«Речи с подсудимой скамьи: Протесты ирландского патриотизма»

Его провели по коридорам, соединявшимся с прилегающей тюрьмой, и препроводили в темную и узкую камеру, в которой, впрочем, он пробыл всего несколько часов. В четыре часа вечера того же дня — 27 мая 1848 года — тюремный фургон, сопровождаемый крупным отрядом конной полиции и драгун с обнаженными саблями, подъехал к тюремным воротам. Ворота открылись, и вышел Джон Митчел — в кандалах. Тяжелая цепь была прикреплена к его правой ноге с помощью кандального кольца на лодыжке; другой конец должен был быть прикреплен к левой ноге, но так как у тюремщиков не было времени завершить соединение, когда пришел приказ о переводе заключенного, они велели ему нести его в руке, и в таком виде, с железной гирляндой от руки до ноги, он прошел из тюрьмы на улицу, повторяя, возможно, про себя слова, произнесенные Вулфом Тоном при не менее схожих обстоятельствах: «За дело, которое я принял, я горжусь носить эти цепи больше, чем если бы был украшен орденом Подвязки Англии». Четыре или пять полицейских инспекторов помогли ему сесть в фургон, дверь за ним закрылась, эскорту был дан приказ, и кавалькада помчалась в грохочущем темпе к Норт-Уоллу, где правительственный пароход «Шируотер» стоял с разведенными парами, готовый принять его. Он взобрался по бортовому трапу парохода с некоторой помощью; когда он достиг палубы, цепи запутались у него в ногах, и он упал вперед. Едва он снова встал на ноги, как колеса парохода забили по воде, и судно начало отходить от берегов того «Острова Судьбы», который он так любил и вид которого с тех пор никогда больше не радовал глаз Джона Митчела.

История дальнейшей жизни мистера Митчела, которая была полна событий, не совсем входит в рамки этой работы. Достаточно сказать, что 1 июня 1848 года он был помещен на борт военного корабля «Скордж», который затем отплыл на Бермудские острова. Там мистер Митчел содержался на борту штрафного судна, или «плавучей тюрьмы», до 22 апреля 1849 года, когда его перевели на корабль «Нептун», следовавший из Англии к мысу Доброй Надежды, куда он вез партию британских каторжников. Этих каторжников колонисты на Мысе отказались принять в свою страну, и между ними и командиром «Нептуна», который хотел высадить свой груз согласно инструкциям, завязалась долгая борьба. Колонисты были готовы сделать исключение в случае с мистером Митчелом, но морской офицер не мог и помыслить о каком-либо компромиссе в этом вопросе. Конец спора состоял в том, что судно с грузом каторжников на борту отплыло 19 февраля 1850 года на Землю Ван-Димена, куда прибыло 7 апреля того же года. В качестве компенсации за лишения, которые они перенесли из-за своего задержания на Мысе, правительство предоставило условное помилование всем уголовным преступникам по их прибытии в Хобарт. Их освободили при условии, что они не вернутся в «Соединенное Королевство». С мистером Митчелом и другими политическими заключенными обошлись менее милосердно. Лишь в 1854 году подобная степень свободы была предоставлена этим джентльменам. За несколько месяцев до прибытия мистера Митчела в Хобарт его друзья Уильям Смит О'Брайен, Джон Мартин, Томас Ф. Мигер, Кевин Айзод О'Доэрти, Теренс Беллью Макманус и Патрик О'Донохью прибыли в то же место, чтобы отбывать различные сроки ссылки, к которым они были приговорены. Все, кроме мистера О'Брайена, который отказался идти на эти условия, в то время находились на поруках, живя, однако, в отдельных и ограниченных округах, причем ни двое из них не находились ближе тридцати или сорока миль друг от друга. По высадке с «Нептуна» мистеру Митчелу, ввиду слабого состояния его здоровья, было разрешено проживать с мистером Мартином в округе Ботвелл.

Летом 1853 года ряд ирландских джентльменов в Америке предприняли меры для освобождения одного или нескольких ирландских патриотов с Земли Ван-Димена, и мистер П. Дж. Смит отплыл из Нью-Йорка с этой патриотической миссией. По прибытии на Землю Ван-Димена власти, которые, по-видимому, подозревали его в чем-то, поместили его под арест, из-под которого он был освобожден после трехдневного задержания. Друзьям вскоре удалось встретиться и прийти к пониманию относительно плана своих будущих действий, в соответствии с которым мистер Митчел написал следующее письмо губернатору острова:

«Ботвелл, 8 июня 1853 г.

СЭР — Настоящим я отказываюсь от «сравнительной свободы», называемой «билетом на отпуск», и отзываю свое честное слово. Я немедленно явлюсь к мировому судье Ботвелла в его полицейский участок, покажу ему это письмо и предложу взять меня под стражу. Я, сэр, ваш покорный слуга,

«ДЖОН МИТЧЕЛ».

На следующий день, 9 июня, мистер Митчел и мистер Смит отправились в полицейский участок, увидели магистрата с его сопровождающими констеблями; вручили ему письмо, подождали, пока он прочтет его содержание, обратились к нему с устным заявлением того же содержания, и, пока он казался парализованным изумлением и не знал, что делать, приложили руки к шляпам и покинули участок. Погоня за ними была тщетной, так как, покинув присутствие его милости, они оседлали пару резвых скакунов; но лишь шесть недель спустя им удалось найти судно и покинуть остров. 12 октября 1853 года мистер Митчел благополучно высадился в Калифорнии — к огромной радости своих соотечественников по всем американским штатам, которые отпраздновали это событие множеством радостных банкетов.

С тех пор мистер Митчел занимался в основном прессой. Он основал «Ситизен» в Нью-Йорке, а впоследствии, в Ноксвилле, штат Теннесси, — «Саутерн Ситизен». Будучи редактором «Ричмонд Экзаминер» во время Гражданской войны в Америке, он умело поддерживал дело Юга, которому дал еще более твердое обязательство своей преданности, пожертвовав службой и жизнями двух своих храбрых сыновей. Один из этих джентльменов, мистер Уильям Митчел, был убит в битве при Геттисберге; другой, капитан Джон Митчел, которому было поручено командование важной позицией форта Самтер, был застрелен на парапете этого укрепления 19 июля 1864 года. Вскоре после окончания войны мистер Джон Митчел был взят в плен федеральным правительством; но после нескольких месяцев заключения его освобождение было приказано президентом Джонсоном, действовавшим по ходатайству большой и влиятельной делегации ирландцев. В конце 1867 года, снова обратившись к прессе, он основал «Айриш Ситизен» в Нью-Йорке, и в этом журнале, на момент написания этих строк, он продолжает владеть своим разящим пером в защиту ирландского дела. Этому делу, через все течение времени, смену мест и превратностей судьбы, которые он познал, его сердце осталось вечно верным. Он много пострадал за него; молитва о том, чтобы он дожил до его торжества, находит отклик в сердцах всех его соотечественников.

Мы писали о мистере Митчеле только в связи с его политической карьерой; но мы можем, не вторгаясь ни в коей мере в область частной жизни, предоставить некоторые дополнительные и достоверные сведения, которые будут интересны ирландским читателям. Выдающийся герой наших мемуаров родился в Камнише, близ Дангивена, в графстве Дерри, 3 ноября 1815 года. Его отцом был преподобный Джон Митчел, в то время пресвитерианский священник Дангивена, и к тому же хороший патриот, будучи — как мы узнаем из заявления, случайно сделанного мистером Митчелом в Консилиэйшн-холле — одним из «Объединенных ирландцев» 1798 года. Девичья фамилия его матери, которая также происходила из пресвитерианской семьи графства Дерри, была Мэри Хаслитт. В Ньюри, куда преподобный мистер Митчел переехал в 1823 году и где продолжал жить до своей смерти в 1843 году, юного Джона Митчела отправили в школу доктора Дэвида Хендерсона, из которой он поступил в Тринити-колледж в Дублине около 1830 или 1831 года. Он не жил в колледже, но сдавал сессии, приезжая из сельской местности для посещения ежеквартальных экзаменов. Хотя он не отличился в своем курсе обучения в колледже и не уделял книгам, предписанным для его занятий, больше внимания, чем казалось необходимым для достойной сдачи экзаменов, Джон Митчел был известен своим близким друзьям как прекрасный ученый, обладающий редкими способностями. Еще будучи студентом колледжа, он был отдан в ученики к адвокату в Ньюри. До завершения своего ученичества, в 1835 году, он женился на Джейн Вернер, молодой леди необычайной красоты, которой в то время было всего шестнадцать лет, дочери капитана Джеймса Вернера. Вскоре после женитьбы он вступил в партнерство по своей профессии и, в соответствии с достигнутыми договоренностями, переехал жить в Банбридж, город в десяти милях к северу от Ньюри, где продолжал практиковать в качестве адвоката до смерти Томаса Дэвиса в 1845 году. Он был периодическим автором «Нейшн» почти с момента ее основания; ее редакторы сразу признали его блестящие литературные способности, и когда был задуман «Библиотека Ирландии», они настояли, чтобы он написал один из томов, предложив в качестве темы «Жизнь Хью О'Нила». Как умело он выполнил эту задачу, известно его соотечественникам, которые справедливо считают этот том одним из самых ценных во всей серии. Когда смерть унесла любезного и одаренного Томаса Дэвиса с поприща его трудов, мистер Даффи пригласил Джона Митчела, как человека, наиболее достойного из всех в Ирландии, занять его место. Мистер Митчел расценил это приглашение как зов своей страны. Он оставил свою профессиональную деятельность в Банбридже, переехал с женой и семьей в Дублин и, вложив туда всю душу, боролся до того дня, когда, закованного в британские цепи, «враг» увез его из Ирландии.

ДЖОН МАРТИН.

Когда закон совершил свое преступление и приговор государственному преступнику был вынесен Джону Митчелу, в группе, которая теснилась вокруг него на подсудимой скамье и вторила заверениям, которые он бросил как последний вызов своим врагам, стоял вдумчивый, хрупкий на вид, но решительный молодой ирландец, чей голос, возможно, не был самым громким из тех, что звучали там, но чье сердце билось в ответ на его слова и для которого последнее послание непоколебимого бунтаря обладало смыслом и значением, придавшими ему силу особого откровения. «Пообещай за меня, Митчел», — взывали они, но ему не нужно было присоединяться к этой просьбе; ему не нужно было намекать мистеру Митчелу о своей готовности продолжить дело, которое так смело начал этот бесстрашный патриот. Накануне, сидя с заключенным в его мрачной камере, Джон Мартин из Лохорна решил, какой курс он выберет в случае подавления «Юнайтед Айришмен» и ссылки его редактора. Он начнет преемника этого журнала и займет место своего дорогого друга на посту опасности. Это было благородное решение, принятое обдуманно, и решительно и верно оно было исполнено. Никто не может прочитать историю этого дерзкого поступка и жизни самопожертвования, последовавшей за ним, и не согласиться с нами, что пока память о Тоне, Эммете и Расселе чтится в Ирландии, имя Джона Мартина не должно быть забыто.

Через несколько дней после той памятной сцены в здании суда на Грин-стрит Джон Мартин покинул свой уютный дом и зеленые склоны Лохорна, расстался с друзьями, которых любил, и родственниками, которые боготворили его, и вступил на бурную стезю национального лидера и журналиста в то время, когда отстаивать принципы национальности означало навлечь на себя свирепую враждебность правительства, чья жажда мести была лишь раззадорена ссылкой Джона Митчела. Он знал, на какую опасность идет; он знал, что путь, на который он вступил, ведет к страданиям и краху; он встал в брешь, из которой был выброшен Митчел, с полным осознанием опасностей ситуации; но непоколебимо и без колебаний, как мученик идет на смерть, он бросился в редеющие ряды лидеров-патриотов; и когда событие, которое он предвидел, наступило, и тюремные ворота открылись, чтобы принять его — тогда, тоже, посреди унижений и лишений — он проявил невозмутимую твердость и презрение к физическим страданиям, что показало, насколько бессильно преследование подавить дух, поддерживаемый самосознанием правоты.

Его история до осуждения его друга и товарища по школе Джона Митчела, если она и не включает событий общественного значения, обладает для нас всем интересом, который привязан к ранней жизни хорошего и замечательного человека. Джон Мартин родился в Лохорне, в лордстве Ньюри, графство Даун, 8 сентября 1812 года; будучи старшим сыном Сэмюэля Мартина и Джейн Харшоу, уроженцев той местности и членов пресвитерианских семей, обосновавшихся там на протяжении многих поколений. Примерно во время его рождения отец купил в полную собственность большую ферму, которую ранее арендовал, и так как двое его дядей сделали аналогичные вложения, семья стала владельцами земельного участка, на котором жила. Мистер Сэмюэль Мартин, умерший в 1831 году, уделял внимание как управлению льняным бизнесом — отраслью промышленности, которой семья частично занималась на протяжении нескольких поколений, — так и заботе о своей земле. Его семья состояла из девяти детей, из которых Джон Мартин — герой нашего очерка — был вторым по счету. Принципы его семьи, если нельзя было сказать, что они обладают оттенком национальности, были, по крайней мере, либеральными и терпимыми. В 98-м году Мартины из Лохорна были суровыми противниками «Объединенных ирландцев»; но в 82-м его отец и дяди были зачислены в ряды добровольцев, и Акт об Унии был ими встречен как национальное бедствие. Именно от своей доброй матери, леди с утонченным вкусом и замечательной умственной культурой, юный Джон унаследовал склонность к литературным занятиям и усвоил максимы справедливости и равенства, которыми руководствовался всю жизнь. Он быстро отбросил предрассудки против католической эмансипации, которые были не совсем чужды его семье и которые даже находили некоторую поддержку у него самого в бездумные дни детства. Естественная склонность его ума, однако, была так же верна принципам справедливости, как стрелка компаса к полюсу, и тихий упрек, который однажды сорвался с уст его дяди: «Что! Джон, разве ты не дал бы своим соотечественникам-католикам те же права, которыми пользуешься сам?», заставив его впервые задуматься над этим предметом, вскоре сформировал у него мнения, более согласующиеся с либерализмом и честной игрой.

Когда юному Мартину было около двенадцати лет, его отправили в школу доктора Хендерсона в Ньюри, где он впервые познакомился с Джоном Митчелом, который тогда посещал то же учебное заведение в качестве приходящего ученика. Далее мы находим Джона Мартина экстерном Тринити-колледжа, и через год после смерти отца он получил степень по гуманитарным наукам. Ему было теперь двадцать лет, и до этого времени он много страдал от конституционного недуга, будучи с младенчества подвержен приступам спазматической астмы. Как ни странно, болезнь, которая беспокоила его с часто повторяющимися интервалами дома, редко нападала на него, когда он был вдали от Лохорна, и отчасти с целью избежать ее он поселился в Дублине в 1833 году и посвятил себя изучению медицины. Он никогда не помышлял зарабатывать на жизнь этой профессией, но жаждал возможности облегчить страдания страждущих бедняков. Воздух прозекторской, однако, был слишком тяжел для тонкой нервной организации Мартина; доброе ободрение его сокурсников не смогло побудить его вдохнуть ее зловонную атмосферу второй раз, и он был вынужден довольствоваться теоретическим знанием профессии. Благодаря прилежному изучению и с помощью лекций, анатомических таблиц и т. д. ему удалось преодолеть трудность; и он получил почти все сертификаты, необходимые для получения медицинской степени, когда в 1835 году был отозван в Лохорн смертью своего дяди Джона, чей дом и земли он унаследовал.

В течение четырех лет после этого он жил в Лохорне, выполняя обязанности сельского джентльмена, как они редко выполняются в Ирландии, и завоевывая любовь всех классов, но особенно бедняков, своим мягким нравом, чистотой ума и добротой сердца. В нем страждущие и нищие всегда находили сочувствующего друга, и если никакие награды, которые правящая фракция была готова осыпать ирландца его положения, искавшего вдохновения в Дублинском замке, не достались ему, он наслаждался более драгоценным вознаграждением в молитвах и благословениях бедных. Ступени его дома были переполнены пациентами, которые стекались к нему за советом и которым он прописывал лекарства бесплатно — не без некоторого, однако, нежелания, возникавшего из недоверия к собственным способностям и нежелания вмешиваться в практику регулярной профессии. Но неуверенность, с которой он относился к своим собственным усилиям, не разделялась жителями округа. Их вера в его профессиональное мастерство была безгранична, и, возможно, уверенность, которую они чувствовали в его силах, в некоторой степени способствовала успеху, который сопутствовал его практике.

В 1839 году мистер Мартин отплыл из Бристоля в Нью-Йорк, а оттуда отправился на крайний запад Верхней Канады, чтобы навестить родственника, который там поселился. В тот раз он отсутствовал в Ирландии почти двенадцать месяцев, и во время своего пребывания в Америке он совершил несколько поездок по Канаде и северным штатам, посетив водопады, Торонто, Монреаль, Филадельфию, Нью-Йорк, Вашингтон, Питтсбург и Кливленд. В 1841 году он совершил краткий тур по континенту и посетил главные достопримечательности вдоль Рейна. В это время политические идеи мистера Мартина развились и расширились, и хотя, подобно Смиту О'Брайену, он поначалу сдерживал свои симпатии к агитации за отмену Унии, вскоре он проникся справедливостью национального требования независимости. Его замкнутый характер не позволял ему выступать очень заметно перед публикой; но ценность его присоединения к Ассоциации за отмену Унии ощущалась как большая теми, кто знал его прямоту, бескорыстие и способности.

Когда самоубийственная политика О'Коннелла изгнала конфедератов из Консилиэйшн-холла, Джон Мартин не был молчаливым зрителем кризиса, и вследствие мужественных настроений, которые он выразил в отношении обращения, которому подверглась партия «Молодая Ирландия», он перестал быть членом Ассоциации. Была и другая причина для его выхода. Постоянной насмешкой в устах английской прессы было то, что О'Коннелл клал деньги народа в карман и заботился о том, чтобы никто не знал, что он с ними делает. Чтобы положить конец этому упреку, мистер Мартин потребовал, чтобы отчеты Ассоциации были опубликованы. «Опубликуйте отчеты!» — визжала хорошо оплачиваемая банда, которая портила влияние и торговала политикой О'Коннелла: «Чудовищно!» — и они заставили замолчать досадного пуриста, подавив его письма и исключив его из Ассоциации. В рядах конфедератов, однако, Мартин нашел более близкое по духу общество; среди них он нашел людей столь же искренних, столь же чистосердечных, как он сам, и ими полная ценность его характера была вскоре оценена. Он часто посещал их собрания, и именно он занимал председательское кресло во время затянувшихся дебатов, которые закончились временным выходом Митчела из Конфедерации. Когда был основан «Юнайтед Айришмен», он стал автором его колонок и продолжал писать на его страницах до даты его подавления и осуждения его редактора и владельца.

Было много благородных и превосходных качеств, которыми, как знали друзья Джона Мартина, он обладал. Прямота принципов, отвращение к несправедливости и нетерпимости, глубокая любовь к стране, чистота и искренность святого, соединенные с добротой и безобидностью ребенка; любезность и бескорыстие, вместе с полным самоотречением и полной свободой от тщеславия, которое поразило немногих его соотечественников — эти качества они ему приписывали, но они были совершенно не готовы к львиной храбрости, смелости и решительности, проявленным им, когда правительство, осудив Митчела, бросило перчатку народу Ирландии. Поспешно уладив свои мирские дела на Севере, он вернулся в Дублин, чтобы поставить на кон свое состояние и свою жизнь в деле, которому обещал служить. «Юнайтед Айришмен» исчез, но Мартин взял на себя обязательство, что его место в ирландской журналистике не будет пустовать; и через несколько недель после того, как офис на Тринити-стрит был разгромлен, он вновь занял оскверненные и пустые комнаты и выпустил оттуда первый номер «Айриш Фелон». В ирландской журналистике тогда не было места для остановки. «Нейшн» уже выбросила мир, примирение и «бальзамическое прощение» на ветер и проповедовала веру меча. Скандальные средства, использованные для получения вердикта о виновности против Митчела, разорвали в клочья последний лоскут конституции в Ирландии. Было бессмысленно диктовать соблюдение закона, который само правительство было занято нарушением, и «Нейшн» не была тем журналом, чтобы терпеть тиранию властей. С духом, который нельзя слишком высоко оценить, она призвала к свержению правительства, которое отправило Митчела в цепях в изгнание, и призвала народ Ирландии подготовиться к отстаиванию своих прав единственными средствами, которые теперь остались у них — пулей и пикой. И глаза людей, чьи сердца были «утомлены ожиданием битвы», начали блестеть, когда они читали жгучие слова поэзии и прозы, в которых «Нейшн» проповедовала евангелие свободы. Именно для того, чтобы встать на сторону этого журнала и соперничать с ним в смелости языка и духе аргументов, был основан «Айриш Фелон»; и он хорошо выполнил свою миссию. «Я не люблю политическую агитацию ради нее самой», — воскликнул Мартин в своем вступительном обращении в первом номере. «В лучшем случае я считаю ее необходимым злом; и если бы я не был убежден, что мои соотечественники полны решимости отстоять свои права и что они действительно намерены освободиться, я бы немедленно вышел из борьбы и навсегда покинул свою родную землю. Я не мог бы жить в Ирландии и получать средства к жизни как член ирландского сообщества, не чувствуя ответственности гражданина в ирландских общественных делах. Эти обязанности включают вину национального грабежа и убийства — системы, которая противопоставляет классы нашего народа друг другу ради процветания и самой жизни, как хищных зверей, или, скорее, как голодающих моряков на обломках кораблекрушения — унижения и морального краха народа, наделенного Богом превосходящими ресурсами для достижения человеческого счастья и человеческого достоинства. Я не могу быть лояльным системе низости, террора и коррупции, хотя она узурпирует титул и принимает форму «правительства». До тех пор, пока такое «правительство» осмеливается причинять вред и оскорблять меня и тех, в чьем процветании я заинтересован, я должен оказывать ему все сопротивление, на которое способен. Но если бы я отчаялся в успешном сопротивлении, я бы, конечно, удалился из-под фактической власти такого «правительства»; то, что я не изгоняю себя, является доказательством того, что я надеюсь стать свидетелем свержения и помочь в свержении самой отвратительной тирании, под которой сейчас стонет мир — британской имперской системы. Чтобы получить разрешение для ирландского народа заботиться о своей собственной жизни, своем собственном счастье и достоинстве — чтобы отменить политические условия, которые заставляют классы нашего народа ненавидеть и убивать друг друга, и которые заставляют ирландский народ ненавидеть само имя англичан — чтобы положить конец царству мошенничества, лжесвидетельства, коррупции и «правительственной» бойни, и сделать закон, порядок и мир возможными в Ирландии, «Айриш Фелон» занимает свое место среди комбатантов в священной войне, которая сейчас ведется на этом острове против иностранной тирании. В ведении его моим оружием будут — правда, вся правда и ничего, кроме правды, да поможет мне Бог!» Такая «открытая и явная измена», как эта, не могла долго продолжать публиковаться. До того, как третий номер «Фелон» увидел свет, ордер на арест мистера Мартина был в руках детективов, и пятый стал его последним. В субботу, 8 июля, мистер Мартин сдался властям, продержавшись в стороне несколько дней, чтобы предотвратить свой суд по «закону о кляпе» на Комиссии, заседавшей, когда был выдан ордер, и которая в промежутке отложила заседания до августа — времени, назначенного для восстания. В тот же день были арестованы Даффи, Уильямс и О'Доэрти. Мартин был заключен в Ньюгейт, но продолжал писать из своей камеры для «Фелон», и его последний номер, опубликованный 22 июля, содержит энергичное письмо, подписанное его инициалами, которое составило часть обвинительного заключения против него на суде. В этом письме Мартин призывает своих соотечественников страстными словами «встать к оружию!» «Пусть они угрожают вам», — пишет он из своего подземелья, — «плавучими тюрьмами или виселицей за то, что вы осмелились говорить или писать о своей любви к Ирландии. Пусть они угрожают скосить вас картечью, как они вырезали ваших сородичей голодом и чумой. Презирайте их жестокие «Акты Парламента» — растопчите их лживые прокламации — не бойтесь их!»

Во вторник, 15 августа, в здании суда на Грин-стрит начался суд над Джоном Мартином, обвинение было в государственной измене. «Несколько его арендаторов», — пишет специальный корреспондент лондонской «Морнинг Геральд», — «приехали в город, чтобы присутствовать на его суде и, как они надеялись, на его освобождении, ибо они не могли заставить себя поверить, что человек столь любезный, столь мягкий и столь благочестивый, каким они его давно знали, мог быть» — это способ англичанина выразить это — «подстрекателем к кровопролитию. Поистине печально», — добавил автор, — «слышать, как бедные люди из окрестностей Лохорна говорят о своем благодетеле. Он всегда был готов бесплатно оказывать медицинскую помощь и давать советы своим бедным соседям и всем, кто искал его помощи; и, согласно отчетам, которые я получил, он сделал неисчислимое количество добра на своем пути. Как землевладелец, он был любим своими арендаторами за свою доброту и либеральность, в то время как благодаря своей обходительности и превосходным качествам он был большим любимцем у джентльменов вокруг него».

В восемь часов вечера в четверг, 17 августа, присяжные пришли в суд с вердиктом о виновности подсудимого, рекомендуя его к помилованию на том основании, что письмо, по которому он был осужден, было написано из тюрьмы и составлено в волнующих обстоятельствах. На следующий день мистера Мартина привели для вынесения приговора и спросили — по обычной форме — есть ли у него что сказать против вынесения приговора? Газеты того времени сообщают, что он выглядел совершенно невозмутимым в болезненном положении, в котором оказался, — что он оглядел зал суда спокойным, сдержанным, достойным образом, а затем произнес следующий ответ ясным, не дрожащим тоном:

«Милорды — я не имею ничего против судейской скамьи, равно как и не имею ничего, в чем можно обвинить присяжных, в несправедливости по отношению ко мне. Я думаю, что судьи желали исполнить свой долг честно, как честные судьи и люди; и что двенадцать человек, которые были посажены в ложу, как я полагаю, не для того, чтобы судить, а чтобы осудить меня, голосовали честно, в соответствии со своими предрассудками. У меня нет личной вражды против шерифа, помощника шерифа или любого из джентльменов, связанных с организацией списка присяжных, — равно как и против генерального прокурора или любого другого лица, участвовавшего в разбирательстве, называемом моим судом; но, милорды, я считаю, что меня еще не судили. Здесь в течение трех дней проводились определенные формальности в отношении меня, закончившиеся вердиктом о виновности: но я не был предан суду своего народа, как того требует конституция, существующая, как говорят, в Ирландии. Двенадцать моих соотечественников, «беспристрастно выбранных», не были посажены в эту ложу присяжных, чтобы судить меня, но двенадцать человек, которые, как я полагаю, были отобраны сторонами, представляющими корону, с целью осудить, а не судить меня. Я полагаю, что они были посажены в эту ложу, потому что стороны, ведущие обвинение, знали, что их политические настроения враждебны моим, и потому что вопрос, стоящий здесь, является политическим вопросом — вопросом мнения, а не вопросом факта. Мне больше нечего сказать относительно суда, кроме того, чтобы повторить, что, наблюдая за поведением судей, я считаю их честными и порядочными людьми. Я должен добавить, что относительно обвинения, которое я выдвигаю в отношении состава списка и выбора присяжных, у меня нет юридических доказательств правдивости моего заявления, но нет никого, у кого были бы моральные сомнения в этом. Каждый знает, что то, что я заявил, является фактом; и я бы почтительнейше представил судьям, что они, как честные и почетные люди и судьи, и как граждане, должны видеть, что отправление правосудия в этой стране выше подозрений. Мне больше нечего сказать относительно суда; но я был бы благодарен суду за разрешение сказать несколько слов в оправдание моего характера и мотивов после того, как будет вынесен приговор».

Барон Пеннефазер — «Нет; мы не будем слушать ничего от вас после приговора».

Главный барон — «Мы не можем слушать ничего от вас после того, как приговор был вынесен».

Мистер Мартин — «Тогда, милорды, позвольте мне сказать, что, допуская, что узкие и ограниченные конституционные доктрины, которые я слышал проповедуемыми в этом суде, верны, я не виновен в обвинении согласно этому акту. Я не намеревался замышлять или вести войну против Королевы или свергать Королеву. В моей статье, на основании которой присяжные вынесли свой вердикт о виновности, которая была написана в тюрьме и опубликована в последнем номере моей газеты, я желал сделать следующее — посоветовать и ободрить моих соотечественников сохранить свое оружие, потому что это их неотъемлемое право, которое никакой акт парламента, никакая прокламация не могут отнять у них. Это, повторяю, их неотъемлемое право. Я советовал им сохранить свое оружие; и далее, я советовал им использовать свое оружие в своей собственной защите, против всех нападающих — даже нападающих, которые могли бы прийти атаковать их, неконституционно и ненадлежащим образом используя имя Королевы в качестве своей санкции. Моей целью во всех моих действиях было просто помочь в установлении национальной независимости Ирландии, на благо всего народа Ирландии — дворян, священнослужителей, судей, профессионалов — фактически, всех ирландцев. Я стремился к этой цели: во-первых, потому что я думал, что это наше право — потому что я думаю, что национальная независимость является правом народа этой страны; и во-вторых, я признаю, что, будучи человеком, который любил уединение, я никогда не занялся бы политикой, если бы не думал, что необходимо сделать все, что в моих силах, чтобы положить конец ужасным сценам, которые представляет эта страна — пауперизму, голоду и преступности, и пороку, и ненависти всех классов друг к другу. Я думал, что должен быть положен конец этой ужасной системе, которая, пока она длилась, не давала мне душевного покоя; ибо я не мог наслаждаться ничем в своей родной стране, пока видел, как моих соотечественников заставляют быть порочными — заставляют ненавидеть друг друга — и унижают до уровня нищих и скотов. Это причина, по которой я занялся политикой. Я признаю, как сказал генеральный прокурор, что я был лишь слабым нападающим на английскую власть. Я не хороший писатель, и я не оратор. У меня был только двухнедельный опыт ведения газеты, пока меня не посадили в тюрьму; но я удовлетворен тем, что направляю внимание моих соотечественников на все, что я написал и сказал, и основываю свой характер на честном и откровенном рассмотрении того, что я выдвинул в качестве своих мнений. Я не скажу ничего в оправдание своих мотивов, кроме этого — что каждый честный и порядочный человек, как бы он ни был предубежден, если он спокойно рассмотрит то, что я написал и сказал, будет удовлетворен тем, что мои мотивы были чистыми и почетными. Мне больше нечего сказать».

Затем судья приступил к вынесению приговора. В ходе своих замечаний он сослался на рекомендацию о помиловании, которая исходила от присяжных, на что мистер Мартин прервал его. «Прошу прощения у вашей светлости», — сказал он, — «я не могу снизойти до принятия «милосердия», где я считаю, что был морально прав; я хочу справедливости — а не милосердия». Но он искал ее напрасно.

«Ссылка на десять лет за моря» — произнесено устами судьи, и бурлеск правосудия окончен. Мистер Мартин выслушал приговор с полным спокойствием и самообладанием, хотя лица его братьев и друзей, стоявших рядом, выражали признаки глубочайшего волнения. «Уведите подсудимого», — были следующими произнесенными словами, и затем Джон Мартин, чистосердечный, высокодуховный и добрый, был унесен в камеру осужденного в Ньюгейте.

Среди друзей, которые сгруппировались вокруг подсудимой скамьи, в которой стоял лидер патриотов, и наблюдали за ходом его суда с бьющимися сердцами, был мистер Джеймс Мартин, один из братьев подсудимого. В течение трех долгих утомительных дней, занятых судом, его пост был рядом с братом, слушая разбирательство с тревогой и беспокойством, которые может чувствовать только брат, и раскрывая каждой чертой своего лица поглощающий интерес, с которым он относился к исходу. Вердикт присяжных обрушился на него с ошеломляющим ударом лавины. Он был ошеломлен, одурачен, поражен; он едва мог поверить, что правильно услышал роковые слова и что «виновен» был вердиктом, который был возвращен. Он виновен! Он, чья жизнь была усеяна добрыми делами, как звезды усеивают зимнее небо; он виновен, чье доброе сердце всегда отзывалось на страдания и несчастья, чья рука всегда была протянута, чтобы защитить угнетенных, помочь бездомным и укрыть бездомных и нуждающихся; он «вдохновленный дьяволом», чья карьера была посвящена попытке исправить страдания своих соотечественников, и чьей единственной целью в жизни, казалось, было уменьшить страдания ирландского народа, насадить доктрины мира и доброй воли в каждом сердце и сделать Ирландию домом гармонии и согласия, сделав ее процветающей и свободной. Это была ложь, клевета, жестокая фальсификация! Это было больше, чем его чувство справедливости могло вынести, это было больше, чем его горячая северная кровь могла терпеть. Поманив друга, он бросился с ним на улицу и поехал прямо к резиденции мистера Уотерхауса, старшины присяжных. Последний едва вернулся из суда, когда его дождался мистер Мартин, который возмущенно обвинил его в том, что он запугал присяжных, чтобы они записали вердикт о виновности — обвинение, которое текущие слухи выдвигали против него — и вызвал изумленного присяжного на смертный бой. Мистер Уотерхаус был в ужасе от предложения, на которое он в ответ выдохнул угрозу вызвать полицию. Он никогда не слышал ничего столь ужасно дерзкого. Он, лояльный торговец из Замка, который «хорошо и верно» судил дело в соответствии с признанным принятием слов, и который «совершил истинное избавление» по моде, принятой у короны; он, чья «проницательность, мудрость, беспристрастность» и т. д. были так часто призываемы и восхваляемы генеральным прокурором, чтобы быть вызванным на враждебную встречу, которая могла закончиться тем, что пуля застряла в его бесценном теле. Сама мысль об этом буквально лишила его дара речи, и с ужасным видением пистолетов и кровопролития перед своим разумом он бросился в полицейский участок и арестовал своего возмущенного посетителя. Войдя на следующий день в здание суда на Грин-стрит, мистер Уотерхаус рассказал свою печальную историю судье. Судья был потрясен раскрытием; мистер Мартин был доставлен перед ним и приговорен к месяцу тюремного заключения, помимо того, что был обязан хранить мир по отношению к мистеру Уотерхаусу и всем остальным в течение семи лет.

Вскоре после осуждения мистера Джона Мартина он и Кевин Айзод О'Доэрти были отправлены на Землю Ван-Димена на борту «Эльфинстона», куда они прибыли в ноябре 1849 года. О'Брайен, Мигер, Макманус и О'Донохью прибыли в тот же пункт назначения несколькими днями ранее. Мистер Мартин проживал в округе, отведенном ему, до 1854 года, когда помилование, при условии их невозвращения в Ирландию или Великобританию, было предоставлено ему, О'Брайену и О'Доэрти, единственным политическим заключенным в стране в то время — Макманус, Мигер, О'Донохью и Митчел ранее сбежали. Мистер О'Брайен и мистер Мартин отплыли вместе на «Норне» из Мельбурна на Цейлон, в котором порту они расстались, мистер О'Брайен повернул на север к Мадрасу, в то время как мистер Мартин прибыл через Аден, Каир, Александрию, Мальту и Марсель в Париж, куда он прибыл около конца октября 1854 года. В июне 1856 года правительство сделало помилование мистеров Мартина, О'Брайена и О'Доэрти безусловным, и мистер Мартин затем поспешил нанести визит своей семье, от которой был отделен в течение восьми лет. После пребывания в несколько месяцев он вернулся в Париж, намереваясь жить за границей в течение оставшейся части своей жизни, потому что он не мог добровольно жить под английским правлением в Ирландии. Но смерть близкого и дорогого члена его семьи в октябре 1858 года возложила на него обязанности, которые он мог выполнить только проживанием в своем собственном доме, и вынудила его прекратить свое изгнание. Живя с тех пор на своей собственной земле, он позаботился о том, чтобы возобновить и продолжить свой протест против господства Англии в Ирландии. В январе 1864 года, действуя по предложению многих известных националистов, он основал в Дублине Ассоциацию за отмену Унии под названием «Национальная лига». Специфическое состояние ирландской политики в то время было неблагоприятным для какого-либо большого расширения общества; но, несмотря на это обстоятельство, Лига своими собраниями и публикациями оказала хорошую услугу делу ирландской свободы. Мистер Мартин видел многих, кто когда-то был громким и искренним в своих профессиях патриотизма, терял сердце и остывал в служении своей стране, но он не устает от доброго дела. Терпеливо и усердно он все еще продолжает трудиться в национальном деле; его миссия еще не закончена; и с постоянством, на которое не повлияли течение лет и смена мест, он все еще цепляется за надежду на возрождение Ирландии и голосом и пером поддерживает принципы патриотизма, за которые он пострадал. Долг, который Ирландия должна ему, не будет легко погашен, и если большая часть его единоверцев больше не находится в национальном лагере, мы можем почти простить им их недостатки, когда мы помним, что в нашем собственном поколении пресвитериане Ольстера дали Ирландии двух таких людей, как Джон Мартин и Джон Митчел.

Имя мистера Мартина вновь появится далее в другой части этой работы, ибо случай, о котором мы здесь рассказали, был не единственным, когда его патриотические слова и действия привлекли к нему внимание «властей» и подвергли его неприятностям государственного преследования.

У. С. О'БРАЙЕН.

Громко через темный поток Лиффи прокатились приветственные возгласы и ликование, которые разразились из Консилиэйшн-холла в тот памятный день в январе 44-го, когда Уильям Смит О'Брайен впервые встал под его крышей и председательствовал на собрании сторонников отмены Унии. Много раз стены этого исторического здания отзывались на приветствия тысяч, которые собирались там, чтобы насладиться обещаниями Освободителя; много раз они вибрировали от энтузиазма ирландцев, которые встречались там, чтобы отпраздновать прогресс движения, которое должно было дать свободу и процветание Ирландии; но даже в те дни монструозных собраний и народных демонстраций более теплое сияние удовлетворения не озаряло лицо О'Коннелла, чем когда потомок королей Манстера занял свое место среди дублинских сторонников отмены Унии. «Я нахожу невозможным», — воскликнул великий Трибун, — «дать адекватное выражение восторгу, с которым я приветствую присутствие мистера О'Брайена в Ассоциации. Он теперь занимает свое естественное положение — положение, которое столетия назад занимал его предок, Брайан Бору. Что бы ни стало со мной, это утешение помнить, что Ирландия не останется без друга, такого как Уильям Смит О'Брайен, который, сочетая все современные дарования высококультурного ума с интеллектуальными дарами высочайшего порядка, нервным красноречием, неутомимой энергией, пылкой любовью к стране и каждой другой высокой квалификацией популярного лидера, теперь там, где его друзья всегда хотели бы его видеть — во главе ирландского народа». Шесть недель назад в Лимерике был дан банкет, чтобы отпраздновать присоединение О'Брайена к национальному делу, и в этом случае тоже О'Коннелл дал щедрое свидетельство ценности и важности его присоединения. «Его присутствие», — сказал Эмансипатор, предлагая тост за здоровье мистера О'Брайена, — «не может помешать мне здесь выразить от имени всеобщего народа Ирландии их восхищение и восторг по поводу его обращения к их делу. Примите благодетеля Ирландии, как должен быть принят такой благодетель. Несомненно, наша страна никогда не будет покинута, пока у нее есть Уильям Смит О'Брайен в качестве одного из ее лидеров».

Многое объясняло тот бурный восторг, с которым было встречено вступление Смита О'Брайена в ряды народной партии. Его происхождение, положение, влияние, безупречная репутация, способности и достоинства — все это делало его подходящей кандидатурой для той роли, которую отвел ему О'Коннелл, и позволяло сплотить вокруг него ирландский народ, завоевав его любовь и преданность. Ни один монарх в мире не мог проследить свою родословную от столь длинного ряда прославленных мужей; по сравнению со списком предков, на который он мог указать, старейшие европейские династии были лишь однодневками. Когда возвышающиеся пирамиды, взирающие на Нил, были еще новы; до того, как гомеровские баллады распевались на улицах восточного города; до того, как были заложены фундаменты Парфенона на Акрополе; до того, как странствующие сыны Энея нашли приют в долине Тибра, вожди его рода уже пользовались славой завоевателей, а его предки держали скипетр Эри. И он был достоин имени и славы О'Брайенов из Кинкоры. Ясномыслящий и проницательный, наделенный глубокой рассудительностью и острым наблюдательным умом, чистый душой, красноречивый, талантливый и благородный, он воплощал в себе самые истинные черты патриота, ученого и государственного деятеля. Непоколебимая приверженность принципам справедливости, неизменное послушание велениям чести, постоянная верность долгу и правоте — вот те черты, которые отличали его; и именно эти качества озаряли его недостатки и ошибки искупительным светом, вырывая даже у самых ожесточенных врагов дань уважения, причитающуюся страдающему достоинству. Если бы благородство души, искренность сердца и целеустремленность, если бы непоколебимый и самоотверженный патриотизм, соединенный с рвением, мужеством и способностями, могли спасти ирландское дело, нам не пришлось бы сегодня оплакивать его; и вместо печальной истории, которую мы вынуждены поведать, нам, возможно, довелось бы описывать возрождение ирландской нации.

Уильям Смит О'Брайен родился в Дромоленде, графство Клэр, 17 октября 1803 года. Он был вторым сыном сэра Эдварда О'Брайена, а после смерти его родственника, последнего маркиза Томонда, его старший брат стал бароном Инчикуин. Он получил образование в Харроу и Тринити-колледже в Кембридже; но его английское образование, как бы оно ни влияло на его взгляды в юности, не смогло серьезно поколебать его врожденную любовь к справедливости или исказить патриотические чувства, которые развились в нем с самых ранних лет. Окружение, в котором он оказался, тон общества, в котором он вращался, политические взгляды его семьи и современные традиции его дома — все это толкало его в ряды врагов народа; и то, что эти влияния не прошли бесследно, доказывается тем фактом, что О'Брайен вошел в парламент в 1826 году как противник отмены Унии и приложил усилия, чтобы предотвратить избрание О'Коннелла на памятных выборах в Клэре. Но О'Брайен не был фанатичным противником национальных интересов; даже действуя таким образом, он искренне желал блага своей стране; он руководствовался своими убеждениями, и когда время и опыт показали ошибочность его взглядов, он без колебаний отказался от них. К этому периоду своей политической карьеры мистер О'Брайен часто обращался в дальнейшей жизни с той прямотой и откровенностью, которые были ему присущи. «Когда предложение добиваться отмены Акта об Унии было впервые серьезно рассмотрено, — говорил О'Брайен, — я использовал все свое влияние, чтобы воспрепятствовать этой попытке. Я не считал, что обстоятельства и перспективы Ирландии того времени оправдывали агитацию по этому вопросу. Католическая эмансипация была недавно достигнута, и я искренне верил, что с этой эпохи в отношении Ирландии будет принят новый политический курс. Я убедил себя, что отныне государственные деятели Великобритании не пожалеют усилий, чтобы исправить зло, порожденное веками дурного управления, — что католики и протестанты будут допущены к пользованию на равных правах всеми преимуществами, вытекающими из нашей конституционной формы правления, — что все следы превосходства одной расы или вероисповедания будут стерты, — что институты Ирландии будут постепенно преобразованы так, чтобы гармонировать с мнениями ее жителей, и что в отношении политических прав законодательство для обоих королевств будет основано на принципе полного равенства».

Прошло четырнадцать лет со дня католической эмансипации, когда О'Брайен поразил аристократов Ирландии, отказавшись от верности их партии и всем сердцем и душой перейдя в авангард народа. Он изложил причины этой перемены смелыми и убедительными словами. Он увидел, что его ожидания справедливости были ложными и обманчивыми. «Чувства ирландской нации, — сказал он, — были обострены всякого рода раздражением и оскорблениями; каждое предложение, направленное на развитие источников нашей промышленности, на повышение характера и улучшение условий жизни нашего населения, встречало противодействие, искажалось или отвергалось. Ирландия, вместо того чтобы занять место неотъемлемой части великой империи, в завоевании которой участвовала доблесть ее сынов, рассматривалась как зависимая данническая провинция; и в этот момент, после сорока трех лет номинального союза, чувства двух наций настолько отчуждены друг от друга, что Англия полагается в поддержании их связи не на привязанность ирландского народа, а на штыки, угрожающие нашей груди, и пушки, которые она установила во всех наших твердынях».

Перспективы движения за отмену Унии были не самыми радужными, когда О'Брайен вошел в Консилиэйшн-холл. В Англии, да и в Ирландии тоже, влияние О'Коннелла шло на спад, и с разгоном толп, собравшихся в то воскресное утро в октябре 1843 года, чтобы послушать «Освободителя» на равнинах Клонтарфа, мирная политика, которую он отстаивал, получила смертельный удар. Над самим О'Коннеллом и некоторыми из его наиболее откровенных соратников нависло государственное обвинение; рука правительства уже была занесена, чтобы подавить агитацию, цель которой они ненавидели, а силу которой начали опасаться. Однако ожидалось, что присоединение О'Брайена, престиж его имени и влияние его примера сделают многое для возрождения угасающих надежд Ассоциации. И это ожидание не было иллюзорным. Со дня, когда О'Брайен стал сторонником отмены Унии, и вплоть до момента раскола, главной опорой Консилиэйшн-холла было его присутствие и поддержка; он, правда, не смог противостоять коррупционным влияниям, которые подтачивали основы Ассоциации и в конечном итоге разрушили ее, но пока он оставался в ее рядах, искупительное влияние его гения, его патриотизма и его достоинства оберегало ее от исчезновения, к которому она стремилась.

Вскоре проницательный ум О'Брайена обнаружил существование зла, которое впоследствии превратило Консилиэйшн-холл в рынок для карьеристов. «Я опасаюсь, — сказал он в примечательной речи, произнесенной в январе 46-го года, — большей опасности для отмены Унии от тонкого влияния администрации вигов, чем от принудительных мер тори». И он был прав. День за днем тонкое влияние, которого он опасался, делало свое губительное дело; и успех тех, кто стремился к уничтожению Ассоциации за отмену Унии с помощью подкупа и раздачи должностей, был уже очевиден, когда 27 июля 1846 года О'Брайен в сопровождении Митчела, Мигера, Даффи и других поднялся с чувством скорби и негодования и навсегда покинул Консилиэйшн-холл.

Шесть месяцев спустя Ирландская конфедерация провела свое первое собрание в Круглом зале Ротонды. Мигер, Митчел, Дохени, О'Брайен, О'Горман, Мартин и Макги были среди ораторов; и под оглушительные приветствия переполненного зала было провозглашено создание Ирландской конфедерации с целью — как гласила резолюция — «защиты наших национальных интересов и достижения законодательной независимости Ирландии силой общественного мнения, объединением всех классов ирландцев и использованием всего политического, социального и морального влияния, которое находится в пределах нашей досягаемости». Будет видно, что средства, с помощью которых конфедераты предлагали достичь своей цели, существенно не отличались от программы Ассоциации за отмену Унии. Но было одно различие. Против карьеризма и всего, что отдавало сделками с правительством, конфедераты решительно выступили; и, во-вторых, предписывая себе только мирные и законные средства для достижения своей цели, они отвергли нелепую доктрину о том, что «свобода не стоит пролития ни одной капли крови», и что могут возникнуть обстоятельства, при которых прибегнуть к арбитражу меча будет праведным и оправданным. Со временем, однако, конфедераты заняли более смелую и опасную позицию. Еще в мае 1846 года лорд Джон Рассел говорил о людях, которые писали на страницах «Нейшн» и которые впоследствии стали лидерами Конфедерации, как о «партии, рассматривающей беспорядки как свое средство и имеющей своей целью отделение от Англии». Это описание было ложным в то время, но не прошло и двух лет, как оно стало более точным. Было несколько человек, таких как Митчел, которые с момента рождения Конфедерации, а возможно и раньше, оставили всякую надежду на исправление положения посредством конституционной агитации; но только когда пламя революции охватило страны континента своими огненными языками — когда баррикады поднялись в каждой столице от Мадрида до Вены — и когда песня свободы студентов смешалась с гимном победы на многих полях смерти — сердца ирландских конфедератов загорелись, и революция, и только революция, стала целью их стремлений. Когда Митчел вышел из Конфедерации в марте 1848 года, принципы конституционных действий все еще преобладали; когда он вернулся в нее месяц спустя, призыв «к регистрациям» был вытеснен огненными воззваниями, призывающими народ к оружию. В первую неделю апреля доктрина, которую Джон Митчел давно проповедовал, нашла выражение в передовых статьях «Нейшн»: «Необходимость Ирландии, — сказал Даффи, — требует отчаянного средства — революции». Несколько недель спустя та же декларация была сделана в самой цитадели власти врага. Это был О'Брайен, и его аудиторией была британская Палата общин. Вместе с господами Мигером и Голливудом он посетил Париж, чтобы представить поздравительный адрес от имени ирландского народа республиканскому правительству; и, заняв свое место в Палате общин после возвращения, он обнаружил, что министры Короны обвиняют его в том, что он отправился просить вооруженного вмешательства Франции от имени недовольного народа Ирландии. О'Брайен ответил речью, какой никогда не слышали ни до, ни после в стенах Палаты общин. Среди невыразимого волнения и смятения он продолжал заявлять спокойным, взвешенным тоном: «что если его собираются судить как преступника, он с радостью перенесет самую позорную смерть, которую только можно ему причинить, чем будет свидетелем страданий и унижений, которые, как он видел, причинялись британским законодательством его соотечественникам. Если это государственная измена, — воскликнул он, — исповедовать нелояльность к этой Палате и к правительству Ирландии со стороны парламента Великобритании — если это измена, я признаю ее. Более того, я говорю, что делом всей моей жизни будет свержение господства этого парламента над Ирландией». Вопли и крики, которыми были встречены эти заявления, сотрясали здание, в котором он стоял, и заставляли его молчать несколько мгновений после произнесения каждого предложения; но когда шум начал стихать, звонкие тона О'Брайена снова поднялись в воздухе, и со стоицизмом мученика и невозмутимым мужеством героя он продолжал: «Ирландская свобода, — сказал он, — должна быть завоевана ирландским мужеством. Каждый государственный деятель в цивилизованном мире смотрит на Ирландию так же, как вы смотрите на Польшу, и на вашу связь как на полностью аналогичную связи России с Польшей. Я здесь сегодня вечером, чтобы сказать вам, что если вы откажете нам в наших требованиях законодательной независимости, вам придется столкнуться в течение нынешнего года с возможностью Республики в Ирландии».

О'Брайен вернулся в Ирландию, став еще более дорогим сердцам своих соотечественников. И теперь игра началась по-настоящему. Правительство и народ смотрели друг на друга с твердым и вызывающим взглядом и готовились к борьбе. С одной стороны, клубы конфедератов были организованы с серьезностью и энергией, а дух народа пробужден чередой волнующих и ярких воззваний. «Что, если мы потерпим неудачу?» — спрашивала «Нейшн»; и она ответила на этот вопрос, заявив, что неудачное сопротивление в данных обстоятельствах предпочтительнее унизительного подчинения. «Что, если мы не потерпим неудачу?» — был ее следующий вопрос, и ответ был хорошо рассчитан на то, чтобы побудить патриотов Ирландии к действию. С другой стороны, власти не бездействовали. Законы о ношении оружия, законы о принуждении и судебные преследования следовали одно за другим в быстрой последовательности. Митчел был арестован, осужден и отправлен на Бермуды. Даффи, Мартин, Мигер, Дохени, О'Доэрти и Макги были арестованы — все они, кроме Даффи и Мартина, были вскоре после этого освобождены. Суд над Даффи был назначен на август, и это было время, назначенное конфедератами для начала восстания. Были те, кто выступал за более быстрый способ действий. На собрании конфедератов, состоявшемся 19 июля, после того как большая часть страны была объявлена на военном положении, горячо обсуждался вопрос, не следует ли призвать к немедленному призыву к оружию. О'Брайен и Диллон выступали за отсрочку; урожай еще не был собран; клубы не были достаточно организованы по всей стране, и люди могли легко спрятать свое оружие до того часа, когда придет время нанести решительный удар. Против этой политики протестовали несколько более импульсивных членов. «Вы будете ждать, — воскликнул Джо Бреннан, — пока не получите оружие с небес и ангелов, которые будут нажимать на спусковые крючки». Но его совет был проигнорирован; и собрание разошлось с пониманием того, что с первым проблеском солнца жатвы огни восстания должны вспыхнуть на вершинах холмов Ирландии, и что тем временем организация и подготовка должны поглотить внимание лидеров. В пятницу, 21 июля, была назначена военная директория в составе Диллона, Рейли, О'Гормана, Мигера и отца Кеньона; а на следующее утро О'Горман отправился в Лимерик, Дохени в Кэшел, а О'Брайен в Уэксфорд, чтобы подготовить народ к восстанию.

Это была война не на жизнь, а на смерть, и все это знали. Силы правительства в Ирландии ежечасно увеличивались в Дублине — каждая доступная и командная позиция была занята и укреплена. «В Банке Ирландии, — говорит один из тех, кто наблюдал за ходом событий с внимательным взором, — солдаты, так же как и кассиры, были готовы свести счеты. Молодые художники Королевской ибернийской академии и Королевского дублинского общества должны были оставить свои мольберты, чтобы уступить место гарнизону. Площади старого Тринити-колледжа оглашались топотом ежедневных смотров; Таможня наконец получила некоторое занятие, будучи превращенной в лагерь. Линен-холл, Ротонда, отель Холмса, Олборо-хаус, конюшни Дайсера на Стивенс-Грин — каждое учреждение, литературное, художественное и коммерческое, было конфисковано под порох и мундиры. Казармы были обеспечены провизией, как будто для осады; кавалерийские лошади были подкованы стальными пластинами, чтобы предотвратить их травмирование и приведение в беспорядок битыми бутылками, железными шипами или чем-то подобным; а пехота была занята тем, что привыкала к искусству обстрела тротуаров и проездов. Оружие было отобрано у народа, а дома лояльных семей были заполнены орудиями войны».

Но национальные лидеры рассчитывали на приготовления правительства; они знали полную меру его военной мощи и не боялись противостоять ей; но был один удар, который они не предвидели и который обрушился на них, как удар молнии. В то самое утро, когда О'Брайен уехал в Уэксфорд, в Дублин пришло известие, что выдан ордер на его арест и что правительство решило приостановить действие закона о Habeas Corpus. «Мне кажется странно необъяснимым, — размышлял Мигер спустя годы, — что в то время, как происходило рассмотрение нашего положения, нашего проекта и наших ресурсов; в то время, как бурное будущее, в которое мы вступали, составляло предмет самых тревожных предположений, и опасность его падала, как зимние тени вокруг нас; мне кажется странно необъяснимым, что ни один глаз не обратился к средствам противодействия нашим замыслам, которые были в распоряжении правительства; что ни слова не было сказано в ожидании этой смелой, ошеломляющей меры — приостановки действия закона о Habeas Corpus — объявление о которой обрушилось на нас так внезапно. Упущение этого было фатальной неосторожностью. Благодаря этому мы были разбиты без борьбы и были уведены в плен без славы. Мы страдаем не за восстание, а за ошибку».