«Прогулки с Джоном Берроузом»

Наблюдатель не может не заметить в современной поэзии тенденцию к украшению объектов природы и фактов науки. Прошлые века были заняты героическим, легендарным в поэзии. Легенды были созданиями разума и, в свою очередь, предметами для всех поэтических усилий. Какой-то моральный и духовный урок или истина должны были преподаваться путем введения идеалов, почерпнутых исключительно из воображения. Такой идеал много раз создавался для конкретного урока. Гомеровские поэмы, «Энеида» Вергилия, «Божественная комедия» Данте и «Потерянный рай» Мильтона — все это поэмы такого характера. Они основаны на неизвестном и непознаваемом, но они приносят нам внушения, которые вдохновляют нас и делают нас лучше от того, что мы их прочитали. Мильтон никогда не знал, как был потерян Рай, и даже того, что он когда-либо был потерян. Данте не знал истории ушедшей души, как и Гомер и Вергилий не знали, какую роль боги и герои сыграли в падении города Трои, и загадка происхождения латинской и греческой рас никогда не была написана. Тем не менее, такие темы доставляют нам удовольствие, когда они исходят от великих поэтов, которые действительно верили в то, что они писали, и сами поэмы будут жить вечно.

Мы достигли нового порядка вещей в нынешнюю эпоху мировой истории, и мы должны искать что-то другое для поэтического вдохновения, а также для интерпретации происхождения вещей в свете последнего слова об эволюции. Поэты второго плана почти до дыр затерли эти старые темы, и общественное сознание начинает искать что-то другое для развлечения. Люди сейчас ищут поэтическую интерпретацию фактов науки и природы, и поэт будущего будет иметь особую задачу дать нам новые глаза, которыми мы сможем видеть истину, вместо того чтобы уводить нас в поля фантазии.

Джон Берроуз — интерпретатор этого последнего рода. Он обратился к природе с глазом поэта и не нуждался в вымысле, чтобы заинтересовать нас тем, что он пытается нам сказать. Факты нужно только увидеть глазами поэта, чтобы сделать их красивыми, и он перевел их на язык человеческой души, не создавая существ фантазии, чтобы заинтересовать нас, пока он рассказывает свое послание. Это то, что отличает его прозу и поэзию от поэзии прошлого. Это правда, он варьирует от обыденного до возвышенного, но во всем этом с непоколебимой преданностью истине, которая должна быть целью каждого поэта и является целью каждого истинного поэта, несмотря на утверждения некоторых, что литература предназначена только для развлечения и никогда не должна восприниматься всерьез. Если она несерьезна, это не литература, а если она серьезна, она всегда будет иметь в качестве своего клина какую-то фундаментальную истину. Вся цель Берроуза — привести человечество к правильному методу интерпретации истин природы, и если вся его поэзия не является лучшей, он пожертвовал поэзией, а не истиной, и признается в этом как мужчина. Он говорит: «Моя поэзия — это не такой свободный канал меня самого, как моя проза. Я сам не думаю, что моя поэзия стоит в одном ряду с моей прозой». Его лучшая поэзия стоит в одном ряду с его или чьей-либо прозой. Отвечая на некоторые вопросы относительно «Середины лета в Катскиллах», мистер Берроуз говорит: «Это была попытка правдиво нарисовать характерные сцены середины лета в той местности. Я не думаю, что она высоко котируется как поэзия, но она правдива. Генезис такого стихотворения, или любого стихотворения, скрыт в подсознании автора». Взгромоздившись на вершину горы, которая выходила на прекрасные долины среди Катскильских гор, и видя множество видов деятельности фермерской жизни в августе, мистер Берроуз увидел красоту и простоту ситуации и не мог отказаться от своего долга рассказать об этом миру.

"The strident hum of sickle-bar,

Like giant insect heard afar,

Is on the air again;

I see the mower where he rides

Above the level grassy tides

That flood the meadow plain."

От начала до конца стихотворение рисует сельскую жизнь среди Катскиллов в ее самый оживленный сезон и связывает с ней все лучшее в Природе. Это буквально видение поэтом своей собственной страны после многих лет отсутствия на полях, которые он рисует. Сколько раз он сам уходил.

"Above the level grassy tides,

That flood the meadow plain,"

но, возможно, не видя той красоты, которую сцена теперь приносит ему.

НА ВЕРШИНЕ СТАРОГО КЛАМПА, ГЛЯДЯ В ДОЛИНУ ВНИЗ, «ГДЕ ПОТНЫЕ ФИГУРЫ И ЗАГОРЕЛЫЕ РУКИ ЖНУТ УРОЖАЙ ЗЕМЛИ»

Далеко не то же самое — его первая поэзия, которая является выражением юноши, блуждающего в темноте в поисках какого-то неизвестного бога, с единственным руководством — верой в мир, верой в себя и верой в своего ближнего. Он говорит о своем раннем стихотворении: «Ожидание» было написано в 1862 году, в довольно мрачный и сомнительный период моей жизни. Я был беден, сомневался в своей карьере, не мог взять себя в руки, не мог справиться с проблемами, стоящими передо мной. И все же под всем этим была эта непреходящая вера в то, что я получу то, что принадлежит мне; что рано или поздно я найду свое. Стихотворение было впервые напечатано в старом журнале «Knickerbocker» в Нью-Йорке осенью 1862 года. Я ничего за него не получил. Я построил лучше, чем знал. Оно оказалось истинным пророчеством моей жизни».

"Serene I fold my hands and wait,

Nor care for wind, nor tide, nor sea;

I rave no more 'gainst Time or Fate,

For lo! my own shall come to me.

"I stay my haste, I make delays,

For what avails this eager pace?

I stand amid the eternal ways,

And what is mine shall know my face.

"Asleep, awake, by night or day,

The friends I seek are seeking me;

No wind can drive my bark astray,

Nor change the tide of destiny.

"What matter if I stand alone?

I wait with joy the coming years;

My heart shall reap where it hath sown,

And garner up its fruits of tears.

"The waters know their own, and draw

The brook that springs in yonder heights;

So flows the good with equal law

Unto the soul of pure delights.

"The stars come nightly to the sky;

The tidal wave unto the sea;

Nor time, nor space, nor deep, nor high,

Can keep my own away from me."

Именно этой готовности ждать результатов своих усилий без суеты и беспокойства мистер Берроуз обязан своим успехом. Это, я думаю, то, что смягчило и подсластило его прозу и поэзию и делает его таким читабельным. Он ищет истину и находит ее, и позволяет ей созреть в выражение в своем уме, и мы получаем благо после того, как процесс плавки завершил свою работу, и шлак весь ушел. Вышеупомянутое стихотворение было истинным пророчеством его жизни. Его собственное пришло к нему, и он сейчас испытывает богатейшую награду за свои долгие годы ожидания и терпения. Если слишком большой успех приходит к нам в начале любой карьеры, карьера, скорее всего, пострадает, или, возможно, лучше, мы, скорее всего, разовьем немного тщеславия и никогда не вернемся к правильному отношению к истине и служению. Мистер Берроуз в своей простой, незамысловатой манере «все достигал, все преследовал» и давно научился «трудиться и ждать». Его отношение к своей работе почти так же приятно, как и сама работа. Никогда не спешит — хотя ему всегда удается сделать многое. Меланхоличные дни были «редкими и далекими» для него, хотя мы видим несколько печальных, но полезных строк в его поэзии. Они почти звучат как какой-то тоскующий по дому посетитель в чужой стране. Следующее из стихотворения «В цветущих садах» является хорошей иллюстрацией этого:

"My thoughts go homeward with the bees;

I dream of youth and happier days—

Of orchards where amid the trees

I loitered free from time's decrees,

And loved the birds and learned their ways.

"Oh, orchard thoughts and orchard sighs,

Ye, too, are born of life's regrets!

The apple bloom I see with eyes

That have grown sad in growing wise,

Through Mays that manhood ne'er forgets."

«Возвращение» — еще одно из его стихотворений, в котором прорывается эта тоска по дням его юности:

"O sad, sad hills! O cold, cold hearth!

In sorrow he learned this truth—

One may go back to the place of his birth,

He cannot go back to his youth."

Снова в «Снежных птицах» он говорит:

"Thy voice brings back dear boyhood days

When we were gay together."

Его контакт с жизнью на открытом воздухе и его привычки наблюдения безошибочно принадлежат поэту. «На пересеченной тропе через лес или вдоль пляжа мы будем время от времени ловить дуновение естественного воздуха или проблеск чего-то, чтобы

"Make the wild blood start

In its mystic springs."

Берроуз говорит сам: «сама идея птицы — это символ и внушение для поэта. Сколько внушений для поэта в их полете и песне! Действительно, не является ли птица первоначальным типом и учителем поэта, и не требуем ли мы от человеческого дрозда или жаворонка, чтобы он вытряхивал свои гимны в той же свободной манере, что и его крылатый прототип?... Лучшие лирические произведения, как они похожи на определенные птичьи песни! — ясные, звенящие, экстатические, и предполагающие тот вызов и триумф, который содержит в себе излияние самца птицы». Снова он говорит: «Китс и Шелли обладают преимущественно резкими полутонами воробьев и жаворонков».

Но что мы скажем о Берроузе? Его поэзия несколько прозаична, как песни индиговой овсянки и дроздов, и мы не можем не чувствовать, что песни этих птиц оказали на него влияние, о котором Бернс говорит в одном из своих писем: «Я никогда не слышу громкого, одинокого свиста кроншнепа в летний полдень или дикой, смешивающейся каденции стаи серых ржанок в осеннее утро, не чувствуя возвышения души, подобного энтузиазму преданности или поэзии». Поистине, он достиг своей цели. «Он принес домой ветку с птицей, которую слышал поющей на ней. Его стихи полны духа лесов и полей; ветры небесные дуют сквозь них; там шелест листьев, блеск солнечного света; голоса пернатых присутствуют. Человек обнаруживает себя в контакте с природой в каждой строке». О, какое благословение, когда можно пить из великого источника Природы! Когда человек может быть настолько пропитан большими и более полезными истинами вселенной, что он забывает суетиться и делать записи о негативных силах мира! Это, как мы утверждаем, в высшей степени верно для Берроуза. Он рассказывает истины о Природе в своих простых, музыкальных стихах и почти оправдывает определение поэзии Вордсворта: «Дыхание и более тонкий дух всего знания» или «Страстное выражение, которое есть на лице всей науки». Я почти сказал бы о нем то, что Драйден сказал о Чосере: «Он — вечный источник здравого смысла». Возможно, мистер Дауден, говоря о поэзии Кольриджа, ближе всех подходит к истине о поэзии Берроуза. «Эти поэмы созерцают и описывают Природу в спокойном и медитативном настроении. В их восторге нет страстного чувства. Радость, которую он испытывает от красоты мира, — это радость мечтания, часто только вспоминаемая радость о том, что он видел. Он нашел в поэзии пути своего воображения. Задумчивость, замирающее падение, самовлюбленная меланхолия гармонизированы им с Природой». Торо говорит в одной из своих книг: «Очень немногие люди могут говорить о Природе с какой-либо истиной. Они каким-то образом переступают ее скромность и не оказывают никакой услуги». Самый богатый аромат в поэзии Джона Берроуза — это аромат истины, и «красота есть истина, истина — красота». В отличие от Торо, он никогда не забывает своих ближних, и он никогда не переставал находить красоту в человеке, так же как и в Природе.

"He sees the mower where he rides

Above the level grassy tides

That flood the meadow plain,"

и пишет стихотворение. Он не любит условности в человеке не меньше, чем не любит условности в поэзии, но человек, не затронутый ими, так же прекрасен, как и Природа, которая его окружает.

Несколько лет назад, когда мистер Э. Х. Гарриман взял ряд друзей на Аляску в экспедицию, известную как Экспедиция Гарримана на Аляску, Джон Берроуз был выбран как чисто литературный человек, чтобы написать повествование об Экспедиции. В дополнение к истории поездки, мистер Берроуз был настолько вдохновлен новыми пейзажами тех Борейских Холмов, что муза овладела им, и результатом стали три его лучших стихотворения: «Орегонскому малиновке», «Золотоголовому воробью Аляски» и «Лапландскому подорожнику». С той поездки в 1899 году он, кажется, не написал ни одного стиха, кроме «Возвращения». До этого он был нерегулярным автором поэзии для текущих журналов с момента появления «Ожидания» в 1862 году. Он говорит сейчас, что, кажется, не в настроении для поэзии, но что он может найти свою музу снова когда-нибудь. Общее количество его напечатанных стихотворений составляет всего тридцать пять, и ни одно из них не является длинным. Самое длинное из всех — сама его жизнь, которая для меня является одной непрерывной поэмой. Его стихи — лишь искры от жизни, в которой они выросли, и никогда не поднимаются до высоты первоисточника.

Возможно, один из способов проверить поэта — это измерить его количеством однострочных поэм, которые можно найти в его поэзии; строк, которые составляют настоящую поэму из ряда стихов. Поуп думал, что длинная поэма — это противоречие в терминах, и мы, конечно, знаем много ссылок у поэтов на внушительные строки, которые почти являются поэмами сами по себе. «Одинокая жница» Вордсворта содержит один или два отрывка такого рода.

"Perhaps the plaintive numbers flow

For old, unhappy, far-off things,

And battles long ago."

или следующее из «Оды»:

"Our noisy years seem moments in the being

Of the eternal Silence."

Еще одна из его самых изысканных строк:

"And the stars move along the edges of the hills."

Уолтер Патер находит в поэзии Вордсворта необычайное количество этих коротких отрывков-поэм, которые он назвал «восхитительными кусочками». Кольридж говорит о Вордсворте: «После Мильтона я не знаю поэта с таким количеством удачных и незабываемых строк». Многие критики находили эти внушительные строки у поэтов, и я нахожу Вордсворта полным их. Строк такого рода, которые я нахожу в поэзии Джона Берроуза, довольно много для того количества поэзии, которое он дал миру, и некоторые из них так же хороши, как есть в языке.

"Like mellow thunder leagues away,"

"I hear the wild bee's mellow chord,

In airs that swim above,"

"Once more the tranquil days brood o'er the hills,

And sooth earth's toiling breast,"

"The dome of day o'erbrims with sound

From humming wings on errands bound,"

"Pausing in the twilight dim,

Hear him lift his evening hymn,"

"Again from out the garden hives

The exodus of frenzied bees;

The humming cyclone onward drives,

Or finds repose amid the trees."

"Then waiting long hath recompense,

And all the world is glad with May."

«О, конькобежец в полях воздуха», — говорит он о ласточке. Как хорошо это выражает полет ласточки!

"The robin perched on treetop tall

Heavenward lifts his evening call."

"Forth from the hive go voyaging bees,

Cruising far each sunny hour."

В его поэмах много отрывков такого рода, и они выражают настроения Природы, возможно, так хорошо, как это возможно выразить словами. В «Днях арбутуса» он использует следующую фигуру, чтобы нарисовать весенний день:

"Like mother bird upon her nest

The day broods o'er the earth."

Для него обычные вещи все прекрасны, и если у нас есть только глаза, чтобы видеть, они становятся прекрасными для нас благодаря ему. Признавая судьбу каждой неискренней книги, он заявляет: «Только честная книга может жить; только абсолютная искренность может выдержать испытание временем. Любой эгоистичный или вторичный мотив портит произведение искусства, как он портит религиозную жизнь. Действительно, я сомневаюсь, что мы полностью ценим литературную ценность основных, фундаментальных человеческих добродетелей и качеств — честности, прямоты, простоты, искренности, любви». Он, вероятно, не вдохновенный поэт, но я буду утверждать для него, что он честный певец, искренний интерпретатор Природы, и каждую добродетель, упомянутую в вышеприведенной цитате, он вплел в «Птицу и ветку». То, что он говорит о другом, мы можем уместно сказать о нем: «Этот поэт видит землю как один из небесных тел и стремился приспособить свое воображение к современным проблемам и условиям, всегда заботясь, однако, о сохранении взгляда в самые высокие регионы».

ВЗГЛЯД ЧЕРЕЗ ПАСТБИЩНУЮ ОГРАДУ В НАПРАВЛЕНИИ ФЕРМЫ НАТАНА ЧЕЙЗА

ДЖОН БЕРРОУЗ И УОЛТ УИТМЕН

Определенный издатель, который очень почитал Уолта Уитмена, не мог бы отдать ему более высокой дани, чем закончив предисловие к «Стихотворениям» Уитмена следующим образом: «Встретить Уитмена было привилегией, быть его другом было честью. Последнее было моим; и среди многих воспоминаний моей жизни ни одно не является для меня более приятным, чем те, которые собираются вокруг имени «Доброго седого поэта».

Джон Берроуз был в течение тридцати лет близким другом и постоянным соратником Уолта Уитмена, и я слышал, как он говорил, что это были одни из самых приятных лет его жизни. Все, кто когда-либо знал Уитмена и стал хоть как-то близок с ним, говорят о нем практически одно и то же. Ни один писатель не раскрывал себя и свое величие более полно, чем Уитмен, и все же у нас есть много отличных критиков, которые довольно суровы к нему. Мы считаем, что это так, потому что критики не прочитали поэта правильно. Они не смогли извлечь из поэм то, что было в них вложено. Уитмен не поэт по классическим стандартам, но как «Творец» он им является.

Эмерсон говорит о его поэзии: «Я нахожу это самым необычайным произведением остроумия и мудрости, которое Америка до сих пор внесла». Джулиан Готорн говорит о ней: «Оригинальный и сильный, Уитмен не может быть судим по обычным литературным стандартам. Его презрительное попирание всех метрических правил и его свобода в обращении с вопросами, обычно обходимыми молчанием, до сих пор были решительным барьером для одобрения его работы».

Профессор Андервуд из Калифорнийского университета имеет следующее доброе слово для поэта: «Ученики, которые привыкли ассоциировать идею поэзии с регулярным классическим размером в рифме, или в десятисложном белом стихе, или эластичном гекзаметре, начнут эти короткие и простые прозаические предложения с удивлением и будут задаваться вопросом, как любое их количество может сформировать поэму. Но пусть они прочитают вслух с умом, сочувствующим картине, как она отображена, и они обнаружат по безошибочному отклику Природы, что автор — поэт и обладает непередаваемой силой поэтов трогать сердце».

Профессор Пэтти из Пенсильванского государственного колледжа, с другой стороны, говорит: «Безусловно верно, что для большинства читателей «Листья травы» содержат несколько хороших вещей среди отвратительной массы мусора.

«Уитмен — признанный поэт тела. Его книга не направлена вверх. Он пресмыкается в земных и отвратительных частях человеческой жизни и опыта. Его эгоизм замечателен.

«Все великие поэты отворачивались от своего отвратительного окружения и плотских оков в мир своего создания, который был ярким и эфирным, но Уитмен кричит: «Я удовлетворен преходящим и случайным». Одно это лишило бы его компании великих мастеров песни».

Профессор Ньюкамер из Стэнфордского университета делит почести, оскорбляя и защищая:

Первое: «Он намеренно нарушает правила искусства, и если мы не признаем, что наши правила праздны, мы должны признать дефекты Уитмена».

Второе: «Он диффузен, многословен».

Третье: «Это, пожалуй, самое большее, что можно предъявить — он был излишне груб».

Четвертое: «Инновации в его словаре непростительны».

В следующем он так же верно защищает поэта.

Первое: О вменяемом эгоизме: «Это было не для того, чтобы выставлять себя исключительным существом, а скорее как средний человек, чтобы поднять зеркало перед другими людьми и заявить о своем родстве с ними».

Второе: «Принимая Уитмена просто по его собственной оценке, мы получаем многое. Радости свободного общения, любовь товарищей — никто не воспевал более сердечно или достойно. И его мужество и оптимизм так же глубоки, как у Эмерсона».

Третье: «Он стал самым истинным лауреатом войны и Линкольна — идолом народа».

Четвертое: «Комерадо, это не книга. Кто касается этого, касается человека! Как таковая, поэтому, книга должна перейти к потомству, не как совершенная песня, а как крик, вибрирующий до сих пор чувством человека, который его произнес».

Профессор Ньюкамер завершает свою оценку заявлением, что Уитмен олицетворяет американский народ, но не в том смысле, в каком это делают Вашингтон, Линкольн или Лоуэлл, и что его должность была чем-то вроде того, кто стоит рядом и приветствует, пока процессия проходит мимо. Он думает, что Уитмен не сидел на местах могущественных.

Чарльз У. Хьюбнер гораздо более снисходителен и, по правде говоря, справедлив к нашему поэту тела. Он говорит: «Провозглашая святость мужского и женского начала, силу и величие Бога внутри нас и вне нас; божественную связь тела и души; вечность духа и материи, он стремится научить нас тому, что все это — проявления Всемогущего духа, присутствующего внутри и вне всего сущего, от которого произошли все сотворенные вещи». Как же далеко этот критик отстоит от тех, кто стоял в стороне и аплодировал, пока процессия двигалась дальше! Хьюбнер делает его настоящим учителем и провозвестником божественных законов и вечной истины.

Джоэль Чандлер Харрис также дал яркую картину и весьма здравое толкование Уитмена: «Чтобы оценить поэзию Уитмена и его замысел, необходимо обладать интуицией, которая позволяет разуму мгновенно охватить и выразить восхищение тем огромным комплексом фактов, которые создают человека, создают свободу, создают Америку. В деталях нет поэзии; вся она — в широком, всеобъемлющем усвоении могучих сил, стоящих за ними, — неизбежного, необъяснимого, неотвратимого поступательного движения человека в процессе созидания республики». Эти оценки, как «за», так и «против», можно множить бесконечно.

Насколько же прекраснее встретить эту новую силу в американской поэзии и отнестись к ней справедливо, чем стоять в стороне и лаять, как это делали и делают некоторые из наших мелких критиков! В одном недавнем комментарии об Уитмене говорится, что он пришел всерьез и надолго, и мы должны принять решение изучать его и воспринимать, проникаясь к нему симпатией, а не понося его. Это кажется единственно верным и единственно безопасным способом взаимодействия с любой великой самобытной силой в литературе.

Джон Берроуз, несомненно, истолковал Уитмена лучше, чем любой другой критик, и, безусловно, обязан Уитмену больше, чем кто-либо другой. Он нашел в поэте то, что так многие другие нашли в самом Берроузе. «Уитмен для меня не олицетворяет дикое и неухоженное, как это кажется многим; он олицетворяет космическое и стихийное... Он лелеял надежду, что вложил в свои "Листья" нечто от тонизирующего и укрепляющего качества Природы в ее более величественных и первобытных проявлениях». Я вынужден полагать, что именно от Уитмена Берроуз почерпнул многое из своей первобытной силы как писателя. Уитмен открыл для него книгу Природы и повел его в некую чащу красоты. В двадцать лет Берроуз начал читать стихи Уитмена и говорит о них: «Меня с самого начала привлекло творчество нового поэта. Оно словно впустило меня в более просторный, более свободный воздух, чем тот, что я находил в современной поэзии... Это поэт не лощин и холмов, а земли и небесных светил». Он знал, что нашел в Уитмене очень сильную и внушительную фигуру, но дважды убедился в этом, когда наткнулся на утверждение английского критика Джона Аддингтона Саймондса о том, что Уитмен повлиял на него больше, чем любая другая книга, кроме Библии, — больше, чем Платон, больше, чем Гёте.

КУЧА КАМНЕЙ, ОТМЕЧАЮЩАЯ МЕСТО ХИЖИНЫ ТОРО У УОЛДЕНСКОГО ПРУДА

Это было около 1858 года, когда Берроуз впервые начал читать Уитмена, а пять лет спустя, в 1863 году, когда Берроуз переехал в Вашингтон, эти двое мужчин начали сближаться и часто проводили время вместе, пока Уитмен не переехал в Камден в 1873 году.

Дружба этих двух людей стала такой прекрасной и обрела такой священный характер, что мистер Берроуз навещал его каждый год в Камдене с 1873 по 1891 год, когда он увидел поэта в последний раз. Уитмен также навещал мистера Берроуза, который в 1873 году вернулся вверх по Гудзону и построил свой дом в Уэст-Парке, штат Нью-Йорк.

Своеобразная горная глушь вокруг Слэбсайдс побудила натуралиста назвать леса вокруг своего дома «Землей Уитмена», и теперь вы услышите, как он говорит о границе «Земли Уитмена», когда приближается к Слэбсайдс. Я иногда думал, что влияние Уитмена на него, даже большее, чем влияние Торо, побудило его уединиться в лесах и построить Слэбсайдс, где он мог бы «следовать этим урокам земли и воздуха». Он увидел в Уитмене столько этой стихийной мощи или силы, что искренне, и, вероятно, справедливо, считает его «самым сильным поэтическим пульсом, который когда-либо бился в Америке, а возможно, и в Новое время». Изучение поэта для него — это применение законов Природы к более высоким материям, и он признается в «любовном интересе к Уитмену и его творчеству, который, возможно, действительно граничит с односторонним энтузиазмом». Но это искренне, по-настоящему и без притворства.

После долгого изучения искусства поэзии и самих художников, а также глубокого понимания формы и красоты во всем искусстве, Берроуз заявляет, что время от времени «у народа или расы рождаются люди, подобные извержению жизни из другого мира, принадлежащие к иному порядку, приносящие иные стандарты и сеющие семена новых и более крупных типов; люди, которые не являются органами культуры или моды своего времени и которых их современники по большей части порицают и отвергают — первозданные, самобытные, стихийные люди. Именно здесь, на мой взгляд, мы должны поместить Уитмена; не среди менестрелей и наставников его эпохи, а среди ее пророков и спасителей. Он ближе к истокам вещей, чем популярные поэты, — ближе к основателю и первооткрывателю, ближе по духу к великим, пламенным, пророческим, патриархальным людям, которые фигурируют в ранние героические века. Его творчество стоит в одном ряду с великими первобытными книгами. Он из породы скальдов, бардов, провидцев, пророков». В другом месте Берроуз высказывает мысль, что Уитмена можно лучше понять после чтения греков, чем после чтения наших более утонченных художников, и я нашел это верным.

Неудивительно, что он считает Уитмена «единственной горой в нашем литературном ландшафте», хотя, как он справедливо замечает, существует много прекрасных холмов. Высокий и крупный, он становился все прекраснее в свои закатные годы, и «полная красота его лица и головы проявилась лишь тогда, когда ему было за шестьдесят». Как бы он ни был одет и где бы ни находился, нельзя было не впечатлиться «чистотой, свежестью этого человека». Для меня его стихи обладают этим же качеством чистоты и свежести, и я никогда не читаю их, не чувствуя себя гораздо более удовлетворенным своей судьбой.

Уитмен говорит: «Я не называю одного великим, а другого малым. Тот, кто заполняет свое место, равен любому». Для него, как и для любого пророка души, величие заключается в том, чтобы заполнять свое место, и бедняки получают от этого почти столько же утешения, сколько от Христовых заповедей блаженства: «Блаженны нищие, ибо они наследуют землю». Чтобы создать мир, требуется много разных личностей, и Уитмен не ранжировал их по отдельности в зависимости от денег, культуры и социального положения. Если человек заполнял свое место, он был равен любому другому, ибо в этом и заключается весь долг человека.

Он не копался в земном и отвратительном, как сказал выше один из наших «художественных» критиков. Он упоминал о многих вещах, которые слишком щепетильные люди могли бы назвать отвратительными, но он видел и рисовал во всем этом только прекрасное. Для примера, который приходит мне на ум, он упоминает битву при Аламо, но упускает из виду военный парад, обычную часть бойни. Это можно найти в любой битве, и зачем Аламо и Голиад, если только для того, чтобы изобразить армию! Конечно, были более внушительные парады, чем этот. Но после того как Фэннин сдался и принял почетные условия, предложенные мексиканским генералом Урреа, Санта-Анна приказал казнить весь отряд солдат Соединенных Штатов, и в то светлое и прекрасное солнечное Вербное воскресенье их вывели на соседнюю прерию, расстреляли в упор, а их тела предали огню! Столь ужасная картина не была зафиксирована больше нигде в истории этой республики. Что же тогда говорит Уитмен?

"Tis the tale of the murder in cold blood of four hundred and twelve young men.

Retreating, they formed in a hollow square, with their baggage for breastworks;

Nine hundred lives out of the surrounding enemy's, nine times their number was the price they took in advance;

Their colonel was wounded and their ammunition gone;

They treated for an honorable capitulation, received writing and seal, gave up their arms, and marched back prisoners of war.

They were the glory of the race of rangers;

Matchless with horse, rifle, song, supper, courtship,

Large, turbulent, generous, handsome, proud, and affectionate,

Bearded, sunburnt, drest in the free costume of hunters,

Not a single one over thirty years of age.

The second First-day morning they were brought out in squads and massacred—it was beautiful early summer;

The work commenced about five o'clock, and was over by eight.

None obeyed the command to kneel;

Some made a mad and helpless rush—some stood stark and straight;

A few fell at once, shot in the temple or heart—the living and dead lay together;

The maimed and mangled dug in the dirt—the newcomers saw them there;

Some, half-killed, attempted to crawl away;

These were despatched with bayonets, or battered with the blunts of muskets;

A youth not seventeen years old seiz'd his assassin till two more came to release him;

The three were all torn, and covered with the boy's blood.

At eleven o'clock began the burning of the bodies:

That is the tale of the murder of the four hundred and twelve young men."

После прочтения этой картины ужасной битвы или бойни при Голиаде, кто удивится, что боевым кличем при Сан-Хасинто было: «Помни Аламо!» или «Помни Голиад!» И еще меньше мы удивляемся тому, что мексиканцев, когда они были рассеяны после битвы, можно было услышать со всех сторон: «Me no Alamo!» «Me no Goliad!» Наш поэт дал лучшую картину Аламо и Голиада, которую мы когда-либо получим. Бременем его большого, теплого сердца было изобразить в ярких красках трагедию четырехсот двенадцати молодых людей и то, как мужественно они страдали.

Джон Берроуз заметил по записям мистера Чарльза У. Элдриджа, что Эмерсон был не только поклонником Уитмена, но и каждый год с 1855 по 1860 год искал встречи с Уитменом в его бруклинском доме. Эти двое мужчин часто бывали вместе, но Уолт никогда не искал Эмерсона. Когда Эмерсон пригласил его в Конкорд, он отказался ехать, возможно, потому, что боялся увидеть слишком много той «литературной клики, которая тогда собиралась там, главным образом вокруг Эмерсона».

Берроуз также несет ответственность за предположение, что Уитмен ворвался в полную славу одним махом, и его творчество с первой строки является зрелым. В возрасте тридцати пяти лет с человеком произошла великая перемена, и его привычки с тех пор стали другими. Его первое стихотворение «Начиная с Пауманока» очерчивает его творчество, отмечает Берроуз, и он выполняет каждое данное обещание.

"I conned old times;

I sat studying at the feet of the great Masters,

Now, if eligible, O that the great Masters might return and study me!

The Soul:

Forever and forever—longer than soil is brown and solid—longer than water ebbs and flows.

I will mate the poems of materials, for I think they are to be the most spiritual poems—

And I will mate the poems of my body and mortality,

For I think I shall then supply myself with the poems of my Soul, and of immortality."

И так оно и было. Первое так же совершенно, как последнее или любая часть его творчества. Но поэт верен себе и великому начинанию.

В каких конкретных качествах Уитмен отличается от других поэтов? Особенно от поэтов, которые следуют традициям прошлого.

«Когда Теннисон выпускает стихотворение, — отмечает Берроуз, — оно совершенно, как яблоко или персик; медленно выработанное и выпущенное, оно падает с его ветвей, удерживая концепцию или идею, которая придает ему форму и делает его цельным. Оно завершено, отчетливо и обособленно — могло бы быть его, а могло бы быть любого человека. Оно несет в себе его качество, но это вещь сама по себе, она центрируется и зависит от самой себя. Согласится ли мир в будущем, как в прошлом, называть только прекрасные творения такого рода поэмами, еще предстоит увидеть. Но это, безусловно, не то, что делает или стремится делать Уолт Уитмен, за исключением нескольких случаев. Он не завершает никаких поэм в отрыве от себя. Его строки или пульсации, трепет, волны силы, неопределенная динамика, бесформенны, постоянно исходят из живого центра, и они несут в себе качество личного присутствия Автора таким образом, который не имеет прецедентов в литературе».

Чем больше я читаю Уитмена, тем больше меня тянет к нему, и я чувствую величие этого человека. Его стихи недавно стали значить для меня то же, что эссе Эмерсона значили для меня в молодости. Примерно так же они воздействуют на меня сейчас, только моя любовь к этим стихам растет с каждым прочтением.

Стоит вспомнить, что Джон Берроуз был настолько вдохновлен своим ранним знакомством с Уитменом, что его первой книгой стала «Заметки об Уолте Уитмене как о поэте и личности», которая была напечатана в 1867 году. Чуть позже, в 1877 году, он возобновил изучение поэта в своем последнем эссе в книге «Птицы и поэты». Эссе называется «Полет орла» и является одной из лучших работ Берроуза. Еще позже, около 1895 года, он написал свое последнее слово об Уитмене в своем томе «Уитмен: Исследование». Этот последний том является полным толкованием поэта. Стихи этого человека рассматриваются всесторонне, и это, пожалуй, лучшая защита Уитмена из всех опубликованных.

Издатели этих книг давно ожидали, что Джон Берроуз напишет биографию Уитмена, но многие другие его литературные занятия объединились, чтобы развеять их надежды, и вместо него в 1905 году попросили написать биографию мистера Блисса Перри, которая была опубликована в 1906 году.

В последние годы Уитмен получает довольно широкое признание, и большинство статей в текущей литературе раскрывают его достоинства. Его врагов становится все меньше и меньше, и те, кто еще выжил, уже не так смелы. Они находятся в обороне, а не в наступлении. Он является настолько мощным фактором в современной литературе Америки, что наш единственный вывод заключается в том, что он пришел всерьез и надолго, и чем скорее мы научимся «идти открытой дорогой» вместе с ним, тем лучше мы будем подготовлены к будущему критику американской литературы.

Блисс Перри считает, что благодаря «амплитуде его воображения» и «величию, с которым он противостоит вечным реальностям», а не абсолютной безупречности его стихов, он обречен на место где-то среди бессмертных.

Мистер Перри провел критическое исследование Уитмена, и его суждения и выводы милосердны и выдержат проверку временем. Ни один критик никогда не сможет дать адекватного представления о стихах Уитмена. Как он сам сказал: «Они ускользнут от вас». Чтобы хоть в какой-то степени понять его эксцентричность и его поэтическую свободу, нужно обратиться к стихам и прочитать их целиком. Либо вы отвернетесь от них в поисках глотка воздуха, либо будете навсегда ими покорены.

Я оказался среди последних и должен согласиться с его самыми восторженными критиками, что он настоящий поэт и один из немногих, кто заставляет вас думать и чувствовать. Большинство других наших американских поэтов сказали несколько красивых вещей в стихах, но они не стихийны. Им не хватает «высокой серьезности», самого важного качества настоящего поэта. Это качество мы не можем не признать в Уитмене, от начала до конца, если мы его принимаем.

Статья мистера Стедмана об Уитмене, хотя и менее читабельна, чем работа Берроуза, и гораздо более тяжеловесна, чем работа мистера Перри, содержит много превосходных оценок демократии Уитмена, и любитель Уитмена не может позволить себе не знать его тонких суждений. Он считает, что Уитмен хорошо оснащен как поэт, имея такое подлинное общение «с Природой в ее самых широких и мельчайших формах».

ДЖОН БЕРРОУЗ И ПТИЦЫ

Однажды, когда я был в Уэст-Парке, Джон Берроуз и я отправились через горы в Слэбсайдс, и как раз когда мы перешли железную дорогу, мы заметили небольшую стайку английских воробьев на соседних деревьях. Мы оба внезапно остановились, и после минутного молчания он сказал: «Я думаю, что английский воробей со временем разовьет какую-то форму пения. Послушайте этот подавленный звук, такой близкий к песне! Я часто задавался вопросом, не развивают ли все птицы пение постепенно, и если да, то сколько времени это занимает или занимало у таких птиц, как дрозды, певчие воробьи и крапивники, чтобы развить свои песни. Птичьи песни всегда были для меня интересным предметом изучения». Мне было бы трудно представить, чтобы какая-либо из его книг была полной без упоминания в ней птичьей жизни. Я уверен, что он не стал бы пытаться закончить книгу о Природе, оставив в стороне птиц.

Одно из наших первых американских обществ по изучению птиц, которое было организовано в 1900 году, было названо в его честь, но я не уверен, что это когда-либо радовало его, так как он не был орнитологом в каком-либо узком смысле, и он, безусловно, видит, насколько лучше для организации было переименоваться в честь Одюбона, нашего величайшего орнитолога. Всякий раз, когда я был с ним, и птица любого вида появлялась в поле зрения или на слуху, он обязательно замечал ее первым, и это послужило средством обострения моих глаз и ушей. Каждая из маленьких историй, которые следуют далее, стала результатом, прямо или косвенно, моих прогулок по лесу с ним. Ни одна школьная библиотека не является вполне полной без экземпляра его «Wake Robin», так как она пропитана тем особым восторгом, которым наделяет его жизнь на открытом воздухе, как никакая другая книга, которую он когда-либо писал, и я должен сказать, она настраивает на лад с Природой, как никакая другая книга, с которой я знаком. Два эссе, «Весна в Капитолии» и «Возвращение птиц», дают истинный дух натуралиста и содержат лучший дух мира на открытом воздухе в каждом абзаце и предложении.

Мистер Шарп справедливо считает, что Берроуз — больше, чем ученый, ибо он всегда скрывает свою науку в любви и подлинном интересе, хотя в целом он верен фактам. В качестве доказательства своей подлинности он отказывается идти к Природе «в манере репортера, но должен жить в палатке и бродить с ней», чтобы истина проникла внутрь и стала частью него. Затем он отдает только то, что прилипло к нему, и, конечно, мы не находим в его трудах ничего, кроме отражения какой-то фазы Природы. Отправляйтесь с ним в поля и горы, и вы вскоре будете впечатлены тем, что он находится в дружеских отношениях с птичьей жизнью почти в каждой детали. Эта искренность впечатлила меня так же сильно, как и его способность видеть и читать Природу.

Трагедия гнезда гаички

Обычно, когда я нахожу птичье гнездо на видном месте, у меня возникает странное чувство, что птица выбрала неразумно, но я подозреваю, что большинство птиц, которые находятся в хороших отношениях с человеком, предпочитают мужественно переносить его присутствие, чем рисковать собой дальше от человека, там, где привыкли бывать хищные птицы и опасные для них животные. Они, кажется, думают, что человеку можно доверять, в то время как они знают, что Природа не знает иного закона, кроме борьбы и разрушения.

Маленькое гнездо, о котором я сейчас расскажу, находилось в старом сгнившем столбе забора примерно в трех футах от земли на южной стороне переулка, который ведет вниз через пастбище к озеру за ним. Оно было легко доступно для всех, кто проходил по переулку, и, кроме того, гаичка настолько матерински заботлива в своих привычках и так невинна во всем, что происходит вокруг нее, что можно увидеть ее на столбе или даже в дверях маленького домика почти в любое время. Интерес, который я проявил к гнезду, заставлял меня пугать ее много раз, когда я проходил по переулку во время своих утренних и вечерних прогулок. Я думал, что таким образом приучу ее быть немного осторожнее, но она, казалось, восприняла мое предупреждение как шутку и в конце концов стала такой ручной, что я мог почти положить на нее руку.

Когда я узнал, что многие поденщики обнаружили мое гнездо и стали проявлять к нему некоторое любопытство, я начал испытывать серьезные сомнения относительно того, выведется ли когда-нибудь выводок. Ибо очень немногие люди питают настоящую любовь к птицам и птичьей жизни, и большинство людей скорее любят рассказывать о своей жестокости по отношению к птичьему царству, когда они были меньше. Много раз я сидел и слушал, как мужчины рассказывают о том, сколько птичьих гнезд они разорили, когда были мальчишками, и они, казалось, думали, что мальчик не может потратить свое время лучше. У некоторых моих соседей есть большие коллекции птичьих яиц, которые были взяты в этом духе, и я думаю, что они принадлежат к тому классу «оологов», о которых говорил Берроуз как о худших врагах наших птиц, «которые грабят гнезда и убивают их владельцев во имя науки».

Однажды утром, когда я вышел на свою обычную прогулку, мое внимание привлекла необычайно радостная песня «Chickadee-Dee, Chickadee-Dee», звучавшая в быстрой последовательности, немного мягче и слаще, чем я слышал от моей черноголовой птички в этом сезоне, и я решил посмотреть, не происходит ли там какое-то ухаживание. Как говорит Сетон-Томпсон, я «замер» на несколько мгновений и увидел, что все это значит. Мать-птица строила свое гнездо в столбе, о котором я уже упоминал. Самец не появлялся до трех дней спустя, но как он был заинтересован, когда все же появился на сцене. Когда эти маленькие птички решили поселиться по соседству со мной, мое сердце возрадовалось, ибо я часто зимой видел пустой дом и задавался вопросом, будет ли он занят летом, и если да, то кем. Как только я узнал, что мои гаички действительно собираются остаться, я подумал про себя: «Что ж, у меня будет по крайней мере один хороший сосед». Утром 26 апреля я заглянул в гнездо, чтобы увидеть, какой прогресс делается с новым домом, и обнаружил самку внутри, но она не сделала попытки улететь. Я ушел, насвистывая и в то же время думая, что скоро увижу птенцов с открытыми ртами для еды, и что у меня, по всей вероятности, будет удовольствие время от времени давать им кусочек. Помощь матери таким образом помогает проникнуться симпатией к птичьей жизни. Ибо тогда мы чувствуем, что стали частично ответственны за их здоровье и хлеб насущный. Я часто помогал матерям-птицам кормить их птенцов, хотя не помню, чтобы оказывал такую услугу гаичкам. Однако я давно знал, что гаички славятся своей кротостью и бесстрашием. Когда они встречают честность, они всегда готовы подружиться и будут подбадривать вас своей маленькой знакомой песенкой, но они, кажется, предчувствуют зло и переберутся на другую сторону дерева от мальчика, который носит рогатку. Природа, кажется, научила их, чего и кого бояться.

ПОКАЗЫВАЯ ГНЕЗДО ЮНКО У ГОРНОЙ ДОРОГИ

Я никогда не забуду, как я был раздосадован, когда в понедельник утром, 4 мая, проходя по переулку, обнаружил, что какой-то вандал побывал там и ограбил, а частично разрушил гнездо в воскресенье, накануне. Я был зол весь день и не мог собраться. Все в моем офисе шло не так, и ту небольшую работу, которую я сделал в тот день, пришлось переделывать позже. Это маленькое гнездо значило для меня очень много, и самая интересная стадия его развития еще не была достигнута. Если бы это было любое другое гнездо, вероятно, это не подействовало бы на меня так серьезно и не огорчило бы меня так сильно, но эта маленькая семья в некоторой степени стала частью моей собственной семьи, и я питал к ней самое нежное чувство. Бедную мать-птицу я увидел в нескольких маленьких дубах недалеко от разрушенного дома и долго наблюдал за ней, чтобы увидеть, какие именно эмоции она выразит мне. Печаль ее песни «chickadee-dee, chickadee-dee» была очевидна, но она произносила эти слова в быстрой последовательности. Следующее, казалось, было ее чувством:

Солилоквий гаички

«Увы! Как пал человек! Я еще никогда не давала повода для жалоб и ничего не стоила человеку. Мои дела были делами доброты. Я спокойна и мирна среди своих соседей и всегда любила человечность человека. Никогда я не думала, что такая судьба, как эта, ждет меня от руки человека, которого я радовала во все времена года, в мае и декабре одинаково, когда он отправлялся на свою ежедневную работу и обратно. Если бы это несчастье было вызвано какой-нибудь кошкой, норкой, лаской или даже кем-то из моих птичьих врагов, я могла бы примириться с этим. Но я была лучшим другом человека, и он это знает. Мои бесчисленные предки были среди лучших сторонников человека. Моей мечтой было, в течение этих многих дней труда и забот, наблюдать, как моя счастливая маленькая семья птиц растет в обычаях гаичек, чтобы они тоже могли вскоре быть готовы отправиться в путь, подготовленные к битве жизни и принять участие в великом пире насекомых, червей и яиц насекомых, столь обильных там, в садах и на лужайках, и которым все сельскохозяйственные культуры стали бы добычей без нас.

«Но увы! Мои надежды разрушены, а моя мечта превратилась в кошмар. Только одно яйцо проклюнулось, так что я могла мельком увидеть маленький ротик внизу! Луч солнечного света! Свершение, столь желанное! Мои малыши пробиваются сквозь эти тюремные стены, чтобы вскоре стать моими спутниками!

«Сегодня все кончено. Похоронный марш вместо песен радости и веселья! Какие-то вандалы разрушили мой дом и уничтожили моих будущих малышей! Я почти жалею, что они не забрали и меня. Что я сделала, чтобы заслужить это? Ты сказал, что защитишь меня, о человек! Делаешь ли ты это? Оказалась ли я недостойной твоей доброй воли и дружбы? Моя история будет свидетельствовать за меня перед любым судом в стране».

Вскоре самец появился на месте, но ему было мало что сказать. То немногое, что он сказал, казалось, было очень утешительным для матери-птицы. Когда он снова удалился в гущу пастбища, мать-птица начала заново свою низкую меланхоличную песню. Как мы можем когда-либо примирить такие бездумные поступки с высшими формами цивилизации! Но мы должны вернуться к гнезду. Оно не было полностью разрушено, и я собрал остатки, которые содержали два яйца, покрытые мусором, сорванным со стенок гнезда. Я отпилил столб чуть ниже полости гнезда и положил его в своем офисе. Яйца были белыми с коричневато-красными пятнами. Гнездо было сделано из волокнистых корней, джутового волокна, выстланного волосом. Доктор Бахман нашел одно, сделанное из тонкой шерсти, хлопка и некоторых волокон растений, содержащее чисто белые яйца, гнездо находилось в полом пне примерно в четырех футах от земли. Можно с уверенностью сказать, что гаичка является оседлой птицей на всей территории Соединенных Штатов и довольно распространена в южных штатах.

Я часто думал, что мы могли бы сделать себя гораздо счастливее, если бы изучали птиц эстетически, а не экономически, но кажется, что мы еще долго будем оценивать ценность любого фактора в Природе утилитарными методами. Если мы должны это делать, давайте посмотрим, как наша гаичка показывает себя. Давайте посмотрим, какое отношение она имеет к растительной жизни. Эдвард Х. Фурбуш обнаружил, что гаичка питается гусеницами-шелкопрядами и их яйцами; обоими видами пядениц и их личинками; плодожорками с их личинками; лесным шелкопрядом, а также личинками, куколками и имаго непарного и златогузого шелкопрядов. Они также едят тлю и ее яйца на яблоне и иве. Мы видим, что в их пользу можно сказать очень многое. Еще одна вещь, столь благоприятная для нашего маленького друга, заключается в том, что из всех его или ее жизненных привычек мы не знаем ничего плохого. Все, что можно сказать, — в ее пользу, больше, чем можно сказать о многих из нас.

Печальная история гнезда моей гаички подскажет всем думающим людям причину, по которой так много наших ценных птиц так быстро исчезают или уменьшаются в численности, и настоятельную необходимость немедленного прекращения нашей безрассудной бойни. При тщательном подсчете в нескольких частях страны было обнаружено, что птицы являются естественным сдерживающим фактором для вредителей насекомых, и не защищать и не приветствовать их — значит способствовать росту этих вредителей. Судьба этого маленького гнезда — это также судьба многих тысяч гнезд полезных птиц ежегодно. Кто мог бы когда-либо оценить галлоны невинной крови, пролитой руками необученных и умышленно злых банд мальчишек, бродящих по лесам в субботу!

Малиновки

Недавно в письме к клубам по изучению Природы Берроуза в одном из южных штатов Джон Берроуз написал:

«Если ваш клуб может помочь отправить малиновку обратно к нам весной с грудкой, не запятнанной ее собственной кровью, но сияющей теплом вашей яркой и гостеприимной земли, я буду радоваться, что она носит мое имя».

Люди в северных Соединенных Штатах снискали расположение малиновки и всячески защищают ее, и всегда готовы приветствовать ее возвращение после того, как зима закончилась, и, по правде говоря, малиновку следует хвалить за ее летнюю популярность так же, как ее следует жалеть за зимнее обращение на юге. Один писатель говорит, что ее возвращение на север «объявляется газетами, как возвращение выдающихся или печально известных людей на курорт, как первое достоверное уведомление о весне». Там, где малиновок ценят, они становятся довольно ручными и строят гнезда и растят своих птенцов в садах и вокруг домов. Птицы не совсем отличаются от людей тем, что они никогда не забывают добрых дел. Они всегда знают, в каких частях страны их приветствуют.

Когда малиновка возвращается на юг, она приходит, гонимая холодными порывами Ледяного Короля севера, и я с сожалением должен сказать, что ей приходится сталкиваться с южными людьми со страхом и трепетом. Родители позволяют мальчикам брать ружья и идти убивать все, что угодно, законно или незаконно, и такие мальчики всегда развивают жестокий и варварский инстинкт убийства — пролитие невинной крови. Следующее я вырезал из местных новостей еженедельной газеты в южной части Джорджии:

«Им почти удалось перебить всех малиновок в "Robin's Roost", недалеко от Робертс-Милл. Тысячи этих птиц летали к броду неподалеку, чтобы заночевать, и они предлагали прекрасный спорт для тех, кто любит пострелять».

Репортер вышеупомянутого, казалось, считал успехом убийство всех малиновок. Более того, он утверждает, что их убийство — прекрасный спорт. Этот дух бойни, несомненно, заложен в нас, но кажется, что мы могли бы научить молодежь любить, защищать и наслаждаться, а не убивать! убивать! убивать! Некоторые мальчики, которых я знаю, едва могут вынести вид живой птицы любого вида, но чувствуют себя совершенно непринужденно, если могут что-то убить. Они берут с собой какое-нибудь оружие так же религиозно, как берут свои книги в школу, чтобы ничто не ускользнуло от них. Они всегда надеются увидеть какую-то форму птичьей жизни, чтобы преследовать или убивать ее. Наши государственные школы начинают интересоваться защитой птиц, и я рад сказать, что достигли больших успехов везде, где пытались преподавать простые уроки птичьей жизни школьникам.

Малиновка слишком ценна, чтобы ее истреблять, так как она питается семенами вредных сорняков и вредными насекомыми, и обычно обладает хорошим аппетитом и, конечно, никогда не ест полезные растения на юге. Ее практическая ценность для садов и сельского хозяйства в целом должна быть внушена родителям, а любовь к ней — молодым умам. Когда мы не можем обратиться через любой из этих каналов, мы должны пробудить симпатию общественности. Малиновки обычно прилетают на юг, чтобы провести зиму, так как погода там намного теплее и они получают больше пищи. Но в 1905 году небольшая стайка их перезимовала недалеко от Лейк-Форест, штат Иллинойс. Я думаю, это было связано с тем, что птицы не хотели сталкиваться со своими врагами на Юге. В той части страны от Лейк-Форест до Уокигана, штат Иллинойс, ни одна малиновка не была застрелена за последние несколько лет. Птицы знали своих друзей и предпочли встретить северную зиму с ними, чем спускаться на юг, где наши юноши вечно бегают по лесам с ружьем на плече, готовые отнять жизнь.

Берроуз говорит: «Малиновка — одна из наших самых родных и демократичных птиц; она одна из семьи (на севере) и кажется нам гораздо более близкой, чем те редкие экзотические гости с их отстраненными и высокомерными манерами». Пение малиновки очень вдохновляет, когда вы слышите ее:

"Heavenward lift his evening hymn,"

или, может быть, когда вы впервые просыпаетесь утром на рассвете и слушаете ее песню любви, когда она садится на верхушку дерева на краю соседнего леса. Как богато выглядит ее красная грудка с такого насеста, как раз когда солнце поднимается над горизонтом и отражает свои первые лучи на ней! Всего один такой опыт за весь год, как много он добавил бы к удовольствиям жизни! «С этой приятной ассоциацией с началом сезона, среди аромата цветов и улучшающейся зелени полей, мы слушаем с особым удовольствием простую песню малиновки. Доверие, которое она оказывает нам, устраивая свое жилище в наших садах и садах, откровенность и невинность ее манер, помимо ее вокальных способностей радовать, внушают уважение и привязанность даже у прогуливающего школу мальчика, и ее открытое гнездо лишь изредка подвергается беспокойству», — говорит Наттолл, который красноречиво пишет о малиновке.

Малиновка поет осенью так же, как и весной, и ее осенняя песня отнюдь не уступает ее весенней песне, и я всегда любил старую песню «Прощай, лето» из-за особой дани уважения песне малиновки, припев которой звучит так,

"O, Robin, Robin, redbreast!

O, Robin, Robin, dear!

O, Robin, sing so sweetly,

In the falling of the year!"

Однако довольно интересно отметить, что они обычно поют хором, когда возвращаются на юг осенью. Вы можете услышать, как их огромное количество поет, кормясь вокруг зарослей Ilex glabra, ягоды которых дают им значительное количество пищи в середине зимы. Я люблю приветствовать их возвращение на юг осенью и слышать их прекрасную концертную песню.

Черные дрозды

Довольно примечательно отметить, как легко культивировать дружбу птиц, даже птиц, которые обычно довольно дикие. Когда я раньше ходил в свой офис рано утром, я всегда разбрасывал несколько горстей крупы вокруг заднего окна, чтобы я мог угостить некоторых из моих особых друзей завтраком, и мне потребовалось совсем немного времени, чтобы завоевать доверие такого количества птиц, что мне приходилось ограничивать их довольно коротким завтраком. Сначала ни один черный дрозд не приближался ко мне или к моему месту работы. Вскоре они садились на соседние деревья и возвращались на территорию сразу после того, как я возвращался со двора обратно в дом. У меня среди ежедневных посетителей было не менее трех или четырех сотен этих желанных друзей. Они забавно играли во дворе и клевали друг друга, совсем как дети, и доставляли мне много веселья и много приятных моментов в течение недели.

В черных дроздах очень мало музыки, или, скорее, они очень мало извлекают из себя. Джон Берроуз говорит об их музыке следующее: «Их голоса всегда звучат так, как будто они страдают от сильного приступа гриппа, хотя большая стая их, услышанная на расстоянии в яркий полдень ранней весны, производит эффект, который нельзя назвать неприятным. Воздух наполнен потрескивающими, раскалывающимися, брызжущими полумузыкальными звуками, которые подобны перцу и соли для уха». Я действительно наслаждаюсь смешанными звуками, производимыми их огромным скоплением, и часто следую за их стаей вниз по ручью к их любимому месту отдыха, просто чтобы послушать их. Они всегда здесь большими стаями зимой, и иногда, когда они кормятся вдоль склона холма, задние ряды, марширующие над основной массой к передним в быстрой последовательности, представляют собой зрелище, несколько похожее на тяжелые морские волны, и человек на небольшом расстоянии смотрит с восхищением и даже удивлением, чтобы увидеть такую симметрию и единообразие в их движении.

Нельзя не оценить, сколько пользы приносит их большая стая за день, когда они перемещаются по полю, покрытому семенами вредных трав и сорняков. Они, кажется, образуют армию, чтобы сотрудничать с человеком всеми возможными способами, чтобы сбалансировать силы природы. Сорняки мешают росту сельскохозяйственных культур. Каждое семя, которое прорастает в почве и которому позволяют расти, пусть даже на короткое время, имеет тенденцию истощать почву. Если птицы получают эти семена зимой до начала прорастания, полезные растения будут иметь гораздо больший запас пищи, из которого можно черпать. Время от времени наши черные дрозды получают немного зерна, и фермер осуждает их и смотрит на них только глазами убийцы. Птицы приносят в сто раз больше пользы, чем вреда, и не должны быть осуждены по такому незначительному поводу. Их скудная пища зимой заставляет их иногда бросаться в поля весной и пробовать зерна, полезные для человека, но, конечно, их следует жалеть, а не порицать, и пока я могу заставить их зависеть от меня в плане помощи, я собираюсь выставлять немного еды для их завтрака. С печалью я прощаюсь с ними каждую весну, но с обновленным восторгом я радостно приветствую их возвращение осенью с их молодняком.

Поползень

Мог бы я когда-нибудь быть удовлетворен, если бы я находился в каком-нибудь уголке этой старой земли, где голос поползня не слышен время от времени! Его простая песня — я говорю о белогрудом поползне — отбивает время для моей повседневной рутины лабораторной и полевой работы, и сама ее простота добавляет достоинства жизни моего маленького друга. Все легко узнают этого полезного маленького соседа. Его пальто светло-голубовато-серое сверху, с черной макушкой, затылком и верхней частью спины. Его хвост и крылья имеют черные отметины, в то время как нижние части и бока головы в основном белые. Удивительно находить поползня таким готовым подружиться с нами, когда он обычно считается лесной птицей в этой части страны.

Я вижу двух или трех из них возле своего офиса каждый день и получаю большое удовольствие от изучения их и их привычек. У них есть своеобразный способ сидеть, головой вниз, на стволе дерева, и они большую часть времени передвигаются именно так. Маленькая белогрудая птица на стволе дерева головой вниз — довольно хорошее доказательство того, что это поползень. Эта поза настолько естественна, что старые орнитологи — Одюбон и Уилсон — утверждают, что они спят в таком положении. Я не готов подтвердить или опровергнуть этот слух, так как мое изучение этой птицы, как и всех других птиц, ограничено их дневными комедиями и трагедиями, хотя я часто слышу, как некоторые члены птичьих семей поют в любое время ночи в определенные сезоны.

Его песня, как сказано выше, довольно проста, только одна нота, повторяющаяся снова и снова — конк-конк, конк-конк, два удара обычно в быстрой последовательности — своего рода носовое пищание, или, как сказал один любитель птиц: «Своеобразный, странный звук, чем-то похожий на кряканье утки, но более высокий по тону и с меньшим объемом, имеющий довольно музыкальный оттенок».

ГНЕЗДО МОЕЙ ГАИЧКИ

В зимние месяцы он находит много времени, чтобы искать пищу на земле, и, следовательно, его зоб в такое время частично наполнен семенами вредных сорняков. Весной и летом он обыскивает все стволы и ветви деревьев в поисках мелких насекомых и яиц насекомых, и когда вы приближаетесь к нему, чтобы изучить его, он кажется совершенно не осознающим вашего присутствия, что, как я думал, почти приближается к человеческому притворству, и я задаюсь вопросом, не является ли это одним из завлекающих искусств белогрудого поползня. Птицы, так или иначе, выражают почти все человеческие качества: любовь, ненависть, гнев, радость, печаль, если мы только способны прочитать их, и не является неразумным предположить, что они иногда бывают притворны. Южный пересмешник, безусловно, кажется, иногда граничит с тщеславием.