«Русская литература»

Конечно, крестьяне Тургенева (тульские и орловские) более реальны, его типы более определенны, и каждый из современных народных романистов, даже менее талантливый, ушел гораздо дальше Григоровича вглубь крестьянского характера и жизни. Но, какими бы они ни были, романы Григоровича оказали глубокое влияние на целое поколение. Они заставили нас полюбить крестьян и почувствовать, как тяжел долг перед ними, лежащий на нас — образованной части общества. Они мощно способствовали созданию общего настроения в пользу крепостных, без которого отмена крепостного права, безусловно, задержалась бы на долгие годы и, конечно, не была бы столь решительной, какой она стала. А в более позднюю эпоху его творчество, несомненно, способствовало созданию того движения «в народ», которое имело место в семидесятых годах. Что касается литературного влияния Григоровича, то оно было таково, что можно усомниться, хватило бы у Тургенева смелости писать так, как он писал о крестьянах в своих «Записках охотника», или у Некрасова — сочинять свои страстные стихи о народе, если бы у них не было предшественника в его лице.

Другой писательницей той же школы, также произведшей глубокое впечатление накануне освобождения крестьян, была г-жа Мария Маркович, писавшая под псевдонимом Марко Вовчок. Она была великороссиянкой — её родители принадлежали к дворянству Центральной России, — но вышла замуж за малороссийского писателя Марковича, и её первая книга рассказов из крестьянской жизни (1857–1858) была написана на прекрасном малороссийском языке. (Тургенев перевел их на великорусский.) Вскоре, однако, она вернулась к своему родному языку, и её вторая книга крестьянских рассказов, а также последующие романы из жизни образованных классов были написаны на великорусском языке.

В настоящее время романы Марко Вовчок могут показаться слишком сентиментальными — всемирно известный роман Гарриет Бичер-Стоу в наши дни производит такое же впечатление, — но в те годы, когда великим вопросом для России было, освобождать крепостных или нет, и когда все лучшие силы страны были нужны для борьбы за их эмансипацию, — в те годы вся образованная Россия читала романы Марко Вовчок с восторгом и плакала над судьбой её крестьянских героинь. Однако, помимо этой потребности момента — а искусство обязано служить обществу в такие кризисы, — очерки Марко Вовчок обладали серьезными достоинствами. Их «сентиментализм» не был сентиментализмом начала XIX века, за которым скрывалось отсутствие подлинного чувства. В них билось любящее сердце; и в них есть настоящая поэзия, вдохновленная поэзией украинского фольклора и его народных песен. С ними г-жа Маркович была настолько знакома, что, как отмечали русские критики, она восполняла свое неполное знание реальной народной жизни, мастерски вводя многие черты, вдохновленные фольклором и народными песнями Малороссии. Её герои были вымышлены, но атмосфера малороссийской деревни, краски местной жизни присутствуют в этих очерках; и мягкая поэтическая грусть малороссийского крестьянства передана нежной рукой женщины.

Среди романистов того периода следует также упомянуть Данилевского (1829–1890). Хотя он более известен как автор исторических романов, его три больших романа: «Беглые в Новороссии» (1862), «Воля, или Беглые возвратились» (1863) и «Новые места» (1867), — все посвященные вольным поселенцам в Бессарабии, — широко читались. Они содержат живые и очень сочувственные сцены из жизни этих поселенцев — преимущественно беглых крепостных, — которые занимали свободные земли без согласия центрального правительства на вновь присоединенных территориях юго-западной России и становились добычей предприимчивых авантюристов.

ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ ПЕРИОД

Несмотря на все достоинства их творчества, Григорович и Марко Вовчок не осознали, что сам факт выбора жизни низших классов в качестве предмета романов должен подразумевать выработку особой литературной манеры. Обычная литературная техника, развитая для романа, имеющего дело с обеспеченными классами — с его манерностью, его «героями», поэтизируемыми сейчас так же, как рыцари поэтизировались в рыцарских романах, — безусловно, не является наиболее подходящей для романов, описывающих жизнь американских скваттеров или русских крестьян. Нужно было вырабатывать новые методы и иной стиль; но это делалось лишь шаг за шагом, и было бы чрезвычайно интересно показать эту постепенную эволюцию от Григоровича к ультрареализму Решетникова и, наконец, к совершенству формы, достигнутому реалистом-идеалистом Горьким в его коротких очерках. Однако на этих страницах можно указать лишь несколько промежуточных шагов.

И. Т. Кокорев (1826–1853), умерший очень молодым, написав несколько рассказов из жизни мелких городских ремесленников, не освободился от сентиментализма доброжелательного стороннего наблюдателя; но он знал эту жизнь изнутри: он родился и вырос в большой бедности среди этих самых людей; следовательно, ремесленники в его романах — это реальные существа, описанные, как говорил Добролюбов, «с теплотой и в то же время с нежной сдержанностью, как будто они были его ближайшими родственниками». Однако «ни вопля отчаяния, ни могучего гнева, ни язвительной иронии не исходило из этого нежного, терпеливо страдающего сердца». В них даже звучит нота примирения с социальным неравенством.

Значительный шаг вперед народный роман сделал в творчестве А. Т. Писемского (1820–1881) и А. А. Потехина (род. 1829), хотя ни один из них не был исключительно народным романистом. Писемский был современником Тургенева, и на определенном этапе его карьеры казалось, что он займет место рядом с Тургеневым, Толстым и Гончаровым. Он, несомненно, обладал большим талантом. Во всём, что он писал, была сила и настоящая жизнь, а его роман «Тысяча душ», появившийся накануне освобождения крестьян (1858), произвел глубокое впечатление. Его в полной мере оценили и в Германии, где он был переведен на следующий год. Но Писемский не был человеком принципов, и этот роман стал его последним серьезным и по-настоящему хорошим произведением. Когда началось великое радикальное и нигилистическое движение (1858–1864) и стало необходимо занять определенную позицию среди острого конфликта мнений, Писемский, который был глубоко пессимистичен в своих суждениях о людях и идеях и считал «мнения» лишь прикрытием для узкого эгоизма низшего, чувственного сорта, занял враждебную позицию по отношению к этому движению и написал такие романы, как «Взбаламученное море», которые были просто пасквилями на молодое поколение. Это, конечно, стало концом его отнюдь не заурядного таланта.

В начале своей литературной карьеры Писемский написал также несколько рассказов из жизни крестьян («Плотничья артель», «Питерщик» и др.) и драму из деревенской жизни «Горькая судьбина», которые имеют подлинную литературную ценность. В них он проявил знание крестьянской жизни и мастерство владения живым, народным русским языком, наряду с совершенно реалистическим восприятием крестьянского характера. В них не было и следа той идеализации, которая так сильно ощущается в поздних произведениях Григоровича, написанных под влиянием Жорж Санд. Устойчивые, здравомыслящие крестьянские характеры, которые изображал Писемский, взяты из реального, здравого наблюдения жизни и соперничают с лучшими крестьянскими образами Тургенева. Что касается драмы Писемского (он, кстати, был очень хорошим актером), то она ничего не теряет при сравнении с лучшими драмами Островского и является более трагичной, чем любая из них, в то время как по силе реализма она отнюдь не уступает «Власти тьмы» Толстого, с которой у неё много общего и которую она, возможно, превосходит по своим сценическим качествам.

Главной работой Потехина были его комедии, упомянутые в предыдущей главе. Все они — из жизни образованных классов, но он написал также несколько менее известных драм из крестьянской жизни и дважды — в начале карьеры в пятидесятых годах и позже, в семидесятых, — обращался к написанию коротких рассказов и романов из народной жизни.

Эти рассказы и романы наиболее характерны для эволюции народного романа в те годы. В своих ранних рассказах Потехин находился целиком под обаянием господствовавшей тогда манеры идеализировать крестьян; но во второй период, пережив годы реализма в шестидесятых и приняв участие в вышеупомянутой этнографической экспедиции, он изменил свою манеру. Он полностью избавился от благожелательной идеализации и изображал крестьян такими, какими они были. В создании отдельных характеров он, несомненно, преуспел, но жизнь деревни — мир, без которого нельзя представить русскую деревенскую жизнь и который так хорошо виден в работах более поздних народных романистов, — всё ещё отсутствует. В целом чувствуется, что Потехин хорошо знал внешние признаки жизни русских крестьян, включая их манеру говорить, но что он еще не постиг настоящую душу крестьянина. Это пришло лишь позже.

ЭТНОГРАФИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ

Крепостное право было отменено в 1861 году, и время для простого сетования на его пороки прошло. Доказательство того, что крестьяне — люди, доступные всем человеческим чувствам, больше не требовалось. Перед каждым думающим русским встали новые и гораздо более глубокие проблемы, касающиеся жизни и идеалов русского народа. Здесь была масса почти в пятьдесят миллионов человек, чьи образы жизни, чья вера, способы мышления и идеалы были совершенно иными, чем у образованных классов, и которые в то же время были настолько неизвестны претендующим на роль лидеров прогресса, как если бы эти миллионы говорили на совершенно другом языке и принадлежали к совершенно другой расе.

Наши лучшие люди чувствовали, что всё будущее развитие России будет тормозиться этим невежеством, если оно продолжится, — и литература делала всё возможное, чтобы ответить на великие вопросы, которые осаждали думающего человека на каждом шагу его социальной и политической деятельности.

1858–1878 годы были годами этнографического исследования России в таком масштабе, что нигде в Европе или Америке мы не найдем ничего подобного. Памятники старого фольклора и поэзии; обычное право разных частей и национальностей Империи; религиозные верования и формы богослужения, и еще более — социальные стремления, характерные для многих групп раскольников; чрезвычайно интересные привычки и обычаи, преобладающие в разных губерниях; экономические условия жизни крестьян; их домашние промыслы; огромные общинные рыбные промыслы на юго-востоке России; тысячи форм, принимаемых народными кооперативными организациями (артелями); «внутренняя колонизация» России, которую можно сравнить только с колонизацией Соединенных Штатов; эволюция идей о земельной собственности и так далее — всё это стало предметом обширных исследований.

Великая этнографическая экспедиция, организованная великим князем Константином, в которой приняло участие множество наших лучших писателей, была лишь предвестником многих экспедиций, больших и малых, которые организовывались многочисленными русскими научными обществами для детального изучения этнографии, фольклора и экономики России. Были такие люди, как Якушкин (1820–1872), который посвятил всю свою жизнь скитаниям пешком из деревни в деревню, одетый как беднейший крестьянин, не думая о завтрашнем дне; суша свою мокрую крестьянскую одежду на плечах после дневного перехода под дождем, живя с крестьянами в их бедных избах и собирая народные песни или этнографический материал высочайшей ценности.

Особый тип русских «интеллигентов» сложился из так называемых «собирателей песен» и «земских статистиков» — группы людей, старых и молодых, которые в течение последних двадцати пяти лет добровольно и за смехотворно малую плату посвящали свои жизни подворным опросам по поручению земств. (А. Эртель замечательно описал этих «статистиков» в одном из своих романов.)

Достаточно сказать, что, по словам А. Н. Пыпина, автора исчерпывающей «Истории русской этнографии» (4 тома), за двадцать лет, с 1858 по 1878 год, было опубликовано не менее 4000 крупных работ и объемистых журнальных статей, половина из которых касалась экономических условий жизни крестьян, а другая половина — этнографии в широком смысле; и исследования продолжаются в том же масштабе. Лучшим результатом всего этого движения стало то, что оно не закончилось мертвым материалом в официальных публикациях. Некоторые из отчетов, такие как «Год на Севере», «Сибирь и каторга» и «Бродячая Россия» Максимова, «Легенды» Афанасьева, «Уральские казаки» Железнова, «В лесах» и «На горах» Мельникова (Печерского) или многочисленные очерки Мордовцева, были написаны так хорошо, что их читали так же широко, как лучшие романы; в то время как сухие статистические отчеты суммировались в живых журнальных статьях (в России журналы гораздо объемистее, а статьи гораздо длиннее, чем в Англии), которые широко читались и обсуждались по всей стране. Кроме того, замечательные исследования, посвященные отдельным классам людей, регионам и институтам, были сделаны такими людьми, как Пругавин, Засодимский, Пыжов («История кабаков», которая, по сути, является популярной историей России).

Русское образованное общество, которое раньше едва ли знало крестьян иначе, как с балконов своих загородных домов, таким образом за несколько лет было приведено в тесное общение со всеми слоями трудящихся масс; и легко понять влияние, которое это общение оказало не только на развитие политических идей, но и на весь характер русской литературы.

Идеализированный роман прошлого был теперь пережит. Изображение «дорогих крестьян» в качестве фона для противопоставления их идиллических добродетелей порокам образованных классов стало больше невозможно. Использование народа как простого материала для бурлескных рассказов, как пытались делать Николай Успенский и В. А. Слепцов, пользовалось лишь минутным успехом. Нужна была новая, глубоко реалистическая школа народных романистов. И результатом стало появление целого ряда писателей, которые проложили новые пути и, культивируя очень высокое представление о долге искусства в изображении беднейших, необразованных классов, открыли, я склонен думать, новую страницу в эволюции романа для литературы всех наций.

ПОМЯЛОВСКИЙ

Духовенство в России — то есть священники, дьяконы, псаломщики, звонари — представляет собой отдельный класс, который стоит между «классами» и «массами», гораздо ближе к последним, чем к первым. Это особенно верно в отношении духовенства в деревнях, и еще более это было верно лет пятьдесят назад. Не получая жалованья, сельский священник со своим дьяконом и псаломщиками жил главным образом за счет обработки земли, приписанной к сельской церкви; и в моей юности, в наших краях в Центральной России, в жаркие летние месяцы, когда шёл сенокос или уборка урожая, священник всегда торопился закончить обедню, чтобы вернуться к полевым работам. Дом священника в те годы был срубом, лишь немногим лучше построенным, чем избы крестьян, рядом с которыми он стоял, иногда крытым соломой, то есть закрепленной с помощью соломенных веревок. Его одежда отличалась от крестьянской больше покроем, чем материалом, из которого она была сшита, и между церковными службами и исполнением своих приходских обязанностей священника всегда можно было увидеть в поле, идущим за плугом или работающим на лугу с косой.

Все дети духовенства получают бесплатное образование в специальных духовных училищах, а позже некоторые из них — в семинариях; и именно описанием отвратительных методов обучения, господствовавших в этих школах в сороковых и пятидесятых годах, Помяловский (1835–1863) приобрел свою известность. Он был сыном бедного дьякона в деревне под Петербургом и сам прошел через одно из таких училищ и семинарию. И низшие, и высшие школы находились тогда в руках совершенно необразованных священников — преимущественно монахов, — и самым абсурдным правилом было зазубривание наизусть абстрактнейшей теологии. Общий моральный тон школ был чрезвычайно низким, пьянство процветало, а порка за каждый невыученный наизусть урок, иногда два-три раза в день, со всеми видами изощренной жестокости, была главным инструментом воспитания. Помяловский страстно любил своего младшего брата и хотел во что бы то ни стало спасти его от такого опыта, как свой собственный; поэтому он начал писать для педагогического журнала об образовании, даваемом в духовных училищах, чтобы получить средства на обучение брата в гимназии. Вслед за этим последовал мощнейший роман, очевидно, взятый из реальной жизни в этих школах, и множество священников, которые сами были жертвами подобного «образования», писали в газеты, подтверждая то, что сказал Помяловский. Правда без всяких прикрас, голая правда, с абсолютным отрицанием искусства ради искусства, были отличительными чертами Помяловского, который зашел в этом направлении так далеко, что даже расстался с так называемыми героями. Люди, которых он описывал, были не резко очерченными типами, а, если позволите мне так выразиться, типами «нейтрального тона» реальной жизни: теми неопределенными, не слишком хорошими и не слишком плохими характерами, из которых по большей части состоит человечество и чья инертность везде является великим препятствием для прогресса.

Помимо очерков из жизни духовных училищ, Помяловский написал также два романа из жизни беднейших средних классов: «Мещанское счастье» и «Молотов» — который в значительной степени автобиографичен, — и незаконченный большой роман «Брат и сестра». В этих работах он проявил тот же широкий гуманитарный дух, что и Достоевский, замечая человечные, искупающие черты в самых опустившихся мужчинах и женщинах, но со здоровой реалистической тенденцией, которая стала отличительной чертой молодой литературной школы, одним из основателей которой он был. И он также изобразил в необычайно мощной и трагической манере героя из беднейших классов, который проникнут ненавистью к высшим классам и ко всем формам общественной жизни, существующим ради их выгоды, — и всё же не имеет веры в свои собственные возможности, которую дает знание и которой всегда обладает реальная сила. Поэтому этот герой заканчивает либо мещанской семейной идиллией, либо, если это не удается, пропагандой безрассудной жестокости и презрения ко всему человечеству как единственно возможной основы для личного счастья.

Эти романы были полны надежд, и Помяловский рассматривался как будущий лидер новой школы литературы; но он умер, даже не достигнув тридцати лет.

РЕШЕТНИКОВ

Решетников (1841–1871) пошел еще дальше в том же направлении, и вместе с Помяловским его можно считать основателем ультрареалистической школы русских народных романистов. Он родился на Урале и был сыном бедного церковного пьяницы, ставшего почтальоном. Семья жила в крайней нищете. Дядя забрал его в город Пермь, и там его били и колотили всё детство. Когда ему было десять лет, его отдали в жалкое духовное училище, где с ним обращались еще хуже, чем у дяди. Он убежал, но его поймали, и бедного ребенка выпороли так страшно, что он два месяца пролежал в больнице. Как только его вернули в школу, он сбежал во второй раз, примкнув к шайке бродячих нищих. Он ужасно страдал во время своих странствий с ними, был пойман снова и опять выпорот самым варварским образом. Его дядя тоже был почтальоном, и Решетников, которому нечего было читать, воровал газеты с почты и, прочитав их, уничтожал. Это, однако, обнаружилось, так как мальчик уничтожил какой-то важный императорский манифест, адресованный местным властям. Его судили и приговорили к отправке в монастырь на несколько месяцев (исправительных учреждений тогда не было). Монахи были добры к нему, но вели самый распутный образ жизни, чрезмерно пили, переедали и по ночам убегали из монастыря, и они научили мальчика пить. Несмотря на всё это, после освобождения из монастыря Решетников блестяще сдал экзамены в уездном училище и был принят писцом на государственную службу с жалованьем в шесть шиллингов, а позже — в полгинеи в месяц. Это означало, конечно, самую жалкую нищету, потому что молодой человек не брал взяток, как все писцы в те времена. Его спас приезд «ревизора» в Пермь. Этот джентльмен нанял Решетникова переписчиком и, полюбив его, дал ему средства переехать в Петербург, где нашел ему место писца в Министерстве финансов с жалованьем почти вдвое больше прежнего. Решетников начал писать еще в Перми и продолжал делать это в Петербурге, посылая статьи в некоторые из второстепенных газет, пока не познакомился с Некрасовым. Затем он опубликовал свой роман «Подлиповцы» в «Современнике».

Положение Решетникова в литературе совершенно уникально. «Здоровая правда Решетникова» — этими словами Тургенев охарактеризовал его сочинения. Это правда, действительно, ничего кроме правды, без всяких попыток украшательства или лирических эффектов — своего рода дневник, в котором описаны люди, с которыми автор жил на горных заводах Урала, в своей пермской деревне или в трущобах Петербурга. «Подлиповцы» означает жителей маленькой деревни Подлипная, затерянной где-то в горах Урала. Это пермяки, еще не совсем обрусевшие, и они всё еще находятся на той стадии, которую переживают сейчас многие народы Российской империи, — а именно на ранней земледельческой. Мало у кого из них есть чистый ржаной хлеб, чтобы есть его более двух месяцев в году: остальные десять месяцев они вынуждены добавлять в муку кору деревьев, чтобы иметь хоть какой-то «хлеб». Они не имеют ни малейшего представления о том, что такое Россия или государство, и очень редко видят священника. Они едва знают, как обрабатывать землю. Они не знают, как сложить печь, и периодическое голодание в месяцы с января по июль выбило из них самую душу и сердце. Они стоят на более низком уровне, чем настоящие дикари.

Один из их лучших людей, Пила, умеет считать до пяти, но остальные не способны и на это. Представления Пилы о пространстве и времени самые примитивные, и всё же этот Пила — прирожденный лидер своего полудикого деревенского народа, и постоянно что-то делает для них. Он говорит им, когда пора пахать; он пытается найти сбыт для их мелких домашних промыслов; он знает, как дойти до соседнего города, и когда там нужно что-то сделать, он делает это. Его отношения с семьей, состоящей из единственной дочери Апроськи, находятся на стадии, относящейся к доисторической антропологии, и всё же он и его друг Сысой любят эту девушку Апроську так глубоко, что после её смерти готовы покончить с собой. Они покидают свою деревню, чтобы вести тяжелую жизнь лодочников на реке, таща тяжелые лодки против течения. Но эти полудикари глубоко человечны, и чувствуешь, что это так не просто потому, что этого хочет автор, а в действительности; и нельзя читать историю их жизни и страданий, которые они переносят с покорностью терпеливого зверя, не будучи тронутым порой даже сильнее, чем хорошим романом из нашей собственной жизни.

Другой роман Решетникова, «Глумовы», пожалуй, один из самых депрессивных романов в этой ветви литературы. В нем нет ничего поразительного — никаких несчастий, никаких бедствий, никаких драматических эффектов; но вся жизнь уральских рабочих, описанная в этом романе, настолько мрачна, так мало возможности избежать этой мрачности, что охватывает чистое отчаяние, когда постепенно осознаешь неподвижность жизни, которую представляет этот роман. В «Среди людей» Решетников рассказывает историю своего собственного ужасного детства. Что касается его большого двухтомного романа «Где лучше?», то это бесконечная череда несчастий, выпавших на долю женщины из беднейших классов, приехавшей в Петербург в поисках работы. Мы имеем здесь (как и в другом длинном романе «Свой хлеб») ту же бесформенность и то же отсутствие ярко выписанных характеров, что и в «Глумовых», и мы получаем то же мрачное впечатление.

Литературные недостатки всех работ Решетникова слишком очевидны. И всё же, несмотря на них, он может претендовать на то, чтобы считаться инициатором нового стиля романа, который имеет свою художественную ценность, несмотря на отсутствие формы и ультрареализм как его концепции, так и структуры. Решетников, конечно, не мог вдохновить школу подражателей; но он дал намеки тем, кто пришел после него, о том, что нужно делать для создания настоящего народного романа и чего следует избегать. В его творчестве нет ни малейшего следа романтизма; нет героев; ничего, кроме той великой, безразличной, едва индивидуализированной толпы, среди которой нет ярких красок, нет гигантов; всё мелко; все интересы ограничены микроскопически узким окружением. На самом деле, все они сосредоточены вокруг всепоглощающего вопроса: где достать еду и кров, даже ценой невыносимого труда. Каждый описанный человек имеет, конечно, свою индивидуальность; но все эти индивидуальности сливаются в одно единственное желание: найти пропитание, которое не было бы чистым страданием — не состояло бы из дней благополучия, чередующихся с днями голода. Как облегчить тяготы труда, который выше сил человека? как найти место в мире, где работа не будет выполняться в таких унизительных условиях? эти вопросы составляют единодушие целей всех этих мужчин и женщин.

Нет, я только что сказал, героев в романах Решетникова: это значит, нет «героев» в нашем обычном литературном смысле; но вы видите перед собой настоящих титанов — настоящих героев в примитивном смысле этого слова — героев выносливости, таких, каких вид должен производить, когда, будучи бесформенной толпой, он горько борется с морозом и голодом. То, как эти герои переносят самые невероятные физические лишения, когда они бредут из одной части России в другую или сталкиваются с самыми жестокими обманами в поисках работы — то, как они борются за существование, — уже достаточно поразительно; но то, как они умирают, пожалуй, еще более поразительно. Многие читатели помнят, конечно, «Три смерти» Толстого: даму, умирающую от чахотки и проклинающую свою болезнь; крестьянина, который в свои последние часы думает о своих сапогах и указывает, кому они должны быть отданы, чтобы они достались труженику, который больше всего в них нуждается; и третье — смерть березы. Для героев Решетникова, которые живут всю свою жизнь, не будучи уверенными в хлебе на завтра, смерть — это не катастрофа: она просто означает всё меньше и меньше сил, чтобы добыть еду, всё меньше и меньше энергии, чтобы жевать свой сухой кусок хлеба, всё меньше и меньше хлеба, всё меньше масла в лампе — и лампа гаснет.

Еще одна самая ужасная вещь в романах Решетникова — это его картина того, как привычка к пьянству овладевает людьми. Вы видите, как это приближается — видите, как это должно произойти, органически, неизбежно, фатально — как это овладевает человеком и как это держит его до самой смерти. Этот шекспировский фатализм, примененный к пьянству — чьи действия слишком хорошо известны тем, кто знает народную жизнь, — пожалуй, самая страшная черта романов Решетникова. Особенно это заметно в «Глумовых», где вы видите, как учитель в горном городке, потому что он отказывается присоединиться к администрации в эксплуатации детей, лишается всех средств к существованию и, хотя в конечном итоге женится на великолепной женщине, в конце концов погружается в когти демона привычного пьянства. Только женщины не пьют, и это спасает расу от полного уничтожения; на самом деле, почти каждая женщина у Решетникова — героиня упорного труда, борьбы за жизненные потребности, как самка во всем животном мире; и такими женщины являются в реальной народной жизни в России.

Если очень трудно избежать романтического сентиментализма, когда автор, описывающий монотонность повседневной жизни толпы среднего класса, намерен тем не менее заставить читателя сочувствовать этой толпе, то трудности еще больше, когда он спускается на ступень ниже по социальной лестнице и имеет дело с крестьянами или, что еще хуже, с теми, кто принадлежит к низшим слоям городской жизни. Самые реалистичные писатели впадали в сентиментализм и романтизм, когда пытались сделать это. Даже Золя в своем последнем романе «Труд» попадает в эту ловушку. Но это именно то, чего Решетников никогда не делал. Его сочинения — это яростный протест против эстетики и даже против всякого рода условного искусства. Он был истинным дитя эпохи, охарактеризованной Тургеневым в Базарове. «Меня не заботит форма моих сочинений: правда сама за себя скажет», — как бы говорит он своим читателям. Ему было бы стыдно, если бы даже бессознательно он прибег где-нибудь к драматическим эффектам, чтобы тронуть своих читателей, — точно так же, как оратор, который полностью полагается на красоту развиваемой им мысли, почувствовал бы стыд, если бы с его губ сорвалось какое-то чисто ораторское выражение.

Что касается меня, я думаю, что требовался большой творческий гений, чтобы выбрать, как это сделал Решетников, из повседневной, монотонной жизни толпы те пустяковые выражения, те восклицания, те движения, выражающие какие-то чувства или какую-то идею, без которых его романы были бы совершенно нечитаемы. Один из наших критиков заметил, что, когда начинаешь читать роман Решетникова, кажется, что погрузился в хаос. У вас есть описание обыденного пейзажа, который, по сути, вовсе не «пейзаж»; затем появляется будущий герой или героиня романа, и он или она — человек, которого вы можете увидеть в любой толпе, — без претензий подняться над этой толпой, едва ли даже с чем-то, что отличало бы его или её от толпы. Этот герой говорит, ест, пьет, работает, ругается, как и все остальные в толпе. Он не избранное существо — он не демонический характер, не Ричард III в куртке из бумазеи; она также не Корделия и даже не «Нелл» Диккенса. Люди Решетникова точно такие же, как тысячи людей вокруг них; но постепенно, благодаря тем самым обрывкам мысли, восклицанию, слову, брошенному здесь и там, или даже упомянутому легкому движению — вы начинаете интересоваться ими. После тридцати страниц вы чувствуете, что уже решительно симпатизируете им, и вы настолько захвачены, что читаете страницы за страницами этих хаотических деталей с единственной целью решить вопрос, который начинает страстно интересовать вас: найдут ли Петр или Анна сегодня кусок хлеба, который они так жаждут получить? Получит ли Мария работу, которая могла бы достать ей щепотку чая для её больной и полусумасшедшей матери? Замерзнет ли женщина Прасковья в ту горько холодную ночь, когда она потерялась на улицах Петербурга, или её наконец заберут в больницу, где она сможет получить теплое одеяло и чашку чая? Воздержится ли почтальон от «огненной воды» и получит ли он место, или нет?

Конечно, достижение этого результата такими нетрадиционными средствами свидетельствует об очень большом таланте; это значит обладать той силой воздействия на своих читателей — заставлять их любить и ненавидеть, — которая составляет самую суть литературного таланта; и именно поэтому эти бесформенные, слишком длинные и слишком тоскливые романы Решетникова являются вехой в русской литературе и предшественниками не только Горького, но, несомненно, и еще более крупного таланта.

ЛЕВИТОВ

Другим народным романистом того же поколения был Левитов (1835 или 1842–1877). Он описывал преимущественно те части южной Средней России, которые находятся в пограничье между лесистыми частями страны и безлесными прериями. Его жизнь была чрезвычайно печальной. Он родился в семье бедного сельского священника в деревне Тамбовской губернии и получил образование в духовном училище того типа, который описал Помяловский. Когда ему было всего шестнадцать, он пешком отправился в Москву, чтобы поступить в университет, а затем переехал в Петербург. Там он вскоре оказался замешан в каком-то «студенческом деле» и был сослан в 1858 году в Шенкурск, на далекий север, а затем переведен в Вологду. Здесь он жил в полной изоляции от всего интеллектуального и в ужасной нищете, граничащей с голодом. Лишь три года спустя ему разрешили вернуться в Москву, и, будучи совершенно без гроша, он проделал весь путь от Вологды до Москвы пешком, зарабатывая время от времени несколько шиллингов канцелярской работой для волостного правления какой-нибудь деревни. Эти годы ссылки оставили глубокий след на всей его последующей жизни, которую он провел в крайней нищете, так и не найдя места, где мог бы обосноваться, и утопляя в вине страдания любящей, беспокойной души.

В раннем детстве на него произвели глубокое впечатление очарование и тишина деревенской жизни в прериях, и позже он писал: «Эта тишина деревенской жизни проходит передо мной, или, вернее, пролетает, как нечто действительно живое, как четко определенный образ. Да, я отчетливо вижу над нашей повседневной жизнью в деревне, как кто-то скользит — немного выше креста нашей церкви, вместе с легкими облаками — кто-то легкий и мягкий в очертаниях, имеющий кроткое и скромное лицо наших степных девушек... Так, после многих лет, проведенных среди невыразимых страданий моего нынешнего существования, я представляю себе гения деревенской жизни».

Очарование бескрайних прерий Южной России — степей — так замечательно передано Левитовым, что ни один русский автор не превзошел его в поэтическом описании их природы, за исключением Кольцова в его поэзии. Левитов был чистым цветком степей, полным самой поэтической любви к своей родине, и он, конечно, должен был глубоко страдать, когда был брошен среди интеллектуальных пролетариев в великой, холодной и эгоистичной столице на Неве. Где бы он ни останавливался, в Петербурге или в Москве, он всегда жил в беднейших кварталах, где-то на окраине города: они напоминали ему родную деревню; и когда он таким образом селился среди низших слоев населения, он делал это, как писал сам, «чтобы убежать от моральных противоречий, искусственности жизни, мнимого гуманизма и сухой, выдуманной превосходности образованных классов». Он не мог прожить даже пару месяцев подряд в относительном благополучии: он начинал чувствовать угрызения совести, и это заканчивалось тем, что он оставлял свои крайне скудные пожитки и уходил куда-нибудь — куда угодно, где он был бы еще беднее, среди других бедняков, живущих впроголодь.

Я даже не знаю, прав ли я, описывая работы Левитова как романы. Они больше похожи на бесформенные, лирико-эпические импровизации в прозе. Только в этих импровизациях у нас нет обычного избитого представления сострадания писателя к чужим страданиям. Это эпическое описание того, что автор пережил в своем тесном общении со всеми классами людей беднейшего сорта, а его лирический элемент — это печаль, которую он сам знал — не в воображении, — живя той же жизнью; печаль нужды, семейных неурядиц, неудовлетворенных надежд, изоляции, всякого рода угнетения и всякого рода человеческой слабости. Страницы, которые он посвятил чувствам пьяного человека и тому, как эта болезнь — пьянство — овладевает людьми, — это нечто действительно ужасное. Конечно, он умер молодым — от воспаления легких, которое подхватил однажды в январе, когда пошел в старом летнем пальто получить десять шиллингов у какого-то мелкого редактора на другом конце Москвы.

Самой известной работой Левитова является том «Степные очерки»; но он также написал сцены из жизни городов под названием «Московские ночлежки», «Уличные очерки» и т. д., и том, которому некоторые его друзья, должно быть, дали название «Горе сел, дорог и городов». Во второй из этих работ мы находим просто ужасающую коллекцию бродяг и изгоев больших городов — людей, опустившихся до самого низкого уровня жизни городских трущоб, представленных без малейшей попытки идеализировать их, — и всё же глубоко человечных. «Степные очерки» остаются его лучшей работой. Это сборник стихотворений, написанных в прозе, полных самых восхитительных описаний природы прерий и мельчайших деталей из жизни крестьян, со всеми их мелкими неприятностями, привычками, обычаями и суевериями. Множество личных воспоминаний разбросано по этим очеркам, и часто в них можно найти сцену детей, играющих на лугах прерий и живущих в согласии с жизнью природы, в которой каждая маленькая черточка изображена с теплой, нежной любовью; и почти везде чувствуются невидимые слезы печали, пролитые автором.

Среди нескольких очерков о жизни и творчестве Левитова есть один — написанный с глубоким чувством и содержащий очаровательные идиллические черты из его детства, а также страшный рассказ о его последних годах, — принадлежащий А. Скабичевскому в его «Истории новейшей русской литературы».

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

Глеб Успенский (1840–1902) сильно отличается от всех предыдущих писателей. Он представляет собой целую школу, и я не знаю ни одного писателя ни в одной литературе, с которым его можно было бы сравнить. Собственно говоря, он не романист; но его произведения — это и не этнография, и не демография, поскольку они содержат, помимо описаний, относящихся к области народной психологии, все элементы романа. Его первые произведения были романами с уклоном в этнографию. Так, «Разоренье» — это роман, в котором Успенский замечательно описал, как вся жизнь небольшого провинциального городка, процветавшего при нравах и обычаях крепостного права, пришла в упадок после отмены этого института; но его поздние произведения, целиком посвященные деревенской жизни и представляющие собой полную зрелость его таланта, имели скорее характер этнографических очерков, написанных одаренным романистом, нежели собственно романов. Они начинались как романы. Разные лица появляются перед вами обычным образом, и постепенно вы начинаете интересоваться их делами и их жизнью. Более того, они не предлагаются вам наугад, как это было бы в дневнике этнографа; они были выбраны автором, потому что он считает их типичными для тех сторон деревенской жизни, которые он намерен рассмотреть. Однако автор не удовлетворяется тем, что просто знакомит читателя с этими типами: он вскоре начинает обсуждать их и говорить об их положении в деревенской жизни и о том влиянии, которое они должны оказывать на будущее деревни; и, будучи уже заинтересованным в этих людях, вы читаете эти рассуждения с интересом. Затем вводится какая-нибудь замечательная сцена, которая была бы вполне уместна в романе Толстого или Тургенева; но после нескольких страниц такого художественного творчества Успенский снова становится этнографом, рассуждающим о будущем сельской общины. Он был слишком публицистом, чтобы всегда мыслить образами и быть чистым романистом, но он был также слишком страстно впечатлен отдельными фактами, которые попадали в поле его наблюдения, чтобы спокойно обсуждать их, как это сделал бы просто политический писатель. Несмотря на все это, несмотря на это смешение политической литературы с искусством, благодаря его художественному дару вы читаете Успенского так же, как читаете хорошего романиста.

Любое движение среди образованных классов в пользу бедных слоев начинается с идеализации последних. Поскольку необходимо прежде всего устранить ряд предрассудков, существующих среди богатых в отношении бедных, некоторая идеализация неизбежна. Поэтому ранний народный романист берет только самые яркие типы — тех, кого более состоятельные люди могут лучше понять и кому могут сочувствовать; и он легко обходит менее симпатичные черты жизни бедняков. Это делалось в сороковые годы во Франции и Англии, а в России — Григоровичем, Марко Вовчок и некоторыми другими. Затем появился Решетников со своим художественным нигилизмом: с его отрицанием всех обычных приемов искусства и своим объективизмом; его решительным отказом создавать «типы» и предпочтением самого обыкновенного человека; его манерой передавать вам свою любовь к народу просто через сдержанную интенсивность собственного чувства. Позже перед русской литературой возникли новые проблемы. Читатели были теперь вполне готовы сочувствовать отдельному крестьянину или фабричному рабочему; но они хотели знать нечто большее: а именно, каковы были самые основы, идеалы, пружины деревенской жизни? чего они стоят в дальнейшем развитии нации? что и в какой форме могло бы внести огромное сельскохозяйственное население России в дальнейшее развитие страны и цивилизованного мира в целом? На все такие вопросы не мог ответить один лишь статистик; они требовали гения художника, который должен расшифровать ответ из тысяч мелких указаний и фактов, и наши народные романисты поняли это новое требование читателя. Поскольку богатая коллекция отдельных крестьянских типов уже была представлена, теперь именно жизнь деревни — мир, с его преимуществами и недостатками, и его обещаниями на будущее — читатели жаждали найти в народном романе. Это были вопросы, которые взялось обсуждать новое поколение народных романистов.

В этом начинании они, безусловно, были правы. Не следует забывать, что в конечном счете любой экономический и социальный вопрос — это вопрос психологии как индивида, так и социальной совокупности. Его нельзя решить одной лишь арифметикой. Поэтому в социальной науке, как и в человеческой психологии, поэт часто видит путь лучше, чем физиолог. Во всяком случае, у него тоже есть право голоса в этом деле.

Когда Успенский начал писать свои первые очерки деревенской жизни — это было в начале семидесятых годов — молодая Россия находилась во власти великого движения «в народ», и надо признать, что в этом движении, как и во всяком другом, была некоторая идеализация. Те, кто совсем не знал деревенской жизни, лелеяли преувеличенные, идиллические иллюзии о сельской общине. По всей вероятности, Успенский, родившийся в крупном промышленном городе Туле в семье мелкого чиновника и почти совсем не знавший деревенской жизни, разделял эти иллюзии до некоторой степени, очень вероятно, в их самом крайнем проявлении; и, все еще сохраняя их, он отправился в губернию юго-восточной России, Самарскую, которая недавно стала добычей современного коммерциализма и где, в силу ряда особых обстоятельств, отмена крепостного права была осуществлена на условиях, особенно разорительных для крестьян и для деревенской жизни в целом. Здесь он, должно быть, мучительно страдал, видя, как рушатся его юношеские мечты; и, как это часто бывает с художниками, он поспешил к обобщениям; но у него не было образования глубокого этнографа, которое могло бы удержать его от слишком поспешных этнологических обобщений на основе ограниченных материалов, и он начал писать серию сцен из деревенской жизни, проникнутых глубоким пессимизмом. Только гораздо позже, живя в деревне Северной России, в Новгородской губернии, он пришел к пониманию того влияния, которое культура земли и жизнь в сельскохозяйственной деревне могут оказывать на земледельца; только тогда у него появились некоторые проблески того, каковы социальные и моральные силы земледелия и общинной жизни и чем мог бы быть свободный труд на свободной земле. Эти наблюдения вдохновили Успенского на, пожалуй, лучшее, что он написал, — «Власть земли» (1882). Это останется, во всяком случае, его самым важным вкладом в эту область — художник предстает здесь во всей силе своего таланта и в своей истинной функции объяснения внутренних пружин определенного настроя жизни.

ЗЛАТОВРАТСКИЙ И ДРУГИЕ НАРОДНЫЕ РОМАНИСТЫ

Один из великих вопросов дня для России заключается в том, следует ли нам упразднить общинное владение землей, как оно было упразднено в Западной Европе, и ввести вместо него индивидуальную крестьянскую собственность; или же нам следует стремиться сохранить сельскую общину и сделать все возможное для ее дальнейшего развития в направлении кооперативных ассоциаций, как сельскохозяйственных, так и промышленных. Соответственно, среди образованных классов России идет большая борьба по этому вопросу, и в своих первых самарских очерках, озаглавленных «Из деревенского дневника», Успенский уделил много внимания этой теме. Он пытался доказать, что сельская община, такая, какая она есть, приводит к грозному угнетению личности, к стеснению индивидуальной инициативы, ко всякого рода притеснениям бедных крестьян более богатыми и, следовательно, к всеобщей бедности. Он, однако, опустил все аргументы, которые те же самые бедные крестьяне, если бы их спросили, привели бы в пользу нынешнего общинного владения землей; и он приписал этому институту то, что является результатом других общих причин, как видно из того факта, что точно такая же бедность, такая же инерция и такое же угнетение личности встречаются в еще большей степени в Малороссии, где сельская община давно перестала существовать. Успенский таким образом выразил — по крайней мере в тех очерках, которые касались деревень Самарской губернии, — взгляды, которые преобладают среди средних классов Западной Европы и распространены в России среди растущей деревенской буржуазии.

Это отношение вызвало ряд ответов от другого народного романиста столь же большого таланта, Златовратского (родился в 1845 г.), который ответил на каждый очерк Успенского романом, в котором он занял прямо противоположную точку зрения. Он знал крестьянскую жизнь в Средней России с детства; и чем меньше у него было иллюзий по ее поводу, тем лучше он мог, когда начал серьезное изучение крестьян, видеть хорошие черты их жизни и понимать те их типы, которые принимают близко к сердцу интересы деревни в целом — типы, которые я также хорошо знал в своей юности в тех же губерниях.

Златовратского, конечно, обвиняли в идеализации крестьян; но реальность такова, что Успенский и Златовратский дополняют друг друга. Подобно тому как они дополняют друг друга географически — последний выступает за истинно сельскохозяйственный регион Средней России, в то время как Успенский говорил за периферию этого региона, — так они дополняют друг друга и психологически. Успенский был прав, показывая недостатки института сельской общины, лишенного жизненной силы всемогущей бюрократией; и Златовратский был также совершенно прав, показывая, какие люди, тем не менее, воспитываются сельскими общинными институтами и привязанностью к земле и какие услуги они могли бы оказать сельским массам при иных условиях свободы и независимости.

Романы Златовратского являются, таким образом, важным этнографическим вкладом, и в то же время они имеют художественную ценность. Его «Устои» и, пожалуй, еще больше его «Крестьяне-присяжные» (с 1864 года крестьянские главы домохозяйств по очереди выступали в качестве присяжных в судах) полны самых очаровательных сцен деревенской жизни; в то время как его «Устои» представляют собой серьезную попытку охватить в художественном произведении фундаментальные концепции русской сельской жизни. В этом последнем произведении мы также находим типы людей, которые олицетворяют бунт крестьянина как против внешнего угнетения, так и против покорности массы этому угнетению — людей, которые при благоприятных условиях могли бы стать инициаторами движений глубокого значения. Что эти типы не были выдуманы, согласится каждый, кто знает русскую деревенскую жизнь изнутри.

Писатели, названные на предыдущих страницах, далеко не представляют собой всю школу народных романистов. Не только каждый русский романист прошлого, начиная с Тургенева, был вдохновлен в некоторых своих работах народной жизнью, но и некоторые из лучших произведений наиболее выдающихся современных писателей, таких как Короленко, Чехов, Оэртель и многие другие (см. следующую главу), принадлежат к той же категории. Есть, кроме того, довольно много романистов, отчетливо относящихся к этому классу, о которых говорили бы довольно подробно в любом курсе русской литературы, но которых, к сожалению, я вынужден упомянуть лишь в нескольких строках.

Наумов родился в Тобольске (в 1838 г.) и, поселившись в Западной Сибири после получения университетского образования в Санкт-Петербурге, написал серию коротких романов и очерков, в которых описал жизнь в западносибирских деревнях и шахтерских городках. Эти рассказы широко читались благодаря их выразительному, истинно народному языку, энергии, которой они были проникнуты, и ярким картинам, которые они содержали, того, как пользуются бедностью массы более богатые крестьяне, известные в России как «мироеды».

Засодимский (родился в 1843 г.) принадлежит к тому же периоду. Как и многие его современники, он провел годы своей юности в ссылке, но он остается все тем же «народником», каким был в юности, проникнутым той же любовью к народу и той же верой в крестьян. Его «Хроника села Смурина» (1874) и «Тайны степей» (1882) особенно интересны, потому что Засодимский делал в этих романах попытки представить типы интеллигентных и протестующих крестьян, верные жизни, но обычно игнорируемые нашими народными романистами. Некоторые из них — бунтари, которые восстают против условий деревенской жизни, главным образом в своих собственных, личных интересах, в то время как другие — мирные религиозные пропагандисты, а третьи — люди, которые развились под влиянием образованных пропагандистов.

Другой писатель, который преуспел в изображении типа «мироедов» в деревнях Европейской России, — это Салов (1843–1902).

Петропавловский (1857–1892), писавший под псевдонимом Каронин, был, с другой стороны, настоящим поэтом деревенской жизни и возделывания полей. Он родился на юго-востоке России, в Самарской губернии, но рано был сослан в Тобольскую губернию в Сибирь, где его держали много лет и откуда он был освобожден лишь для того, чтобы вскоре умереть от чахотки. Он дал в своих романах и рассказах несколько очень драматических типов деревенских «неудачников», но роман, который наиболее типичен для его таланта, — это «Мой мир». В нем он рассказывает, как «интеллигент», «раздвоенный» и едва не теряющий рассудок вследствие этого дуализма, находит внутренний мир и примирение с жизнью, когда поселяется в деревне и работает так же, почти сверхчеловечески, как крестьяне, когда нужно косить сено и убирать урожай. Живя так, как живут они, он любим ими и находит здоровую и умную девушку, которая любит его. Это, конечно, до некоторой степени идиллия деревенской жизни; но настолько слаба идеализация, как мы знаем из опыта тех «интеллигентов», которые шли в деревни как равные к равным, что идиллия читается почти как реальность.

Следует упомянуть еще нескольких народных романистов. Таковы Л. Мельшин (родился в 1860 г.), псевдоним ссыльного «П. Я.», который также является поэтом и который, пробыв двенадцать лет на каторге в Сибири как политический заключенный, опубликовал два тома каторжных очерков «В мире отверженных» (работа, которую можно поставить рядом с «Мертвым домом» Достоевского); С. Елпатьевский (родился в 1854 г.), также ссыльный, давший хорошие очерки о сибирских бродягах; Нефедов (1847–1902), этнограф, который проводил ценные научные исследования и в то же время опубликовал отличные очерки о фабричной и деревенской жизни и чьи произведения всецело проникнуты глубокой верой в запас энергии и пластическую творческую силу масс сельского населения; и несколько других. Каждый из этих писателей заслуживает, однако, большего, чем краткое упоминание, потому что каждый внес свой вклад либо в понимание того или иного слоя народа, либо в разработку тех форм «идеалистического реализма», которые лучше всего подходят для работы с типами, взятыми из трудящихся масс, и которые в последнее время принесли литературный успех Максиму Горькому.

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Немногие писатели создали себе репутацию так быстро, как Максим Горький. Его первые очерки (1892–1895) были опубликованы в малоизвестной провинциальной газете на Кавказе и были совершенно неизвестны литературному миру, но когда короткий рассказ его появился в широко читаемом журнале, редактируемом Короленко, он сразу привлек всеобщее внимание. Красота его формы, художественная отделка и новая нота силы и мужества, которая звучала в нем, сразу выдвинули молодого писателя на первый план. Стало известно, что «Максим Горький» — это псевдоним тихого молодого человека, А. Пешкова, который родился в 1868 году в Нижнем Новгороде, большом городе на Волге; что его отец был купцом или ремесленником, мать — замечательной крестьянкой, умершей вскоре после рождения сына, и что мальчик, осиротевший всего девяти лет, воспитывался в семье родственников отца. Детство «Горького» было совсем не счастливым, ибо однажды он убежал и поступил на службу на волжский пароход. Это произошло, когда ему было всего двенадцать лет. Позже он работал пекарем, стал уличным носильщиком, продавал яблоки на улице, пока наконец не получил должность клерка у адвоката. В 1891 году он жил и странствовал пешком с бродягами в Южной России, и во время этих странствий он написал ряд коротких рассказов, из которых первый был опубликован в 1892 году в газете Северного Кавказа. Рассказы оказались удивительно хорошими, и когда в 1900 году в четырех небольших томах было опубликовано собрание всего, что он до сих пор написал, весь большой тираж был распродан в очень короткое время, и имя Горького заняло свое место — если говорить только о живущих романистах — рядом с именами Короленко и Чехова, сразу после имени Льва Толстого. В Западной Европе и Америке его репутация была создана с той же быстротой, как только пара его очерков была переведена на французский и немецкий языки и переведена на английский.

Достаточно прочитать несколько коротких рассказов Горького, например, «Мальва», или «Челкаш», или «Бывшие люди», или «Двадцать шесть и одна», чтобы сразу понять причины его быстро завоеванной популярности. Мужчины и женщины, которых он описывает, — не герои: это самые обыкновенные бродяги или обитатели трущоб; и то, что он пишет, — не романы в собственном смысле слова, а просто очерки жизни. И все же в литературе всех народов, включая короткие рассказы Ги де Мопассана и Брета Гарта, мало вещей, в которых дан такой тонкий анализ сложных и борющихся человеческих чувств, так хорошо изображены интересные, оригинальные и новые характеры и человеческая психология так замечательно переплетена с фоном природы — спокойным морем, угрожающими волнами или бесконечными, выжженными солнцем прериями. В первом из названных рассказов вы действительно видите мыс, который вдается в «смеющиеся воды», тот мыс, на котором рыбак поставил свою хижину; и вы понимаете, почему Мальва, женщина, которая любит его и приходит к нему каждое воскресенье, любит это место так же сильно, как и самого рыбака. И затем на каждой странице вас поражает совершенно неожиданное разнообразие тонких штрихов, которыми изображена любовь этой странной и сложной натуры, Мальвы, или непредвиденные аспекты, под которыми предстают и бывший крестьянин-рыбак, и его сын-крестьянин в короткий промежуток нескольких дней. Разнообразие штрихов, утонченных и грубых, нежных и ужасно резких, которыми Горький рисует человеческие чувства, таково, что по сравнению с его героями герои и героини наших лучших романистов кажутся такими простыми — такими упрощенными — совсем как цветок в европейском декоративном искусстве по сравнению с настоящим цветком.

Горький — великий художник; он поэт; но он также дитя всей той длинной череды народных романистов, которые были у России последние полвека, и он использовал их опыт: он нашел наконец то счастливое сочетание реализма с идеализмом, к которому так много лет стремились русские народные романисты. Решетников и его школа пытались писать романы ультрареалистического характера без всякого следа идеализации. Они сдерживали себя всякий раз, когда чувствовали склонность к обобщению, к творчеству, к идеализации. Они пытались писать простые дневники, в которых события, большие и малые, важные и незначительные, излагались с равной точностью, даже не меняя тона повествования. Мы видели, что таким образом, благодаря своему таланту, они были способны достичь самых пронзительных эффектов; но, подобно историку, который тщетно пытается быть «беспристрастным», но всегда остается партийным человеком, они не избежали идеализации, которой так боялись. Они не могли ее избежать. Произведение искусства всегда лично; что бы он ни делал, симпатии автора обязательно проявятся в его творении, и он всегда будет идеализировать тех, кто им отвечает. Григорович и Марко Вовчок идеализировали всепрощающее терпение и всепретерпевающую покорность русского крестьянина; а Решетников совершенно бессознательно, и, может быть, против своей воли, идеализировал почти сверхъестественные силы выносливости, которые он видел на Урале и в трущобах Санкт-Петербурга. Оба идеализировали что-то: ультрареалист так же, как и романтик. Горький, должно быть, понял значение этого; во всяком случае, он нисколько не возражает против некоторой идеализации. В своей приверженности правде он такой же реалист, как Решетников; но он идеализирует в том же смысле, в каком это делал Тургенев, когда рисовал Рудина, Елену или Базарова. Он даже говорит, что мы должны идеализировать, и он выбирает для идеализации тип, которым больше всего восхищался среди тех бродяг, которых знал, — бунтаря. Это принесло ему успех; это оказалось именно тем, чего читатели всех народов бессознательно требовали как облегчения от тусклой посредственности и отсутствия сильной индивидуальности вокруг них.