколько широко распространена потогонная система во всей сфере британской промышленности.

Вероятно, самых несчастных работников в нашей стране можно найти среди тех, кто трудится в своих собственных бедных домах. Отнюдь не все надомные работы являются потогонными; но фактом является то, что значительная часть надомной работы в этой стране и в других существует исключительно потому, что надомного работника можно довести до самой низкой стадии нищеты. Как пишет проницательный французский наблюдатель:

«Надомная работа, или, по крайней мере, важная часть этой индустрии, находится в странном состоянии, выживая только благодаря своим порокам. Низкая оплата и долгие часы работы являются одними из главных условий ее существования». [1] Исследование условий труда женщин в этой отрасли промышленности — которая, впрочем, отнюдь не ограничивается женщинами — было проведено Женским промышленным советом и опубликовано в 1897 году. [2] Два исследования были также проведены мисс Ирвин в Шотландии от имени Шотландского совета по женским профессиям; а подробности о надомной работе женщин в Бирмингеме приведены в книге «Женский труд и заработная плата». [3] Все эти отчеты демонстрируют почти одни и те же черты: непрерывный труд, высокая степень механической скорости и точности и в то же время самый низкий стандарт мастерства, который только может сойти; прежде всего, жестоко тяжелое бремя, лежащее на плечах женщины, которая пытается быть одновременно матерью, хозяйкой и кормилицей, и которая в обмен на свое бесконечное усердие редко получает достаточно даже для того, чтобы быть должным образом накормленной, и никогда не получает достаточно, чтобы удовлетворить свой собственный весьма скромный стандарт комфорта.

Исследователи Женского промышленного совета лично посетили почти четыреста работников. Пожалуй, самым бедным ремеслом, которое подверглось исследованию, было изготовление спичечных коробков, которое, по крайней мере, последние пятнадцать лет занимало сотни работников только в Ист-Энде. Женщины приносят с фабрики или от посредницы полоски насеченного дерева, пакеты цветной бумаги и наждачной бумаги, а также печатные обертки; они уносят большие, но легкие связки коробок, перевязанные по две дюжины. Внутри их комнат коробки, сделанные, несделанные и полусделанные, покрывают пол и заполняют отсутствие мебели. Я видела комнату, в которой была только старая кровать в самой последней стадии грязи и ветхости, стол и два ящика из еловых досок вместо стульев. Пол и подоконник были розовыми от маджентовых спичечных коробков, в то время как все остальное, включая доски пола, деревянные части комнаты и покрывала кровати, было темно-серого цвета от въевшейся пыли и грязи. На первый взгляд, довольно милое зрелище — видеть, как делается спичечный коробок; одно движение рук сгибает в форму насеченную рамку футляра, другое окружает его готовой проклеенной полоской печатной обертки, которая по долгой практике мгновенно подгоняется без единой складки, затем наждачная или фосфорная бумага, намазанная клеем заранее, прикладывается и прижимается так, что она крепко держится. Большинство работодателей требуют довольно высокого уровня аккуратности и отделки, и читатели, которые пересмотрят свои спичечные коробки, редко найдут складку или свободный угол бумаги. Готовый футляр бросают на пол; длинная узкая полоска, которая должна образовать рамку ящика, кладется на яркую полоску готовой проклеенной бумаги, затем сгибается и соединяется перекрывающимся кусочком бумаги; края бумаги внизу загибаются плоско, готовое вырезанное дно опускается и прижимается, и прежде чем пальцы убираются, они загибают верхние края бумаги внутри верха. Теперь ящик тоже бросают на пол сохнуть. Все это, помимо предварительного намазывания клеем обертки, цветной бумаги и наждачной бумаги, нужно было сделать 144 раза за 2¼ пенса; и даже это еще не все, ибо каждый ящик и футляр нужно подогнать друг к другу, а пакеты перевязать пенькой. И даже тогда работа не закончена, ибо клей нужно приготовить, прежде чем его можно будет использовать, а коробки, когда они готовы, нужно отнести на фабрику. Пусть любой читатель, каким бы ловким он ни был, какой бы проворной ни была его рука, подумает, сколько сотен раз в день он или она могли бы справиться со всеми этими мелкими операциями. Но практика дает скорость, особенно когда она стимулируется риском голодной смерти.

Условия жизни, обеспечиваемые в обмен на этот непрерывный и монотонный труд, таковы, что смерть может показаться предпочтительнее. Бедное жилище — вероятно, уже переполненное — еще больше загромождено спичечными коробками, пара гроссов которых в разобранном виде занимает значительное пространство. Если погода хоть немного влажная, как это часто бывает в Англии даже летом, необходимо поддерживать огонь, иначе клей не высохнет; а за огонь, клей и пеньку нужно платить из кармана работника. Из ее рабочего времени, или из времени ее ребенка-посыльного, также должны быть вычтены время, потерянное на доставку и возвращение работы, и, слишком часто, на ожидание ее, прежде чем она будет выдана. Историю одной семьи, изготавливающей спичечные коробки, которую посетил представитель Женского промышленного совета, можно привести в деталях, поскольку ни один ее член не выжил.

Семья Джарвис состояла из отца, матери и девяти детей. Они жили в переулке длиной около пятидесяти ярдов и очень узком, вход в который осуществлялся через ряд столбов с улицы, идущей на север от Уайтчепел-роуд. Карта «Бедности» г-на Бута показывает его окрашенным в темно-синий цвет, что означает «Очень бедные, случайные заработки. Хроническая нужда». Дома в нем, которых было немного, были и остаются четырехкомнатными коттеджами в два этажа, и семья Джарвис занимала верхний этаж дома № 9. Под ними жил молодой человек с женой и их ребенком, его мать и три сестры; таким образом, шестнадцать человек населяли четыре комнаты. Все эти люди, по-видимому, были трудолюбивыми и уважаемыми. Г-н Джарвис, у которого было слабое здоровье, работал в последнее лето своей жизни на штамповке спичечных коробков и зарабатывал «иногда» 16 шиллингов в неделю. Его жена постоянно работала на изготовлении спичечных коробков, две девочки почти весь день, а два мальчика в свободное от школы время. Путь до фабрики и обратно занимал от часа до полутора часов. В начале зимы 1897 года отец заболел и был вынужден лечь в больницу. Мать и дети остались дома, и совокупный заработок миссис Джарвис и ее четырех юных помощников составлял от 10 пенсов до 1 шиллинга в день. Именно в это время исследователь Женского промышленного совета нанесла свой визит, и она отмечает в кратком пространстве для «Замечаний»: «Этот дом был очень бедным и пустым... Семья часто почти голодает».

Примерно в половине седьмого утра после Рождества — в воскресное утро, когда стоял сильный мороз и был густой туман, молодой человек, живший на первом этаже, проснулся и встал, чтобы приготовить чай для своей жены. Он обнаружил дым в комнате, и когда открыл дверь комнаты, в которой спали его мать и сестры, его встретил выброс дыма. Ему удалось вывести свою семью — в ночных рубашках — он послал соседа вызвать пожарную команду и тщетно пытался, как и сосед по дому, разбудить Джарвисов. Пожарные прибыли в течение нескольких минут — действительно, через три минуты с момента вызова — но дом уже был охвачен пламенем, окна вылетели, а крыша обрушилась. Пожарная машина не могла пройти через столбы у входа во двор, но пока ее везли в обход к задней части, принесли лестницу, и пожарный храбро попытался войти в горящий дом. Но было слишком поздно; все десять уже были мертвы. Считалось, что все они задохнулись еще до первого крика их соседа снизу. Дети, вероятно, ушли из жизни без предупреждения, но мать нашли лежащей на полу с семимесячным ребенком на руках, чье тело было так защищено ее телом, что почти не обгорело. Отец умер на следующий день в больнице, так и не узнав, какая судьба постигла его жену и детей; и их бедные соседи — для которых недели после Рождества самые скудные в году — собрали пожертвования, чтобы оплатить похоронные расходы одиннадцати человек, которые были похоронены вместе.

Во всем, кроме трагически внезапного конца, история семьи Джарвис — это история десятков семей Ист-Энда. В некоторых есть муж с периодической работой; в некоторых мать овдовела; во всех дети, если они есть, помогают; во всех человеческие существа — рабы спичечного коробка. Девять лет, прошедшие с того декабрьского утра, не принесли никаких изменений, если не считать того, что, как бы невероятно это ни казалось, оплата скорее уменьшилась, чем увеличилась, и что недавнее исследование, еще не завершенное, по-видимому, выявляет более высокую долю работников, получающих внешнюю помощь.

Такие изготовители спичечных коробков, если бы они работали по тем же ставкам на фабрике в течение гораздо более коротких часов, разрешенных Фабричным законодательством, зарабатывали бы не меньше, чем сейчас, ибо они больше не тратили бы время на сборку коробка и ящика — из-за чего в настоящее время другой работник также тратит время на то, чтобы снова разделить их, прежде чем их можно будет наполнить — и работодатель платил бы за клей и сушку. Это, действительно, и есть настоящая причина, почему они работают на дому.

Но хотя изготовление спичечных коробков относится к числу самых бедных профессий, есть и другие, лишь немногим лучше. Заработная плата за изготовление рубашек, например, часто чрезвычайно низка и еще больше снижается тем фактом, что надомный работник предоставляет нитки для шитья. Я помню, как семнадцать лет назад видела молодую брошенную жену, которая пыталась содержать себя и двоих маленьких детей, изготавливая рубашки. Это были фланелевые рубашки довольно хорошего качества, и их отдавали ей уже раскроенными. Она не пришивала пуговицы и не делала петли; но, за исключением этих деталей, шила рубашку полностью на машинке и вшивала квадрат подкладки на задней части шеи. Ей платили 1 шиллинг 2 пенса за дюжину, и она сама покупала нитки. Она могла сделать за неделю «пять дюжин без одной»; за что оплата составляла пять шиллингов, восемь пенсов и часть пенни, за вычетом стоимости ниток, машинных игл, масла и, возможно, аренды машинки.

На выставке потогонных отраслей «Дейли Ньюс» можно было увидеть пожилую шотландку, кроящую и шьющую рубашки от первого до последнего стежка, которая была исключительно умным, умелым и трудолюбивым работником. За различные стили рубашек она получала от 9½ пенсов до 1 шиллинга 9½ пенсов за дюжину. «За рубашки, оплачиваемые по 1 шиллингу 9½ пенсов за дюжину, требуется следующая работа: — Сделать и подшить кокетку и нижние планки, вшить четыре клина, подшить полы, прострочить и обработать боковые швы, сделать рукава и вшить их... Рубашки, оплачиваемые по 9 пенсов за дюжину, требуют от нее подшить горловины, обметать две петли для пуговиц, пришить шесть пуговиц и обрезать нитки со всех швов. Рубашки по 1 шиллингу за дюжину имеют два ряда декоративной строчки, шесть петель для пуговиц, восемь пуговиц, четыре шва с перемычками и восемь закрепленных мест». [4]

Лучшие сорта этих рубашек были такими, какие носят не бедные, а состоятельные покупатели.

«Изготовление бумажных пакетов, — говорится в Отчете фабричных инспекторов за 1905 год, — это отрасль, широко распространенная в домах в Глазго, и никакое ремесло не является более беспокойным для дома. Клей, кажется, проникает повсюду, и многие вещи, помимо пакетов, оказываются прочно склеенными вместе. Я посетила двух женщин, которые обычно работали в мастерских, но во время вынужденного периода отсутствия из-за рождения ребенка получили работу в качестве надомниц. Ничто не могло превзойти нищету и убожество, среди которых выполнялась работа. В обоих случаях рабочая комната была также жилой комнатой и спальней, и вся доступная мебель, включая кровать, была покрыта влажными пакетами, сотни из которых пришлось убрать в одном доме, прежде чем мне смогли показать ребенка. Окружающая обстановка была неприятной для изготовления пакетов, предназначенных для хранения выпечки». (стр. 322.) О другой женщине сообщается, что «она лично брала работу до дня рождения своего ребенка и находила груз пакетов, которые приходилось носить вниз и вверх по лестнице, очень тяжелым и утомительным. Эта работа плохо оплачивается. Пакеты, отнюдь не самого маленького размера, делаются за 3–5 пенсов за тысячу, так что это действительно тяжелый вес, который приходится носить ради ежедневного шиллинга». (стр. 320.)

Хотя случаи, приведенные до сих пор, касаются женщин, и хотя самые худшие примеры недоплаты неизменно встречаются среди женщин, не следует полагать, что все надомные работники — женщины. В районах производства гвоздей и цепей многие мужчины, так же как и женщины, работают в кузницах на своих задних дворах; и даже в Лондоне есть довольно небольшое население надомных портных, сапожников и краснодеревщиков, не говоря уже о мужчинах, которые делают игрушки и безделушки различных видов для уличной торговли.

Однажды прошлым летом меня отвели посетить некоторых мужчин, работающих в своих собственных домах, все они находились на очень близком расстоянии. Двое были изготовителями игрушек, двое производили трубки, а другой — клетки для попугаев; один был сапожником, а последний — самым искусным ручным ткачом в Лондоне. Один изготовитель игрушек был занят деревянными обручами с ручками и спицами из бусин для Южной Африки. Он также делал деревянные паровозики, находя все материалы, включая железные колеса, и за них ему платили 22 шиллинга за гросс. Розничная цена — шесть пенсов за штуку. В его мастерской также можно было увидеть привлекательные маленькие фургончики с мешками в них; и лошадок того архаичного типа, у которых бочкообразное тело, прямые ноги и сбруя из красной и синей бумаги. Другой изготовитель игрушек делал маленькие тележки, приспособленные для использования куклами приличного размера. Весь материал находился изготовителем, и цена, получаемая им, варьировалась от 3 шиллингов 3 пенсов до 6 шиллингов 6 пенсов за дюжину, в зависимости от размера. Здесь опять же нужно было предоставлять железные колеса. В обоих этих случаях жена и некоторые другие члены семьи помогали. Трубки грубо формировались вручную, затем прессовались в форме, шов соскабливался до гладкости, а трубки складывались в большие глиняные поддоны и обжигались в печи. Они делаются не на заказ, а продаются изготовителем частным клиентам — обычно владельцам пабов — по 2 шиллинга 6 пенсов или 3 шиллинга за гросс. Изготовитель клеток, больной чахоткой человек, превращает полосы жести и толстую проволоку в куполообразные клетки со скоростью и ловкостью, поразительными для наблюдателя. Я потеряла свою запись о ценах, выплачиваемых за эту искусную работу, но я знаю, что они были ужасно низкими. Пожилой сапожник и его жена — интересные, умные люди — были полны семейных забот и любопытных промышленных воспоминаний. Они сейчас на сухом берегу, так сказать, на фут или два выше глубоких вод безнадежной борьбы, в которые были погружены Джарвисы, их соседи. Ткач был выжившим из другого периода и ребенком другой расы. Лицо и имя одинаково провозглашают его потомком гугенотов; и он не только ткач шелка, но и один из очень, очень немногих ручных ткачей бархата, оставшихся в нашей стране. Коронационная мантия короля Эдуарда — возможно, самый лучший бархат, когда-либо сотканный, — была его ручной работой.

Более того, остался еще небольшой остаток старого шелкоткацкого ремесла, которое пришло в Спиталфилдс и Бетнал-Грин, когда Людовик XIV был так плохо осведомлен, что отменил Нантский эдикт. Примеры мужа и жены, работающих вместе на дому, появляются в Отчете фабричных инспекторов. «Муж и жена с двумя детьми занимают только одну комнату. Жена ткет, в то время как ее муж занят «отделкой» парусиновых ботинок в той же комнате». «Муж, жена и шестеро детей занимают рабочую комнату (в которой находятся два ткацких станка) и чердак». «В ткацкой комнате есть три низкие кровати под станками, на которых спят трое взрослых. Они не могут сидеть прямо в постели, так как ударяются и повреждают основу». (стр. 322.)

Ракетные мячи — это товары, покупаемые в основном людьми в процветающих обстоятельствах, немногие из которых желали бы, чтобы женщины, занятые изготовлением их инструментов для игры, получали меньше прожиточного минимума. Тем не менее, ставки оплаты таковы, что, вероятно, ни один обтяжчик ракетных мячей никогда не существовал без помощи из других источников. Сердцевины или центры этих мячей сделаны из лоскутов тряпок, сильно спрессованных и покрытых прядями шерсти. Они готовятся на фабрике, но обтяжка выполняется женщинами, работающими на дому. Обтяжчик получает гросс сердцевин вместе с гроссом квадратов белой кожи и мотком или мотками специальной нити. Квадраты кожи должны быть увлажнены между влажными тканями. Положив один из этих влажных квадратов на левую ладонь, работница помещает на него сердцевину, «натягивает кожу плотно поверх нее, срезает острыми ножницами любую лишнюю кожу и сшивает аккуратными регулярными стежками края в местах их соединения. Пока мяч еще влажный, его нужно скатать, чтобы сгладить любой выступ шва. Это скатывание лучше всего осуществляется между двумя мраморными плитами, верхняя из которых должна быть лишь немного больше мяча. Необходимо значительное давление, но в руках опытной работницы процесс этот быстрый. Эти мраморные плиты не предоставляются работодателем, и многие женщины катают свои мячи между двумя тарелками; чтобы сделать это, требуется немного больше времени, потому что тарелка не выдержит такого давления, как плита. Ножницы также должны быть предоставлены и содержаться в остроте самим работником». За обтяжку гросса мячей самого маленького размера (продаваемых в розницу по 2 или 3 пенса) обычная оплата составляет 2 шиллинга за гросс; но есть один процветающий работодатель, который до сих пор платит только 1 шиллинг 10 пенсов. Работая стабильно по одиннадцать-двенадцать часов в день, одна превосходная молодая женщина, известная мне, которая обтягивала мячи до своего замужества, зарабатывала около 5 шиллингов в неделю. Она была быстрой и умелой, но явно плохо накормленной, и случайное растяжение, от которого девушка в хорошем здоровье быстро бы оправилась, развилось в ее случае в язву, вследствие, как сказал врач, который ее осматривал, ее анемичного состояния.

Плохое здоровье, действительно, является хроническим состоянием женщины-надомницы. Она пропускает ту регулярную ежедневную поездку до места работы и обратно, которая обеспечивает фабричному работнику по крайней мере ежедневную дозу воздуха и упражнений; и она также пропускает тот элемент смены обстановки и разнообразного человеческого общения, который способствует здоровью и счастью. Если она зависит от собственных усилий, она неизбежно будет плохо накормлена и плохо одета; и это, вероятно, одна из причин того факта, отмеченного как исследователями Женского промышленного совета, так и мисс Ирвин, что женщина, которая обеспечивает себя сама, часто зарабатывает меньше, даже при тех же ставках оплаты, чем женщина, которая удачно вышла замуж. Полуголодное и апатичное человеческое существо не может поддерживать высокую производительность труда; и даже внешняя помощь, которая является столь частым фактором в доходе овдовевшей или одинокой надомной работницы, редко бывает достаточной, чтобы поддерживать ее в состоянии, лучшем, чем полуголодное. Ее работа становится, как и она сама, все хуже и хуже; и работодатель после этого заявляет, что она не стоит больше своей низкой цены. С национальной точки зрения было бы выгоднее спасти человеческую машину от перехода в то состояние неисправности, в котором она перестает быть прибыльной.

Зубные щетки, опять же, — это товары, покупаемые богатыми даже чаще, чем бедными, так же как и бытовые щетки всех видов. О производстве щеток в 1897 году написала покойная миссис Хогг, [5] и, будучи все еще применимой, эта статья была напечатана в Справочнике выставки потогонных отраслей. «Щетки выдаются дюжинами, уже просверленными, а работнику предоставляется волокно или щетина, в зависимости от случая. Их работа состоит в выборе маленьких пучков щетины из кучи, закреплении их надежно в центре проволокой, а затем, резким рывком о край стола, протягивании их через отверстие. Они удерживаются в нужном положении проволокой на задней стороне щетки, и каждый ряд щетины подравнивается большими ножницами, закрепленными в настольных тисках. Пальцы, хотя и защищенные кожаным щитком, часто сильно режутся при соскальзывании проволоки, а постоянный рывок при протягивании вызывает напряжение в груди. Все женщины жалуются на это. Более серьезные несчастные случаи иногда происходят от ножниц, которыми трудно манипулировать, и которые часто не по силам этим истощенным, недоедающим работникам. Материалы, за исключением сажи для окрашивания задних сторон щеток, предоставляются магазином. Поскольку сажа стоит денег, а копоть можно получить бесплатно, смесь копоти и воды часто используется как заменитель более дорогого пигмента. Но ножницы — это серьезные расходы, стоящие от 18 шиллингов до 1 фунта стерлингов и требующие постоянной заточки. Многие из тех, кто протягивает щетину, никогда не имея капитала, чтобы купить их, или будучи вынужденными голодом «заложить их», вынуждены делать подравнивание в магазине, ценой ужасной траты времени и несправедливых и капризных вычетов из цены, данной за работу. Вычеты также делаются за недостачу волокна или отходов щетины, где их нужно возвращать в магазин. Материал взвешивается при выдаче и при приеме. Подсчитано, что если материал весил столько-то, то обрезки или отходы должны весить столько-то; но работнику никогда не говорят, сколько именно, и у него нет средств проверить расчет; однако, если количество меньше, она либо «получает расчет», либо должна платить за недостачу. Ставка оплаты варьируется в зависимости от количества отверстий и качества щетки, щетина всегда требует более высокой ставки, чем волокно. Грубые волокнистые щетки для чистки приносят от 3½ пенсов до 1 шиллинга за дюжину. Одна женщина будет делать щетки со 145 отверстиями за 10 пенсов, в то время как другая получит 9 пенсов за щетки только со 100 отверстиями. Нет единообразия в оплате; все зависит, говорят они вам, от магазина, на который вы работаете... Те, кто работает с волокном, редко зарабатывают больше 7–8 шиллингов за неделю из семидесяти двух часов. Принимая во внимание различные препятствия и помехи, которым они подвержены, и время, потраченное впустую в магазине, 6 шиллингов справедливо представляли бы средний заработок в течение сезона, когда хозяевам удобно держать их регулярно занятыми... Только увидев дома тех, кто работает с волокном, можно осознать все, что подразумевается под ведением ремесла и пародией на семейную жизнь в одной комнате, или нищету этих жизней бесконечного труда, где трагедия, которая продолжается, так гораздо более жалка, чем трагедия, в которой смерть приносит отдых от труда».

Зубные щетки, которых, по оценкам, работник может сделать четыре в час, оплачиваются по ставке 4 пенса за дюжину, а лучшие щетки для волос — по 2 пенса за штуку, или ¾ пенса за 100 отверстий.

Эти примеры можно умножить стократно. Изготовители блузок (получающие от 1 шиллинга 6 пенсов за дюжину), изготовители нижнего белья, отделочники брюк (от 2½ пенсов за пару), изготовители мешков (по 8 или 9 пенсов за «партию» из 12, 15 или 18 штук), изготовители коробок для обуви (по 1 шиллингу 4 пенса за гросс), коробок для мыла и коробок для гвоздей, изготовители детской одежды и детской обуви, отделочники шерстяных перчаток, изготовители кисточек, обтяжчики зонтов, изготовители искусственных цветов, кузнецы цепей и забивальщики гвоздей, кардовщики пуговиц (по 3 шиллинга за 100 гроссов) и крючков и петель (по 8 и 9 пенсов за 24 гросса), сборщики английских булавок (по 1 шиллингу 6 пенсов за 100 гроссов) — все они заняты среди нас час за часом, день за днем, семь дней в неделю, и получают взамен вознаграждение в диапазоне от ¾ пенса до 2 пенсов в час. Их работа, в той или иной форме, входит в каждый дом в этой стране. Наш картофель и наша мука перевозятся в мешках, хотя, возможно, и не к нашим дверям; наши яйца продаются нам в картонных коробках; наша одежда застегивается на пуговицы или крючки — или, возможно, на английские булавки; воротник и галстук джентльмена и пояс леди, вероятно, могут быть ручной работой какой-нибудь полуголодной надомной работницы, чья жизнь сокращается из-за ее нищеты. Только невежество может льстить себе — как, действительно, невежество любит делать — идеей, что никто, кроме дешевых товаров или дешевых магазинов, не запятнан потогонной системой. Любому человеку, склонному к такому мнению, рекомендуется постоять у задних дверей ведущих магазинов вскоре после их открытия утром или прямо перед их закрытием вечером и понаблюдать за скрытными фигурами, которые проходят туда и обратно с узлами. Пятно повсюду; нет жителя в этой стране, как бы хорошо он ни был намерен, который может с уверенностью заявить, что у него нет доли в этом угнетении самых бедных и самых беспомощных среди его соотечественников.

ГЛАВА II. РАБОЧИЕ НА ФАБРИКАХ И В МАСТЕРСКИХ

В чем положение фабричных рабочих лучше, чем надомников — Жизнь на пять-десять шиллингов в неделю — Здоровье — Вспомогательные процессы — Бумажные пакеты — Упаковщики — Случай с работницей, наполняющей пакеты какао — Случай с работницей, наполняющей патроны — Работницы, наполняющие банки с джемом — Платежные ведомости кондитеров — Наблюдения неискушенного наблюдателя — Периоды простоя — Длинные рабочие часы — Отдельные случаи — «Экстренные» процессы — Неудобства — Отдельные случаи — Опасность пожара — Отравление свинцом — Примеры — Умывальные принадлежности — Крайности температуры — Штрафы и вычеты — Различные взгляды двух работодателей на штрафы — «Заработала слишком много» — Резюме.

Более бедные слои рабочих на фабриках и в мастерских в финансовом отношении немногим лучше — если вообще лучше — чем беднейшие из надомников; однако у них есть некоторые другие преимущества. Их рабочее время и условия труда в некоторой степени регулируются, и в их жизнь проникает хотя бы доля перемен и разнообразия. Но и для них существование — это тяжелая битва. При заработной плате от пяти до десяти шиллингов в неделю жизнь не может не быть узкой и скудной. Еда, одежда и жилье должны быть самыми дешевыми; проезд на омнибусе, газета за полпенни, почтовая марка за пенни — это роскошь, которую позволяют себе только нерасчетливые; а хорошее здоровье, каким его знают представители среднего класса, — это сокровище, которым редко удается насладиться. И действительно, нет факта, который более болезненно навязывался бы наблюдателю из среднего класса, близко знакомящемуся с низкооплачиваемыми рабочими, чем частота, с которой они поддаются недугам, считающимся в кругу самого наблюдателя пустяковыми. Многие девушки наносят себе непоправимый вред, выходя на работу, когда они серьезно больны. Остаться дома означает потерю заработка, а возможно, и потерю работы, поэтому они держатся до последнего вздоха.

Многие из наименее оплачиваемых рабочих заняты в различных процессах, способствующих купле-продаже, а не в самом производстве. Бумажные пакеты, в которые вежливый продавец так услужливо складывает наши мелкие покупки, номинально предоставляются нам бесплатно, но закупаются лавочником в огромных количествах по очень низкой цене, а их реальная стоимость оплачивается плотью и кровью женщин, которые их изготавливают. Некоторые из этих женщин, как следует из предыдущей главы, работают на дому; некоторые, возможно, в хорошо оборудованных мастерских, но многие, как справедливо отмечают женщины-фабричные инспекторы, «в мастерских самого низкого типа, плохо освещенных, проветриваемых и отапливаемых». К этим условиям, несомненно, по крайней мере частично, относятся слабые, воспаленные глаза, так часто встречающиеся у работниц. Сами работницы приписывают это напряжению, связанному с пересчетом пакетов». Это замечание показывает нам, что простой и экономящий время способ взвешивания вместо подсчета (который применяется для таких ценных товаров, как товары Королевского монетного двора) на фабриках бумажных пакетов не используется. Упаковка различного рода занимает огромное количество женщин и девушек, большинство из которых получают низкую плату, по дюжинам или гроссам, а некоторые достигают почти невероятной быстроты. Ни один мастер в мире не может подгонять так сильно, как собственная низкая заработная плата подгоняет сдельщицу, которой приходится содержать себя и, довольно часто, помогать содержать родственников. Самая изможденная девушка, которую я когда-либо видела, была занята не более тяжелой задачей, чем упаковка какао. Мое внимание к ней в комнате, полной девушек, было привлечено ее ужасающим видом. Ей могло быть восемнадцать или девятнадцать лет; она была абсолютно бесцветной, и, хотя на ней не было признаков какой-либо конкретной болезни, она казалась буквально измученной до смерти. Она сидела изо дня в день, насыпая порошковое какао в готовые квадратные бумажные пакеты, у которых затем загибала верхушки и наклеивала обертки. Она получала полпенни за каждый гросс. За неделю, предшествовавшую той, в которую я ее видела, она заработала 7 шиллингов. Каждый шиллинг представлял собой 24 гросса пакетов; следовательно, за неделю она наполнила, сложила и наклеила 188 гроссов, или 21 792 пакета. Ее мать, которая присутствовала при этом, сказала, что эта гонка убивает ее и что она должна уйти. Какао было известного в свое время бренда и продавалось в хороших магазинах, но фирма, полагаю, теперь исчезла. Хотелось бы, чтобы ее методы исчезли вместе с ней.

Упаковщицы чая и работницы, наполняющие банки с джемом, часто получают едва ли большую заработную плату. Девушкам, которых я знала лично, платили по следующим ставкам за наполнение банок кипящим джемом или мармеладом: банки по 1 фунту (в четырех лотках по тридцать шесть банок) — 2 пенса за гросс; банки по 2 фунта (в шести лотках по двадцать четыре банки) или по 3 фунта (в девяти лотках по шестнадцать банок) — 2,5 пенса за гросс. Две девушки работали вместе, и, по расчетам моего информатора, пара могла наполнить гросс банок самого большого размера примерно за полчаса. Это довело бы заработок каждой до сравнительно великолепной цифры в 2,5 пенса в час, или более 11 шиллингов в неделю. На некоторых фабриках эти тяжелые лотки девушкам приходится поднимать и складывать в штабеля, при этом вес банок добавляется к весу содержимого.

Несколько лет назад мне посчастливилось получить в свое распоряжение ряд «платежных ведомостей», показывающих заработную плату, полученную за две последовательные недели девушками, работавшими на крупной лондонской кондитерской фабрике. За первую неделю у меня было 107 ведомостей; за вторую — 98. Пять ведомостей в первую неделю и десять во вторую были исключены из моего расчета как, вероятно, не представляющие полную рабочую неделю; в каждой из них итоговая сумма была ниже 4 шиллингов. Самая высокая чистая выплата (был вычет в пользу обязательного больничного клуба) составила в первую неделю 15 шиллингов 9,5 пенса; во вторую — 16 шиллингов 1,5 пенса. Девушки, получавшие эту заработную плату (обе были мне хорошо известны), были достойными молодыми женщинами в возрасте от 22 до 25 лет; обе помогали содержать овдовевших матерей с младшими детьми. В первую неделю было 20 девушек, а во вторую — 24, которые получали от 10 до 16 шиллингов, и большинство из них были гораздо ближе к нижней, чем к верхней цифре. В первую неделю 78, а во вторую — 64 получили от 5 до 10 шиллингов (57 из 78 и 49 из 64 зарабатывали менее 8 шиллингов); в то время как в первую неделю 9, а во вторую — 10 получили от 4 до 5 шиллингов. Таким образом, две трети из всех 190 ведомостей (исключая 15, которые показали получение менее 4 шиллингов) свидетельствовали о чистой недельной заработной плате менее 10 шиллингов — в среднем чуть более 7 шиллингов 6 пенсов в неделю. И все же неопытного исследователя так легко ввести в заблуждение, что одна дама опубликовала отчет об этой самой фабрике, в котором она уверяла публику в заработной плате, «постоянно растущей до 18 шиллингов в неделю», и заявляла, что девушка, «если она в конечном итоге станет сдельщицей, может зарабатывать до 24–25 шиллингов в неделю». Эта дама, очевидно, не знала, что сдельная работа — это не состояние, «достигаемое в конечном итоге», а обычная система на всем предприятии. Почти все — вероятно, даже каждая — из этих 190 платежных ведомостей представляли заработную плату за сдельную работу. На основе этой иллюзорной заработной платы в 24 шиллинга и выше автор перешла к сравнению оплаты труда кондитеров с оплатой труда учительниц средней школы, забыв, однако, сравнить часы работы школы с часами работы фабрики или вычесть те периоды простоя, которым кондитерская промышленность так печально подвержена. Более того, учительница средней школы работает сорок недель в году и получает годовое жалованье; работница кондитерской фабрики часто работает менее сорока недель в году, и, поскольку ей платят понедельно, ее пустые недели являются пустыми для ее бюджета, так что даже если бы она зарабатывала 1 фунт в неделю (чего она не делает), она не заработала бы 52 фунта в год. Сезонность — это слово настолько полезно, что его необходимо признать, — хотя она ложится на фабричную работницу на одну степень менее тяжело, чем на надомницу, для нее тоже является страшным злом. Длительные «периоды простоя» портного или портнихи с Вест-Энда сокращают заработную плату, которая выглядит внушительно в платежной ведомости за май или июнь, до очень скудного годового дохода; и многие портнихи с Вест-Энда, которые работали сверхурочно — зачастую без дополнительной оплаты — в течение долгих жарких вечеров лондонского сезона, обнаруживают себя в январе или феврале дрожащими, без работы и без оплаты, у своего собственного пустого камина.