«Светские аннотации к библейским текстам»

Сэр Роберт Пиль в своем ответе на некоторые предложения, выдвинутые лордом Кенионом в отношении картофельной болезни, в сочетании с рекомендацией «особого публичного признания нашей зависимости от Божьей милости в нашем нынешнем бедственном состоянии», был мягко саркастичен по поводу кажущейся непоследовательности такого признания при одновременном оставлении «в полной силе ограничений, которые человек наложил на ввоз продовольствия».

Не скоро забудется, по обе стороны Твида, ответ лорда Пальмерстона в качестве министра внутренних дел пресвитерии Эдинбурга относительно национальной позиции в ожидании эпидемии азиатской холеры. Он посоветовал им, что лучше очищаться, чем поститься. Пусть они позаботятся об очистке грязных переулков и переполненных квартир, занимаемых бедняками, и таким образом избавятся от «тех причин и источников заразы, которые, если им позволить остаться, неизбежно порождают эпидемию и будут плодоносить смертью, вопреки всем молитвам и постам единой, но бездеятельной нации». Применить то, что говорит северный епископ у Шекспира:

“The means that Heaven yields must be embraced,

And not neglected; else, if Heaven would,

And we will not, Heaven’s offer we refuse;

The proffered means of succour and redress.”

Недавний защитник капитана погибшего парохода утверждал, что гибель этого прекрасного судна была тем, что в старомодном языке договора фрахтования называется «деянием Божьим». Менее предвзятые критики, с другой стороны, утверждали, что это было деяние человеческой глупости и безумия — термин, процитированный, относится к эпохе, когда те, кто спускается на кораблях в море, еще не усвоили непочтительную практику приписывать Божеству прямые последствия человеческой опрометчивости. «Давайте, если сможем, исправим эту глупость; или, если мы будем упорствовать в ней, давайте по крайней мере возьмем вину на себя». Те, кто спускается на кораблях в море, однако, во все времена, хотя и не в равной степени (англичане, например, по сравнению с итальянцами), были склонны тратить в жалобных криках к святым покровителям энергию, которую в опасности крушения могли бы потратить с большей пользой. «Разговоры» Эразма дают живой пример такого бесполезного призыва. Последний из героев Вандеи, Шаретт, будучи еще юношей, плыл из Бреста на куттере, который потерял мачту и находился под непосредственной угрозой затопления; матросы на коленях молились Деве Марии и полностью отказались от всяких усилий, «пока Шаретт, убив одного, не преуспел в том, чтобы привести остальных к осознанию их долга, и тем самым спас судно». Лорд Бротон описывает подобную сцену на турецком военном корабле: греки на борту взывали ко всем святым, мусульмане — к Аллаху; капитан разрыдался и побежал под палубу, говоря пассажирам взывать к Богу: он ломал руки и громко плакал, а на вопрос, что он может сделать, ответил, что ничего не может. «Может ли он вернуться на материк?» «Если Бог пожелает», — был его ответ. «Может ли он добраться до Корфу?» «Если Бог пожелает». Вспоминается ответ раздражительного старого патриция в «Кориолане» на восклицание трибуна: «Да будут боги добры к нам!» — «Нет; в таком случае боги не будут добры к нам». В повести Скотта о крестоносцах: «Я дам обет золотого подсвечника Святому Гробу — серебряную дарохранительницу нашей Леди Эн-Гадди — покров стоимостью в сто безантов святому Фоме из Ортеза», — восклицает королева в крайности. — «Встаньте, встаньте, мадам, — говорит Эдит; — взывайте к святым, если хотите, но будьте сами себе лучшим святым». В «Айвенго», опять же, когда Великий магистр предчувствует возможное исчезновение своего ордена (тамплиеров): «Теперь да предотвратит Бог такое бедствие!» — говорит прецептор. «Аминь!» — вторит Великий магистр с торжественностью, — «но мы должны заслужить Его помощь».

Вполне соответствует практическому характеру человека молитва, которую Бенвенуто Челлини записывает как свою в одном критическом случае: «Всемогущий Боже, поддержи мое дело, ибо Ты знаешь, что оно правое, и что я со своей стороны не жалею усилий, чтобы оно увенчалось успехом». В другом месте он рассказывает, как он «сказал Лионардо, который непрестанно кричал: «Иисус, Иисус!», что Иисус поможет ему, если он будет стараться помочь себе сам». В другом месте Челлини решительно утверждает свою систематическую привычку «всегда прилагать максимум усилий, чтобы выпутаться» из трудностей, а также благочестиво вверять себя Богу, только благодаря Которому эти усилия могли достичь успеха и Который так часто избавлял его, когда лучшие из них явно и полностью терпели неудачу.

Святой Франциск Сальский велит своим братьям: «Во всех ваших делах полагайтесь полностью на провидение Божье, благодаря которому одному все ваши замыслы должны преуспеть; работайте, тем не менее, со своей стороны очень мягко, чтобы сотрудничать с ним». Совет этот един, au fond, с советом языческого стоика в старой пьесе:

“I am plain, fathers. Here you look about

One at another, doubting what to do,

With faces, as you trusted to the gods,

That still have saved you; and they can do it: but

They are not wishings, or base womanish prayers,

Can draw their aids; but vigilance, counsel, action;

Which they will be ashamed to forsake.

’Tis sloth they hate, and cowardice.”

СОТРУДНИЧАЮЩИЕ ЕДИНИЦЫ.

Ефесянам, 4:16.

Вселенская Церковь обозначается апостолом как тело, которое все тело, составляемое и совокупляемое посредством всяких взаимно скрепляющих связей, при действии в свою меру каждого члена. И каждый член в свою меру, и согласно своей дарованной силе. Очень малы некоторые из суставов и волокон; но каждое малое помогает. Кто пренебрежет совокупностью малых вещей? Но если бы не накопленные атомы, не агрегированные мелочи, где было бы тело?

“Let me not deem that I was made in vain,

Or that my Being was an accident,

Which Fate, in working its sublime intent,

Not wished to be, to hinder would not deign.

Each drop uncounted in a storm of rain

Hath its own mission, and is duly sent

To its own leaf or blade, not idly spent

’Mid myriad dimples on the shipless main.

The very shadow of an insect’s wing,

For which the violet cared not while it stayed,

Yet felt the lighter for its vanishing,

Proved that the sun was shining by its shade:

Then can a drop of the eternal spring,

Shadow of living lights, in vain be made?”[38]

Как говорит автор «Феликса Холта», мы видим человеческий героизм, разбитый на единицы, и склонны воображать: эта единица сделала мало — могла бы так же хорошо и не быть. Но таким образом мы могли бы разбить великую армию на единицы; таким образом мы могли бы разбить солнечный свет на фрагменты и думать, что с тем или другим можно было бы дешево расстаться. «Давайте лучше воздвигнем памятник солдатам, чьи храбрые сердца только и удерживали ряды несломленными и встретили смерть — памятник верным, которые не были знамениты и которые драгоценны, как драгоценна непрерывность солнечных лучей, хотя некоторые из них падают невидимо и на бесплодную почву». Предположите лишь нарушение этой непрерывности; следствие — тьма, которую можно осязать.

Существует современная притча о бураве, который стал чрезвычайно недоволен своим призванием, завидуя всем другим инструментам в корзине плотника и презирая свою собственную низкую обязанность постоянно сверлить и проделывать дыры повсюду. «У пилы и топора была великая работа; и рубанок всегда получал похвалу; так же и долото за свою резьбу; и счастливый молоток всегда весело звенел по забиваемому гвоздю». Но для него, жалкого, ковыряющегося, ничтожного бурава, его работа была скрыта, и его признанная польза казалась очень малой. Но бурав уверяют из самого авторитетного источника, что ничто не могло бы компенсировать его отсутствие, и поэтому велят ему быть довольным, даже счастливым; ибо, хотя его работа кажется низкой и тайной, она незаменима. Говорят, что именно на его добрые услуги мастер рассчитывает для связности без раскалывания; и его тихому влиянию можно в значительной степени приписать аккуратность, прочность, комфорт его строения. Притча, конечно, имеет свое практическое применение. «Разве нет в обществе многих томящихся буравов, амбициозных почестей, оказываемых более значимым инструментам нашего Архитектора, но не осознающих, что в Его руках они столь же полезны? Любящее маленькое дитя, нежная женщина, терпение многих моральных мучеников, усердие многих послушных тружеников, хотя их дела могут быть невидимы, а их добродетели действуют в безвестности, все же они являются главными помощниками самих суставов и связок нашего корпоративного тела, тихими домашними влияниями, благодаря которым великое здание, Общество, так искусно обшито панелями и устлано полами без щелей».

Осознание того, что тебе доверен всего один талант, а не пять или десять, как предполагало твое тщеславие, было даже встречено как своего рода успокаивающее ощущение. Когда один из нас, кто был ведом природным тщеславием или бессмысленной лестью, говорит доктор Холмс, думать о себе как о наделенном талантом, приходит к полному и окончательному выводу, что он или она действительно туп, это одно из самых успокаивающих и благословенных убеждений, которые могут войти в разум смертного: «Все наши неудачи, наши недостатки, наши странные разочарования в эффекте наших усилий снимаются с наших ушибленных плеч и падают, подобно ноше Христианина, к ногам того Всемогущества, которое сочло нужным отказать нам в приятных дарах высокого интеллекта, которыми один взгляд может одарить нас в какой-то более широкой сфере бытия». Чтобы один талант был использован — вот единственное, что нужно. Так чувствует себя девушка в одной из повестей Шарлотты Бронте, чье восклицание таково: «Мать, Господь, давший каждому из нас наши таланты, вернется однажды домой и потребует от всех отчета. Чайник, старый чулок, льняная тряпка, супница с узором «ива» — отдадут свой бесплодный вклад во многих домах: позвольте вашим дочерям, по крайней мере, отдать свои деньги менялам, чтобы они могли при приходе Господина выплатить Его собственное с лихвой». Человек принимается согласно тому, что он имеет, а не осуждается в отношении того, чего у него никогда не было. Что бы ни нашла рука его делать, это то, что человек должен делать со всей силой, делать с волей — будь то управление нацией или уборка пыли на складе. Применить отрывок из «Катилины» Бена Джонсона,

“They are no less part of the commonwealth

That do obey, than those that do command.”

Джон Ньютон говорил, что если бы два ангела спустились с небес исполнить Божественное повеление, и один был назначен управлять империей, а другой — подметать улицу в ней, они не почувствовали бы склонности менять занятия. Так же, опять же, тот же крепкий богослов утверждал, что христианин никогда не должен оправдывать неряшливость духовностью; «если он всего лишь чистильщик обуви, он должен быть лучшим в приходе». Как говорит старая служанка Руфи в рассказе миссис Гаскелл: «Есть правильный и неправильный способ взяться за все — и, по-моему, правильный способ — взяться за дело от всего сердца, даже если это всего лишь застилание постели. Ну, боже мой! застилание постели может быть сделано по-христиански, я полагаю, иначе что будет с такими, как я, на небесах, у которых было мало времени на земле, чтобы опускаться на колени для установленных молитв?» Эта причудливая рассказчица приняла близко к сердцу урок, однажды навсегда усвоенный ею: исполнять свой долг в том состоянии жизни, к которому Богу было угодно ее призвать; ее положение было положением служанки, и, если смотреть правильно, столь же почетным, как и королевское: она должна была помогать и служить другим одним способом, точно так же, как король — другим. Ее прощальный совет Руфи звучит так: «Просто попробуй один день думать обо всех мелких делах как о тех, что должны быть сделаны хорошо и верно на глазах у Бога, а не просто сделаны кое-как, и ты будешь выполнять их вдвое бодрее», помимо того, что будешь делать их более эффективно. Джон Браун из Хаддингтона, к которому обратился юноша с возбудимым темпераментом, сообщивший ему о своем желании стать проповедником, и в котором проницательный пастор увидел человека столь же слабого в интеллекте, сколь сильного в тщеславии, посоветовал ему продолжать свое нынешнее призвание. Юноша сказал: «Но я хочу проповедовать и прославлять Бога». Старый комментатор ответил: «Мой юный друг, человек может прославлять Бога, делая метлы; придерживайся своего ремесла и прославляй Бога своей жизнью и поведением». Как говорили о Боссюэ в семнадцатом веке, что он не мог ходить, или садиться, или даже сорвать смородину, не узнав в нем великого епископа (так утверждает современный французский богослов, не из церкви Боссюэ), точно так же рабочий и домашний слуга, которые одушевлены духом своего Господина, выделяются среди своих собратьев определенным духом благородства; под их блузой или ливреей можно увидеть сияющий сигнальный свет их aristocratie spirituelle, образ Самого Всевышнего. Каким бы низким ни было их занятие, они занимаются им без отвращения или безразличия; но с разумным интересом, потому что в глазах Бога, да и в их собственных глазах, их занятие находится на одном уровне с занятием короля или императора. Что составляет разницу между человеком и человеком, не настаивает М. Колани, это не владение скипетром или владение иглой, а верность доверию, будь оно великим или малым, возложенному на нас. Это, утверждает он, единственная истинная точка зрения, с которой мужчины и женщины должны рассматривать свои занятия — они должны считать себя collaborateurs du Tout-Puissant. Если их работа кажется противоположностью благородства, пусть они облагородят ее этой мыслью, по выражению Вордсворта:

“And with the lofty sanctify the low.”

Христианская няня изображена забывающей о тысяче désagréments своих скромных функций и напоминающей себе, что в действительности она отвечает за души, так же как пастор или проповедник, и это grande conviction достаточно, чтобы спасти ее от рабской подавленности. Так, опять же, ремесленник и поденщик могут быть поддержаны Духом свыше и научены возвеличивать свое призвание в глубоком и широком смысле, потому что это то, к чему они призваны, и потому что они откликаются на призыв в его духе. Они — труженики, сотрудничающие ради цели; и цель, результат — у Бога. «Они также служат, кто только стоят и ждут». Но весь сонет Мильтона, который заканчивается этой великой строкой, слишком уместен к делу и слишком широко наводящий на размышления в своем главном исходе, чтобы быть опущенным здесь; сонет, который слепой поэт написал о своей слепоте:

“When I consider how my light is spent,

Ere half my days, in this dark world and wide,

And that one talent which is death to hide,

Lodged with me useless, though my soul more bent

To serve therewith my Maker, and present

My true account, lest He, returning, chide;

‘Doth God exact day-labour, light denied?’

I fondly ask: but Patience, to prevent

That murmur, soon replies, ‘God doth not need

Either man’s work, or His own gifts; who best

Bear his mild yoke, they serve Him best; His state

Is kingly; thousands at His bidding speed,

And post o’er land and ocean without rest;

They also serve who only stand and wait.”

ПОДЧИНЕННЫЙ, НЕ ЛИШНИЙ; ИЛИ, ОБЕСЦЕНЕННОЕ ЧЛЕНСТВО.

1 Коринфянам, 12:22.

Настойчиво святой Павел настаивает на важности не упускать из виду более слабых членов тела — будь то физического, политического или церковного — и отстаивать их права на должное внимание, просто на основании членства. Подчиненными они могут быть, но лишними они не являются. Тело не было бы телом без них. «Напротив, члены тела, которые кажутся более слабыми, необходимы». «И вы — тело Христово, а порознь — члены». Если бы все были одним членом, где было бы тело? Но теперь членов много, а тело одно. И один член отличается от другого по чести; однако, без кажущихся второстепенными и более низкими, при всей обильной чести больших, где было бы тело?

Человеческое общество, было сказано, — это огромная и сложная машина, состоящая из бесчисленных колес и шкивов: у каждого есть своя специальная ручка, которую нужно крутить; у некоторых с великими и очевидными эффектами, у других с малым или вовсе не поддающимся определению результатом; но если объект, в конечном итоге произведенный объединенными усилиями всех, сам по себе является хорошим, нельзя отрицать, что все, что существенно для его производства, также хорошо. Человеческое общество, таким образом, рассматривается как корпоративное тело, состоящее из различных членов, каждый из которых имеет свою собственную специальную функцию: один класс возделывает землю, другой объединяет и распределяет ее продукты, третий создает, а четвертый исполняет законы, и так далее, через каждый класс общества. «Если все эти функции выполняются должным образом, все корпоративное тело находится в здоровом состоянии; и отсюда следует, что всякий, кто способствует полному и надлежащему выполнению любой из этих функций, способствует общему благу всего тела; так что человек, занятый в них, делает добро в строгом смысле этого слова». Способный дискурсер по социальным вопросам, споря против текущего причудливого мнения, категорически отрицает, что девушка в уважаемой семье не зарабатывает почетного звания работника, хотя она занята лишь помощью по хозяйству и за семейным рабочим столом, так же справедливо и так же полно, как если бы она ходила в контору солиситора для восьмичасовой ежедневной задачи копирования дел и составления счетов.

“They work in spirit who for service wait.”

Фредерик Робертсон восторженно распространяется о славе женственности, как, несомненно, той, которая, если бы женщина правильно поняла свое место на земле, могла бы позволить ей принять ее кажущееся унижение безропотно; славе, как он определяет ее, одухотворения грубых и обыденных вещей, чувственных вещей, объектов простого чувства, еды, питья и домашних забот, возвышая их духом, в котором она ими служит, во что-то преображенное и возвышенное. «Смиреннейшая мать бедной семьи, которая обременена множеством служения или присмотром за гостеприимством, которое она слишком бедна, чтобы делегировать другим, или трудящаяся ради любви в домашней работе, не нуждается в эмансипации в глазах Бога. Это прерогатива и слава ее женственности — освящать самые низкие вещи служением, которое не для себя». Что сотни и тысячи женщин-инвалидов чувствовали и почти теми же словами говорили, с Люси Эйкин, когда ослабели от старости и других недугов: «Мысль, которая тяжело лежит на моем уме, — это мысль о моей собственной бесполезности. Увы! какую важную цель существования я выполняю? Для кого это имеет какое-либо реальное значение, продолжаю ли я занимать место в мире или нет? Я надеюсь, что невольная бесполезность не будет вменена, и что мы можем сказать: «Они также служат, кто только стоят и ждут»». Сотрудница того же пола, но сделанная из более твердого материала, в посвящении книги, написанной во время болезни, говорит своей подруге: «Ты знаешь, так же хорошо, как и я, насколько иссушающим было бы чувство нашего собственного ничтожества, если бы мы пытались найти утешение в нашем собственном достоинстве и полезности». И она продолжает говорить, насколько смешным, если бы это не было шокирующим, было бы любое самодовольство на основании следования инстинктам своей природы работать, пока работа была возможна — результаты такого божественно назначенного инструментария полностью выявляются и направляются Тем, Кто создал и привел ее в действие. Применить слова Авроры Ли:

... “Though we fail indeed,—

You, I, a score of such weak-workers,—He

Fails never. If He cannot work by us,

He will work over us. Does He want a man,

Much less a woman, think you? Every time

The star winks there, so many souls are born,

Who all shall work too. Let our own be calm:

We should be ashamed to sit beneath those stars,

Impatient that we’re nothing.”

Так миссис Браунинг. И в той же тональности написана эта строфа ее мужа:

“All service ranks the same with God:

If now, as formerly He trod

Paradise, His presence fills

Our earth, each only as God wills

Can work—God’s puppets, best and worst,

Are we; there is no last nor first.”

Вордсворт красноречиво наводит на размышления в тех вступительных строках своих, которые сплетают мораль и выводят утешение из того факта, что звезды, выдающиеся по величине, и те, что из зенита посылают свои лучи, все же не имеют более божественного происхождения, не более чистой сущности, чем та, за которой он наблюдал с Райдал-Маунт, горящая, как неугасимый сторожевой огонь на гребне какого-то темного холма; или чем те, что кажутся

“Humbly to hang, like twinkling winter lamps,

Among the branches of the leafless trees;

All are the undying offspring of one Sire.

Then, to the measure of the light vouchsafed,

Shine, poet, in thy place, and be content.”

Если мы ткем ярд тесьмы со всем смирением, говорит Эмерсон, и так хорошо, как только можем, долго спустя мы увидим, что это была «совсем не хлопковая тесьма, а какая-то галактика, которую мы плели, и что нити были Время и Природа». Без числа, как выражается архидиакон Хэр, маркитанты и пионеры, инженеры и ремесленники, которые сопровождают марш интеллекта; многие из них заняты строительством, оснащением, покраской и украшением колесницы; другие — уменьшением трения колес; в то время как другие движутся вперед отрядами и выравнивают путь, по которому она должна пройти, и устраняют препятствия, которые могли бы помешать ее прогрессу. И они тоже, продолжает он, «имеют свою награду. Если они усердно трудятся в своем призвании, не только будут они наслаждаться тем спокойным довольством, которое усердие в самом низком деле никогда не перестает приносить; не только пот их чела будет сладок и будет подсластителем отдыха, который следует; но, когда победа наконец достигнута, они приходят за долей славы; точно так же, как самый ничтожный солдат, который сражался при Марафоне или Лейпциге, стал участником славы тех спасительных дней». Помни, с Оуэном Мередитом:

“Remember, every man God made

Is different: has some deed to do,

Some work to work. Be undismay’d

Though thine be humble: do it too.”

Старший учитель квалифицировал бы «Помни» как «Не забывай», что «бесконечно менее важно, что мы делаем, чем то, что мы есть». Если мы не можем заниматься ремеслом или наукой — говорит памятный голос из больничной палаты, — если мы не можем вести хозяйство, или помогать государству, или писать книги, или зарабатывать свой хлеб или хлеб других, мы можем делать работу, для которой все это лишь вспомогательное; «мы можем лелеять сладкий и святой нрав; мы можем отстаивать верховенство разума над телом; мы можем, вопреки нашим обязательствам, дарить удовольствие и надежду самым веселым, которые приходят, готовые получить боль от зрелища нашей боли; мы можем, здесь, так же как и в небесных дворах впоследствии, явить ангела, растущего в свой бессмертный аспект, что является высшим достижением, которое мы могли бы предложить себе, или которое благодать свыше могла бы предложить нам, если бы у нас был свободный выбор всех возможных условий человеческой жизни».

Ко всем этим возможным условиям, столь многообразным в своих потенциальных возможностях, применяется доктрина. Членство — это постоянная величина. Nil me officit unquam, говорит Гораций, Ditior hic, aut est quia doctior; est locus uni Cuique suus. И у нас есть слово Шекспира, что ничто столь низкое на земле не живет, чтобы земле какое-то особое благо не дало; и хотя он говорит о камнях и тому подобном, разве нет проповедей в камнях, так же как и блага во всем?

Святой Джордж Герберт предоставит нам стих по этому поводу. Как всегда, он смотрит вверх, когда говорит:

“Indeed the world’s Thy book

Where all things have their leaf assign’d:

Yet a meek look

Hath interlined.

Thy board is full, yet humble guests

Find nests.”

Но более уместна, и менее причудливо неясна, та строфа из другого его маленького лирического стихотворения, в котором Сельский пастор превозносит возвышающую силу простого упования на Бога и преданности Его служению:

“A servant with this clause

Makes drudgery divine:

Who sweeps a room, as for Thy laws,

Makes that and the action fine.”

РАССЕИВАЮЩАЯ ГНЕВ СИЛА КРОТКОГО ОТВЕТА.

Притчи, 15:1.

В то время как эффект, если не конец и цель, тяжких слов — возбуждать гнев, «кроткий ответ отвращает гнев». Хотя «гнев царя — вестники смерти, мудрый человек умилостивит его». «Долготерпением убеждается вельможа, и мягкий язык переламывает кость».

Когда люди Ефремовы, разъяренные тем, что Гедеон не призвал их на помощь, когда он пошел сражаться с Мадианитянами, резко упрекали его, его кроткий ответ был мгновенно действенным, чтобы отвратить их гнев. Что сделал он теперь в сравнении с ними? — воскликнул чемпион почтительно; и что он был способен сделать в сравнении с ними? Разве не лучше были недоборы винограда Ефремова, чем весь сбор Авиезеров? «Тогда утих гнев их к нему, когда он сказал это». Что грозило стать настоящим яблоком раздора — ну, такой мягкий язык, как у Иероваала, который есть Гедеон, переламывает кость.

Обсуждая урегулирование лордом Абердином спорного вопроса о праве досмотра в 1843 году, историк Европы отмечает, что никогда не было более верной максимы, чем та, что для ссоры требуется согласие двух лиц; мягкое слово, своевременное объяснение часто отвращают гнев, а иногда предотвращают самые серьезные войны, которые грозят опустошить мир. Эзоп Смит говорит, что он никогда не знал настоящей ссоры, где двое людей не были бы неправы; «бросьте свою ракетку, и волан упадет. «Кроткий ответ отвращает гнев». Без сомнения, это так, в девяти случаях из десяти», — но не совсем всегда, утверждает этот авторитет; есть некоторые неразумные спорщики, которые будут бить миротворца, когда он бросает свою ракетку. Но как правило, и по авторитету более старого и еще более широко признанного составителя притч, сам факт уступки умиротворяет великие обиды.

Историк завоевания Перу рассказывает нам, как Гаска был осыпан упреками и инвективами, которые, однако, не имели силы нарушить его невозмутимость; он терпеливо слушал и отвечал на все мягким тоном увещевания, лучше всего рассчитанным на то, чтобы отвратить гнев. «Этой победой над самим собой, — говорит Гарсиласо, — он приобрел больше реальной славы, чем всеми своими победами над врагами». Как говорит Спенсер:

“Words well-disposed

Have secret power t’ appease inflamèd rage.”

Знаменитое письмо с советами сэра Мэтью Хейла включает этот совет: если человек страстен и говорит вам дурные слова, лучше пожалеть его, чем поддаться гневу. Мы обнаружим, утверждает благочестивый судья, что молчание или очень мягкие слова — самое изысканное возмездие за упреки; они либо вылечат недуг в гневном человеке и заставят его пожалеть о своей страсти, либо станут суровым упреком и наказанием для него. «Но в любом случае, — добавляет сэр Мэтью, — они сохранят вашу невинность, дадут вам заслуженную репутацию мудрости и умеренности и сохранят безмятежность и самообладание вашего ума. Страсть и гнев делают человека непригодным для всего, что подобает ему как человеку или как христианину».

Дело в том, утверждает автор «Нежной жизни», что все резкие слова — ошибка: большинство наших ссор возникает из-за полного непонимания друг друга; и в любом случае резкие слова не исправят дело. Можно было бы, говорит он, пытаться исправить стеклянные окна, бросая в них камни. Мягкие слова, с другой стороны, падают как целебный бальзам на сердца всех. «Такую силу, — по словам того, кто любил, чтобы о нем писали, если не писать самому, Леонтия, — такую силу имеет даже малейшая тень приятной речи, чтобы устранить недоброе чувство момента, в довольстве, которое она производит как в дающем, так и в принимающем». Применить, опять же, отрывок из Спенсера, описывающий успех девицы в удержании двух доблестных рыцарей от смертельной схватки, столь эффективной была ее речь, чтобы

... “calm the sea of their tempestuous spite:

Such power have pleasing words! Such is the might

Of courteous clemency in gentle heart!”

Мы все любим нежные слова, еще раз процитируем ex titulo авторитет во всем, что касается нежной жизни; и он отрицает правдивость обычной грубой пословицы «Мягкие слова не намажут пастернак маслом», которая оказывается, в конце концов, оправдательной пословицей, означающей, что слушатель польщен вежливостью, хотя реальное удовлетворение еще не достигнуто. «Мягкие слова намазывают пастернак маслом; и многие маслянистые люди, чей талант, трудолюбие и добросовестность малы, обязаны своим положением и продвижением в жизни мягким словам, которые постоянно слетают с их уст». Кроткий ответ, который помогает рассеять гнев, происходит от практикуемого терпения; и когда терпение имеет свою совершенную работу, оно творит чудеса, как подробно описано тем прекрасным старым забытым поэтом Деккером:

“It is the greatest enemy to law

That can be, for it doth embrace all wrongs,

And so chains up lawyers and women’s tongues;

...

And last of all, to end a household strife,

It is the honey ’gainst a waspish wife.”

Это напоминает нам отрывок из «Гордиева узла», где нежное возложение руки мужа в руку раздраженной жены, или vice versâ, рекомендуется (на примере) как хороший план для принятия в супружеских дискуссиях, когда возникают разногласия. Язык, говорит наш автор, очень горд, отвратительно горд и угрюм, и часто отказывается говорить то, что сердце желает, чтобы было сказано; но пальцы знают свой долг и готовы передать извиняющееся или прощающее давление, которое, он осмеливается утверждать, «остановит девяносто девять ссор из ста, если стороны любят друг друга».

Величайший, самый широкий, самый глубокий из всех наблюдателей человеческой природы вкладывает в уста одного из мудрейших царей этот совет младшему сыну в отношении его поведения по отношению к старшему:

... “Blunt not his love; ...

For he is gracious, if he be observed;[39]

Yet notwithstanding, being incensed, he’s flint:

As humorous as winter, and as sudden

As flaws[40] congealed in the spring of day.

His temper, therefore, must be well observed:

Chide him for faults, and do it reverently,

When you perceive his blood inclined to mirth:

But being moody, give him line and scope;

Till that his passions, like a whale on ground,

Confound themselves with working.”

В более поздней, опять же, из его благородной серии пьес по истории Англии — на самом деле самой последней — Шекспир заставляет герцогского политика, проницательного в практической психологии, а также в политике, произнести этот афоризм собственного сочинения:

“Anger is like

A full-hot horse, who being allowed his way,

Self-mettle tires him.”

ДВАЖДЫ РАССКАЗАННАЯ СКАЗКА ЛЕТ.

Екклесиаст, 6:6.

Проповедник, чьим текстом было «Суета сует, все суета», рисует в одном разделе своей проповеди человека, который прожил много лет, «так что дней его лет много», но чья душа не наполнена добром, а болит скорее от грызущего чувства пустоты, так что его многие годы, какими бы мрачными они ни были, все слишком малочисленны. «Да хотя бы он прожил и тысячу лет дважды, но не видел добра: не все ли к одному месту идут?» Что может быть утомительнее такой дважды рассказанной сказки лет? И все же, оглядываясь назад, как быстро их течение, как незаметно их истечение, как ничтожна их сумма! Эта сказка скоро сказывается, даже если рассказана дважды.

Дней лет наших — семьдесят лет, а при большей крепости — восемьдесят лет, и самая лучшая пора их — труд и болезнь; и не кажутся ли восемьдесят лет более длинными ретроспективному обозревателю, чем шестидесятилетнему его шестьдесят лет, или семидесятилетнему его семьдесят лет. Самый популярный из современных авторов описывает семидесятивосьмилетнего человека, которого безлюбовный, печальный вопрошающий спрашивает, не будут ли его семьдесят восемь лет семьюдесятью восемью тяжелыми проклятиями, если он мог бы сказать себе, как может вопрошающий: «Я не обеспечил себе любви и привязанности, благодарности или уважения ни одного человеческого существа; я не завоевал себе нежного места ни в чьем внимании; я не сделал ничего доброго или полезного, чтобы меня помнили». Царственный Проповедник применил бы контекст, так же как и текст, к такому ретроспективному взгляду, с «Я сказал, что выкидыш лучше его. Ибо он пришел с суетою и отошел во тьму, и именем его покрыто будет тьмою. А он не видел солнца и не знал ничего: ему покойнее, нежели тому. Да хотя бы он прожил и тысячу лет дважды, но не видел добра».

Тот же вопрошающий, уже цитировавшийся, спрашивает того же старика, кажется ли его детство далеким — кажутся ли дни, когда он сидел у колен матери, днями очень давнего прошлого? На что опыт семидесяти восьми лет дает такой ответ: «Двадцать лет назад — да: в это время моей жизни — нет. Ибо, приближаясь все ближе и ближе к концу, я путешествую по кругу, все ближе и ближе к началу». Но он не из тех, кто чувствует и говорит с французским циником: «Mais enfin la vie se passe, et mourir après s’être amusé ou s’être ennuyé dix ou vingt ans, c’est la même chose». Он не так познал жизнь, и смысл жизни, и ее цель, и ее конец.

Бесконечна быстрота времени, говорит Сенека, как видится теми, кто оглядывается на прошедшее время. Infinita est velocitas temporis, quæ magis apparet respicientibus. Если смотреть вперед, это совсем другое дело. Как говорит Каупер, прослеживая извилины своего пути через многие годы:

“Short as in retrospect the journey seems,

It seemed not always short; the rugged path,

And prospect oft so dreary and forlorn,

Moved many a sigh at its disheartening length.”

Но как Каупер в другом месте проводит контраст, в латинском девизе, который он написал для королевских часов:

“Quæ lenta accedit, quam velox præterit hora!”

(Медленно приходит час; как велика скорость его прохождения! — так Хейли перевел строку на английский.) «С этой новой эпохи в моей жизни, — пишет Шлейермахер по определенному случаю, — время, кажется, летит вдвое быстрее, чем раньше, и я вполне могу представить, что когда Ятте и я станем старыми и седыми, мы все еще будем чувствовать, как будто прошло всего несколько дней». Муру было шестьдесят лет, когда лорд Джон Рассел говорил с ним о скорости, с которой время, кажется, летит; и Мур записывает в своем Дневнике вопрос, который он задал: «Если вы находите это так сейчас, что вы скажете об этом, когда будете так же стары, как я?» «Особая меланхолия» данного ответа подчеркнута в том же журнале.

Другой ретроспективный обозреватель рисует нашу расу как вечно борющуюся вперед, трудящуюся вверх к какой-то воздушной цели, которая никогда не будет достигнута — в то время как прошлое мгновенно рассыпается позади наших шагов, подобно лестнице эпикурейца, по мере нашего продвижения; и каждый шаг, который был такой величины, когда мы проходили его, забывается в «коллективности ретроспекции», настолько, что временами мимолетная мысль охватывает события лет.

Малыми и злыми называет патриарх дни лет своей жизни, когда в ответ на вопрос фараона «Сколько лет жизни твоей?» ответ таков: сто тридцать лет. Человек, рожденный женщиной, краткодневен, сказал другой патриарх, и пресыщен печалями. Дни его быстрее гонца, они убегают, они не видят добра. Они пронеслись, как быстрые корабли; они быстрее челнока ткача. Festinat enim decurrere velox Flosculus angustæ miseræque brevissima vitæ Portio. И так, в многозначительной фразе Ювенала, obrepit non intellecta senectus. Или, как со стареющим субъектом «Трех предупреждений»:

“Old Time whose haste no mortal spares,

Uncalled, unheeded, unawares,

Brought him on his eightieth year.”

Мы заканчиваем наши годы, как будто это рассказанная сказка.

В одном из своих писем к своей старой подруге миссис Хьюз Саути начинает абзац с трюизма: «Последние двадцать лет для вас и для меня — как вчерашний день»; и он добавляет, что если бы мы могли заставить себя почувствовать, так же верно, как мы знаем, что следующие двадцать лет — как завтрашний день, это чувство, с упованием на Божью милость, было бы достаточным утешением во всех печалях. Полгода спустя мы находим его пишущим ей в том же духе: «Кажется, что это было вчера, когда я оглядываюсь на двадцать, тридцать, сорок и даже более лет; конец, следовательно, моего смертного срока казался бы как завтрашний день, если бы на него правильно смотрели. Немного времени, и мы снова будем молоды, вне всякой власти времени и перемен, с теми, кого мы любим, и чтобы остаться с ними навсегда». Мадам де Севинье произносит свое чистое французское hélas! над подобным ретроспективным взглядом на двадцать лет: «Hélas! est-il possible qu’il y ait vingt-un ans? il me semble que ce fut l’année passée; mais je juge, par le peu que m’a duré ce temps, ce que me paraîtront les années qui viendront encore». Домой, прямо домой к каждому сердцу приходит простая мораль барда, обращающегося к занятой, любопытной, жаждущей мухе, которую он свободно приветствовал в своей чашке и чью маленькую жизнь он сравнивал со своей более длинной, но все же маленькой:

“Both alike are mine and thine,

Hastening quick to their decline:

Thine’s a summer, mine no more,

Though repeated to threescore;

Threescore summers, when they’re gone,

Will appear as short as one.”

Если вместо «шестидесяти» мы прочтем «восемьдесят», это не испортит ни метра, ни рифмы, ни смысла.

«Человек никогда не бывает так обманут, как тогда, когда он мечтает о собственной долговечности», — говорит Каупер; и далее он цитирует ретроспективный взгляд Иакова на прожитые годы: «Ответ старого патриарха фараону может быть применен каждым человеком на закате самой долгой жизни: "Малы и несчастны дни лет жизни моей". Смотрим ли мы назад с пятидесяти лет или со ста, прошлое в равной степени кажется сном; и можно сказать, что мы по-настоящему жили лишь тогда, когда были заняты полезным делом». И подобно тому, как у великой дамы французских эпистоляриев есть свое «Увы!», так и у одного из князей среди английских письмовников есть свое «Увы!», которое он произносит по этому избитому поводу: «Увы, тогда, сделав необходимые вычеты, как коротка жизнь!» Хотя жизнь и состоит из тысячи лет, повторенных дважды, повесть эта заканчивается так скоро, а рассказчик кажется самому себе лишь сновидцем, и его маленькая жизнь окружена сном; подобно сну, когда человек пробуждается.

Добрый император Марк Антонин, один из тех, кого широкое церковное сознание готово и радо признать «ищущим Бога», дает понять, что разница между так называемой долгой и короткой жизнью ничтожна перед лицом Вечности, когда пишет в своих «Размышлениях» следующий афоризм: «Когда ладан бросают на алтарь, одно зерно обычно падает раньше другого; но разница во времени не имеет никакого значения». Мгновения, так сказать, этой разницы не имеют веса. Разве не все идут в одно место?

Но в конечном счете все зависит от того, как мы ее используем. Счастливы немногие и несчастные годы патриарха, если он действительно патриарх, странник, возвращающийся домой. Будут ли они немногими и несчастными в одном смысле, или, в другом, очень многими —

“They will appear like moments when he soars

Beyond those sunbreaks.”

РАССВЕТ НЕ ДАЕТ УТЕШЕНИЯ: ЗАКАТ НЕ ПРИНОСИТ ОБЛЕГЧЕНИЯ.

Второзаконие xxviii. 36, 37.

Не самое последнее из впечатляющих бедствий, провозглашенных против неверного народа в книге Второзаконие, — это то, что должно сделать день и ночь для них страхом и тревогой; так что поутру они должны говорить: «О, если бы пришел вечер!», а вечером: «О, если бы наступило утро!». В этих словах, слишком знакомых большинству тех, кто сам страдал или дежурил у постели бессонного страдания, есть одновременно ужасающий реализм и глубокий смысл. Иов жалуется на назначенные ему изнурительные ночи; так что, ложась, он говорил: «Когда же я встану, и ночь пройдет?», и так он ворочался до самого рассвета. Подобно псалмопевцу, он взывал днем, но казалось, что Бог не слышит; и в ночное время он не молчал, но казалось, будто свыше нет ни голоса, ни ответа, ни того, кто внял бы. В таких случаях один день рассказывает другому о кажущемся запустении; и одна ночь свидетельствует другой почти об отчаянии. И вечера ждут средь бела дня, в надежде, что, быть может, простая перемена принесет облегчение. Но когда он наступает, и вечер печально переходит в ночь, наступает томительное ожидание рассвета, как возможного вестника блага, которое, однако, он не приносит.

Строфа в одном из стихотворений Шекспира содержит пример по этому поводу:—

“Thus ebbs and flows the current of her sorrow,

And time doth weary time with her complaining:

She looks for night, and then she longs for morrow;

And both she thinks too long with her remaining:

Short time seems long in sorrow’s sharp sustaining.

Though woe be heavy, yet it seldom sleeps;

And they that watch, see time how slow it creeps.”

А вот как звучит одно из подражаний Лэндора греческому, обращение к Гесперу:—

“I have beheld thee in the morning hour,

A solitary star, with thankless eyes,

Ungrateful as I am! who bade thee rise

When sleep all night had wandered from my bower.”

Одно из проклятий, и не самое страшное, провозглашенных против Манфреда Байрона, заключается в том, что Ночь откажет ему во всем покое своего неба; а у дня будет солнце, которое заставит его желать конца. В «Повести об Эдварде Шоре» Крабба рассказывается, как на одном из этапов этой мрачной карьеры —

“Struck by new terrors, from his friends he fled,

And wept his woes upon a restless bed;

Retiring late, at early hour to rise,

With shrunken features, and with bloodshot eyes;

If sleep one moment closed the dismal view,

Fancy her terrors built upon the true;

And night and day had their alternate woes,

That baffled pleasure, and that mocked repose.”

Герой одного популярного прозаического произведения описывает, как он лежит без сна ночь за ночью, содрогаясь от своего великого горя — желая, чтобы первый тусклый серый свет утра появился в окне; а когда он приходил, то снова тосковал по ночи и тьме. О героине другого мы читаем, что «ужасный "демон постели", который облекает наши легчайшие печали в такую безнадежную и сокрушительную тревогу, воцарился над своей кроткой жертвой; и все же, когда дневной свет прокрадывался через ее незанавешенные окна, она съеживалась от него, словно в своем сломленном духе предпочитала скрыть свое страдание во мраке ночи, каким бы пугающим и безотрадным ни было его темное владычество». Как тошнотворно, как темно, восклицает Китс в причудливой дикции «Эндимиона», «это ужасное безделье утомительных дней, ставшее еще более глубоким и изысканным от предчувствия бессонной ночи!» Теннисон рисует нам простую девушку Элейн, которая пол-ночи повторяла: «Должна ли она умереть?»

“And now to right she turned, and now to left,

And found no ease in turning or in rest”—

подобно одной из тех, что описаны Кеблом —

“... who darkling and alone,

Would wish the weary night were gone,

Though dawning morn should only show

The secret of their unknown woe.”

Шелли поет о желании «ночи к утру», выражая преданность чему-то далекому от сферы нашей печали. Грей ярко описывает состояние ума того, кто —

“... starts from short slumbers, and wishes for morning—

To close his dull eyes when he sees it returning.”

О Джемайме из романа миссис Гаскелл мы читаем, что «ночь, бессонная ночь, была так переполнена и населена жалкими образами, что она тосковала по дню; а когда приходил день с его жалящей реальностью, она утомлялась и начинала тосковать по одиночеству ночи». Так же и с Джесси Шенстоуна: —

“Amid the dreary gloom of night I cry,

When will the morn’s once pleasing scenes return?

Yet what can morn’s returning ray supply,

But foes that triumph, or but friends that mourn?”

СДЕЛКА ПОКУПАТЕЛЯ И ЕГО ХВАСТОВСТВО.

Притчи xx. 14.

Учитывая, из чего складывается притча, было бы странно, если бы в книге Притчей, пусть она и является частью Священного Писания, не было бы ноток юмора, какой бы сдержанной и достойной ни была его форма. Проницательный взгляд на характер, находящий выражение в фразах, исполненных простодушной силы, или спокойной иронии, или двусмысленного сарказма — без всего этого чем была бы книга притчей? Безусловно, собранные притчи Соломона, сына Давидова, царя Израильского, не чураются юмора, когда предмет к тому располагает или позволяет, не говоря уже о том, что требует. Такой предмет и такой оттенок шутливости мы находим в стихе, который так лаконично излагает тактику торговцев и любителей торговаться; как покупатель принижает товар, за который торгуется, пока тот не станет его; и как он меняет тон после этого, сразу же хвастаясь их превосходным качеством и собственным мастерством в совершении покупки. Он торгуется, сбивает цену и пренебрежительно отзывается о товаре, называя его почти негодным, пока тот еще продается; но как только сделка заключена, он продолжает свой путь, радуясь, и, возможно, созывает своих родных и знакомых, чтобы порадоваться вместе с ним, ибо он купил за бесценок то, что стоило веса золота. «Дрянь, дрянь, говорит покупатель; а когда отойдет, тогда хвалится».

Парис из «Троила и Крессиды» делает комплимент или, возможно, упрекает хитрого грека за его ловкость в этой линии поведения: —

“Fair Diomede, you do as chapmen do,

Dispraise the thing that you desire to buy.”

В той же мере, в какой покупатель принижает товар, продавец поет ему дифирамбы. Как говорит Гораций: Laudat venales qui vult extrudere merces; и эта похвала часто находится в обратной пропорции к истинной ценности товара. Хорошее вино, возможно, не нуждается в рекламе; но плохое вино, исходя из этого, может нуждаться в ней размером с дерево; и торговец вином готов к такому случаю.

А. К. Х. Б. сказал о людях в городах, знающих цену времени, что по долгому опыту они убедились в бесполезности попыток обхитрить соседа при сделке, потому что он настолько проницателен, что у них ничего не выйдет. Но в сельскохозяйственных районах такие практические испытатели искусства обмана объявлены достаточно распространенными, и даже с избытком; и одно из «Развлечений сельского пастора», упомянутого выше (по крайней мере, изначально), состоит в том, чтобы подробно описать путь, которому, как утверждается, неизменно следуют эти любители торговаться. «Если они хотят купить корову или арендовать поле, они начинают с того, что часто и яростно заявляют, что им эта вещь не нужна — что, на самом деле, они предпочли бы ее не иметь — что им было бы неудобно становиться ее владельцами. Затем они продолжают говорить, что все же, если они смогут получить ее по справедливой цене, они могут быть склонены подумать об этом. Далее они заявляют, что корова — самая худшая из всех, что когда-либо видели, и что очень немногие люди согласились бы иметь такое существо в своем владении». И так далее — пока упорный торговец, потратив два часа, солгав шестьдесят пять раз и заклеймив себя как мошенника, не заканчивает переговоры, ничего не добившись своей мелкой хитростью, такой сложной и в то же время неуклюжей в своих изворотах.

Оценивая реальные достоинства английских лошадей, Фуллер благоразумно замечает, воздавая умеренную, но сердечную похвалу их хорошим качествам: «И в то время как продавец хвалит их слишком сильно, а покупатель — слишком мало, беспристрастный наблюдатель воздаст им должное». То, что было верно в отношении лошадей, их заводчиков и покупателей во времена старого Фуллера, остается верным и по сей день. Типом такого большого класса является тот маневрирующий майор из популярного романа, о чьих «сделках» в конюшне — в основном с солидными, пожилыми животными — мы читаем, что, конечно, если бы животные могли говорить, они выразили бы свое удивление разницей в языке, который использовал майор, будучи покупателем и будучи продавцом; ибо, будучи покупателем, он выставлял их, подобно мулу Жиль Бласа, сплошным недостатком, а будучи продавцом, он внезапно приходил к убеждению, что они — образцы совершенства.

Ли Хант записывает свой опыт общения с итальянцами на родине, что обмануть вас вдоль и поперек было всеобщим стремлением — так что вечная война была неизбежна, в которой вы были вынуждены сражаться в целях самообороны. «Если вы платили кому-то столько, сколько он просил, ему и в голову не приходило, что вы делали это не из-за чего иного, как из глупости. Вас называли minchione (простак), одним из их величайших терминов порицания. С другой стороны, если вы хорошо сражались в процессе торга, извращение естественного принципа самообороны приводило к чувству уважения к вам». Спор мог усиливаться, добавляет он; человек мог ухмыляться, пристально смотреть, угрожать; мог изливать потоки аргументов и «оскорбленной невинности», как они всегда это делают; но будьте тверды, и он уходил, одновременно сердитый и восхищенный. «Если кто-то снисходил до того, чтобы обмануть их, восхищение, как и гнев, все еще оставалось пропорциональным, подобно тому, как у галантных рыцарей древности, когда они были побеждены в поединке». Такая торговля, или «жульничество», как называет это Бернс (в своей сатирической зарисовке о городских советниках, переваливающихся по улице, во всем блеске невежественного самомнения —

“Men wha grew wise prigging owre hops and raisins),”

такие препирательства, упрямство, возражения и отсрочки, слишком справедливо, как говорят, отличают британскую систему заключения соглашений — в которой, полностью воплощая восточную теорию брака, с женщиной обращаются «как с ценным обеспечением, подлежащим обмену за надлежащее вознаграждение». Брак, заключенный в соответствии с одобренными принципами, является, следовательно, «делом острой, тесной торговли. Как только романтическая часть заканчивается, он передается юристам, которые приступают к торгу и снижению претензий противника, как если бы они покупали корову». Самопровозглашенный восточный исследователь современных сирийцев в книге с таким названием графически описывает типичную сцену торга в кафе в Дамаске между христианским торговцем индиго в бейрутском костюме и еврейским красильщиком; первый делает вид, что чувствует себя оскорбленным тем, что ему предложили такую низкую цену, а второй делает вид, что приходит в ярость от того, что его время тратят на бесплодные переговоры. «Путешествия по Северной Америке» капитана Марриета содержат множество параллельных мест; то о двух девицах, «меняющихся» чепчиками, с притворной безразличностью и подавленным пылом, почти настолько смешными, чтобы граничить с возвышенным; то о паре янки, которые строгают дерево, пока торгуются, и делают и то, и другое изо всех сил. Писатели художественной литературы, изучающие характер и нравы, любят вводить сцены такого рода. «Антикварий» Скотта посмеивается над своими подвигами в удешевлении старинных диковинок и любит рассказывать, как часто он стоял, торгуясь из-за полпенни, опасаясь, что из-за слишком быстрой готовности согласиться с первой ценой дилера, его заставят подозревать ту ценность, которую мистер Олдбак придает предмету: «А затем, мистер Лавел, то лукавое удовлетворение, с которым платишь вознаграждение и кладешь предмет в карман, изображая холодное безразличие, в то время как рука дрожит от удовольствия!» Сцена торга с Мэгги, фэрпортской торговкой рыбой, — одна из жемчужин истории. Мистер Чарльз Рид предлагает пикантное дополнение в своей сцене торга между Кристи Джонстон, гордостью Ньюхейвена, и четырьмя ирландскими купцами, которые договорились работать вместе и делать вид, что конкурируют, чтобы лучше удержать цену в рамках, но которые не могут сравниться с женским остроумием и женским языком, проявленными Кристи. Автор «Доктора Якоба» изображает в герре Шмидте розового, круглого человека с глазами, которые никогда не были в ладу с его ртом; первые были острыми, еврейскими и спекулятивными; последний — вялым, коммерческим и консервативным: «Он использовал свои глаза, когда покупал, и свой рот, когда продавал, давая понять своим клиентам, что он самый покладистый человек в мире, желающий лишь небольшой прибыли, и отнюдь не несчастный, если золотые часы или любой другой предмет уходили за полцены». Канон Кингсли оживляет приключения «Хереварда» неким Диком Хаммерхэндом, самым богатым человеком в Вальхерене, который пытается обхитрить героя и терпит неудачу себе в убыток; один этап сделки принимает такой оборот: «Чем менее заинтересованным в покупке казался незнакомец, тем больше Дик хотел продать; но он скрыл свое беспокойство и позволил незнакомцу отвернуться, поблагодарив его за выпивку», но вскоре возобновил договор с таким видом пренебрежения, какой только мог изобразить. Автор «Гейворти» создает умную сценку простодушного торга между миссис Ворс и вдовой Хорк, торговкой клубникой. И мы снова оказываемся между парой лошадников в «Сайласе Марнере»: «Брайс, конечно, догадался, что Данстан хочет продать лошадь, а Данстан знал, что он догадался (торговля лошадьми — лишь одна из многих человеческих сделок, осуществляемых таким изобретательным образом); и оба они считали, что сделка находится на первой стадии, когда Брайс иронично ответил [на хвастовство другого о недавней высокой ставке]: "Я удивлен, право, я удивлен, что ты намерен оставить ее; ибо я никогда не слышал, чтобы человек, который не хочет продавать свою лошадь, получал ставку в полтора раза больше, чем она стоит"», и т. д. Положитесь на Брайса, он похвастается этой лошадью и этой сделкой, как только уйдет, лошадь его, и сделка совершена. Это должен быть искаженный тип человеческой природы, напоминающий недовольного человека Теофраста, который, потратив много сил, чтобы сбить цену на раба, и заплатив за него деньги — вместо того чтобы хвастаться, разражается ворчанием: «Я уверен, что ты ни на что не годен, иначе я не получил бы тебя так дешево». Сопутствующая картина, по-своему, но с разницей между закоренелым ворчуном и непробиваемым олухом, — это картина Плавта о дураке, продающем старую усадьбу, чьи исключительные прелести он рекламирует, чтобы привлечь покупателей торговаться и покупать. Ничто там никогда не процветало, говорит он; ни один владелец ее не умер в своей постели; все деревья были поражены; свиньи умирали от кори, скот от падежа, овцы от гнили; там никогда ничего не выращивали, ни утенка, ни гуся. Hospitium fuit calamitatis. Дрянь, дрянь, говорит покупатель? Нет, продавец, в данном случае.

СЕДИНЫ НЕЗАМЕТНО.

Осия vii. 9.

Среди напоминаний и увещеваний, которые было поручено пророку, сыну Веерии, во дни Ахаза и Езекии, передать Ефрему, был этот значимый отрывок, выражающий бессознательный упадок безрассудного народа, чьи проступки были учтены свыше, а Ефрем того не знал: «...седины напрыскали на него, а он не знает».

Кто, спрашивает Хартли Кольридж, когда-либо видел свои первые седые волосы или замечал «гусиные лапки» в уголках глаз без вздоха или слезы, мгновенного самоуничижения, внезапного падения души, мысли о том, что молодость ушла навсегда? «Никто, кроме тех немногих блаженных, которые, посвятив свою весну жизни Небесам, видят в опадании своих весенних цветов обещание того, что сезон бессмертных плодов близок». Седые волосы, на продвинутой стадии множественного числа, могут быть здесь и там на нас, прежде чем мы узнаем об этом. Но само обнаружение первого — это своего рода эпоха в жизни; и если кто-то восклицает «Эврика!», то вряд ли в самых ликующих тонах или в самом восторженном настроении.

Фальстаф был застигнут врасплох полным намерением исправить свою жизнь, когда обнаружил первый белый волос на подбородке; но лишь для того, чтобы продолжать возобновлять это намерение еженедельно, долгое время спустя после того, как подбородок и голова должны были быть покрыты серебром или снегом.

У некоторых есть склонность выдавать это открытие за кажущееся веселье; и, возможно, именно сатурнический, меланхолический темперамент наиболее склонен к этому. Например, Жербье рассказывает о Карле I, что однажды утром, «когда король причесывался, он нашел белый волос, который в шутку послал королеве. Генриетта Мария немедленно написала в ответ, что дон Карлос заставит появиться еще многие, прежде чем император отдаст Пфальц». Если бы король не причесывался сам в этот не слишком благоприятный момент, вероятность того, что, как это бывает при дворах и у придворных, его первый белый волос не привлек бы к себе внимания, была бы мала. Придворный парикмахер был бы шокирован, обнаружив то, что увидел, и сохранил бы секрет с должностным усердием. Много, много есть невенчанных голов, на которых седые волосы собираются здесь и там — зрелище, достаточно знакомое присматривающим (и не упускающим из виду) слугам или друзьям, но самими владельцами пока не подозреваемое. Миссис Браунинг позволяет Авроре Ли заметить один такой «заблудший» волос, который даже аккуратная горничная упускает из виду во время туалета леди Уолдемар: —