«Частные письма Эдварда Гиббона (1753–1794). Том 1»

ЧАСТНЫЕ ПИСЬМА ЭДВАРДА ГИББОНА

(1753–1794).

С ПРЕДИСЛОВИЕМ ГРАФА ШЕФФИЛДА.

EDITED BY

ROWLAND E. PROTHERO,

18 BARRISTER-AT-LAW, SOME-TIME FELLOW OF ALL SOULS' COLLEGE, OXFORD.

ТОМ I.

ЛОНДОН: ДЖОН МЕРРЕЙ, АЛБЕМАРЛ-СТРИТ. 1896.

ЛОНДОН: ОТПЕЧАТАНО В ТИПОГРАФИИ УИЛЬЯМА КЛОУЗА И СЫНОВЕЙ, ЛИМИТЕД, СТЕМФОРД-СТРИТ И ЧЕРИНГ-КРОСС.

ПРЕДИСЛОВИЕ ГРАФА ШЕФФИЛДА.

Столетие со дня смерти Эдварда Гиббона (скончался в январе 1794 года в возрасте пятидесяти шести лет) было отмечено публичным памятным мероприятием, состоявшимся в Лондоне в ноябре 1894 года по инициативе Королевского исторического общества. Выдающийся комитет английских и иностранных ученых, собравшийся по этому случаю, пригласил меня стать их председателем как представителя семьи, с которой Гиббон был столь тесно связан и которая до сих пор хранит портреты, рукописи, письма и реликвии историка. Их выставка в Британском музее и памятное собрание, состоявшееся 15 ноября, вновь пробудили интерес к трудам и наследию одного из величайших имен в английской литературе; было выражено общее пожелание, чтобы рукописи были вновь сверены, а то, что еще не было опубликовано, могло быть представлено миру.

Как известно, именно мой дед, первый граф, сделал историка почти своим приемным братом, предоставил ему кров как в городе, так и в деревне, стал его наследником по завещанию и литературным душеприказчиком, а также отредактировал и опубликовал знаменитую «Автобиографию», письма и прочее наследие. Все это по завещанию Эдварда Гиббона перешло к лорду Шеффилду и вместе с книгами, реликвиями, портретами и различными памятными вещами на протяжении столетия бережно и с благоговением хранилось моим отцом и мною в Шеффилд-парке. Оригинальные автографы «Мемуаров», «Дневников», «Писем», «Записных книжек» и т. д. теперь стали собственностью Британского музея, при условии соблюдения авторских прав на все неопубликованные части, которые ранее были переданы г-ну Меррею. И я с немалым удовольствием и гордостью принял просьбу издателей представить эти неопубликованные материалы миру и тем самым завершить работу по редактированию трудов историка, которой мой дед посвятил столь значительную часть своего времени не только как душеприказчик, но и по зову сердца.

Связь историка с моим дедом, его давним другом Джоном Холройдом, и членами семьи Холройд составляет один из самых приятных и в то же время наиболее интересных эпизодов в истории литературы. Она никоим образом не прерывалась государственными и официальными обязанностями лорда Шеффилда; она продолжалась без единого облачка, омрачавшего их близость, вплоть до самой смерти; и граф, переживший своего друга на столь долгий срок, продолжал редактировать и публиковать рукописи, оставленные на его попечение, еще около двадцати лет после кончины историка.

Согласно пункту завещания Эдварда Гиббона от 14 июля 1788 года, его бумаги были доверены лорду Шеффилду и г-ну Джону Батту, его душеприказчикам, на следующих условиях:

«Я завещаю, чтобы все мои рукописные бумаги, найденные на момент моей кончины, были переданы моим душеприказчикам, и если какие-либо из них покажутся достаточно завершенными для публики, они должны договориться об их продаже с книготорговцем, отдавая предпочтение г-ну Эндрю Стрэхану и г-ну Томасу Кейделлу, чью щедрость я испытал в подобных сделках. И все денежные средства, которые могут поступить от такой продажи и публикации, я передаю моему глубокоуважаемому другу Уильяму Хейли, эсквайру, из Истхэма, графство Сассекс. Но в случае, если он скончается раньше меня, я передаю вышеупомянутые средства Королевскому обществу в Лондоне и Королевской академии надписей в Париже, в равных долях, с тем чтобы они использовали их таким образом, который сочтут наиболее полезным для дела просвещения».

Во исполнение указаний, содержащихся в завещании, и многих устных распоряжений, лорд Шеффилд в 1799 году опубликовал «Различные сочинения Эдварда Гиббона с мемуарами о его жизни и трудах» в 2 томах, ин-кварто. В 1815 году был добавлен третий том, и в том же году вышло новое издание всего собрания с дополнениями в 5 томах, ин-октаво. В 1837 году было опубликовано еще одно издание в одном большом томе ин-октаво.

Пунктом своего собственного завещания лорд Шеффилд распорядился, чтобы дальнейшая публикация рукописей историка не производилась.

«И я прошу моих вышеупомянутых попечителей и моих наследников, чтобы никакие из упомянутых рукописей, бумаг или книг Эдварда Гиббона не публиковались, если только мое одобрение публикации не будет подтверждено какой-либо памятной запиской, заверенной или подписанной мною. Также я прошу лицо, имеющее в данное время право владения ими, не допускать, чтобы они выбывали из его владения или были ненадлежащим образом выставлены на всеобщее обозрение».

Этого указания строго придерживались мой отец, второй граф, и я сам; считается, что никто никогда не имел доступа к этим рукописям в каких-либо литературных целях, за исключением покойного декана Милмана, которому при подготовке его известного издания «Истории упадка и разрушения Римской империи» в 1842 году было разрешено ознакомиться с оригинальными рукописями «Автобиографии» при условии непубликации каких-либо новых материалов.

Однако празднование столетия в 1894 году вновь подняло вопрос о том, должен ли такой запрет на публикацию трудов национального значения считаться вечным или вообще должен ли он таковым считаться. Пока были живы лица, упомянутые в этих бумагах, или их дети, пока не были забыты горькие споры прошлого века, пока слава Эдварда Гиббона едва ли еще стала одной из наших национальных гордостей, лорд Шеффилд проявил чувство такта и здравый смысл, воспользовавшись правом редактора при публикации исповеди и личных мыслей своего друга. Теперь, когда прошло более ста лет со дня его смерти, подобные соображения не имеют ни веса, ни значения. Мнение тех, с кем я консультировался — как профессионально, так и в качестве частных лиц, — полностью подтверждает мой собственный вывод о том, что мой долг перед своим предком и перед общественностью — представить миру все наследие историка, которое более века хранилось в сейфе Шеффилд-парка.

Открытие ящиков, в которых хранились эти рукописи, стало настоящим откровением литературного мастерства и привело к возникновению интереснейшей проблемы в истории литературы. Рукописи историка — это сплошь автографы; текст знаменитых «Мемуаров» написан с необычайной красотой каллиграфии и проработан с величайшей тщательностью. Но, как ни странно, ни один из текстов не подготовлен к немедленной или даже прямой публикации. В разные периоды между 1788 и 1793 годами историк написал не менее шести различных набросков. Они не вполне последовательны; они частично пересказывают одни и те же события в разной форме; они написаны в разных тонах, и все же ни один из них не является полным; ни один из них, по-видимому, не был явно предназначен для того, чтобы заменить остальные. Существует даже небольшой седьмой набросок, из которого был изъят один из самых благородных и знаменитых отрывков, когда-либо написанных Гиббоном, и вставлен в опубликованную «Автобиографию».

Лорд Шеффилд выполнил свою редакторскую задачу с исключительным здравомыслием, редкой изобретательностью, но поразительной свободой. В подготовке рукописей к публикации ему помогали его жена и леди Мария Холройд, его старшая дочь, которая в замужестве стала первой леди Стэнли из Олдерли. Эта весьма способная и незаурядная женщина, чьими способностями историк восхищался в своих письмах, по-видимому, делала карандашные пометки на рукописях (ныне признанные ее почерком) для переписчика. Эти карандашные удаления, перестановки и даже дополнения соответствуют «Автобиографии» в том виде, в каком она была опубликована лордом Шеффилдом. Почти треть всей рукописи была опущена, а многие из самых пикантных отрывков, когда-либо написанных Гиббоном, были подавлены из осторожности или деликатности его редактора и его семьи.

Результатом стала проблема исключительного литературного интереса. Произведение, столь тщательно составленное одним из величайших писателей, когда-либо пользовавшихся нашим языком, автобиография, которую часто называют лучшей из существующих, теперь доказанно не является в полном смысле слова простым трудом этого прославленного пера, а была искусно скомпонована из семи фрагментарных набросков и адаптирована в единое и связное повествование. Способ и масштаб этого необычайного редактирования были настолько полно разъяснены в обращении от 15 ноября, опубликованном Комитетом по празднованию столетия, что мне нет необходимости распространяться об этом далее.

Как только открытие процесса, с помощью которого была «состряпана» «Автобиография» Гиббона, стало достоянием общественности, было выражено всеобщее желание увидеть оригиналы, опубликованные в том виде, в каком их оставил историк. Речь не шла о неполных или неразборчивых рукописях, равно как и о черновиках, предназначенных лишь в качестве заметок для последующего сочинения. Все семь рукописей написаны с безупречной точностью; стиль выдержан в самой изысканной манере Гиббона; и каждый фрагмент полностью готов к печати — насколько это возможно. Повторить задачу консолидации, столь блестяще выполненную лордом Шеффилдом, было невозможно. Не оставалось ничего иного, как напечатать все фрагменты дословно, так, как их написал историк, не обязательно в хронологическом порядке их предполагаемого написания, но так, чтобы сформировать последовательное повествование о жизни автора.

Читатель теперь может быть уверен, что впервые перед ним «Автобиографические наброски» Эдварда Гиббона в том самом виде, в каком он оставил их после своей смерти. Части, заключенные в темные скобки, — это отрывки, которые были опущены лордом Шеффилдом, а в примечаниях вставлены отрывки или предложения, сами по себе немногочисленные и простые, которые лорд Шеффилд добавил к оригинальной рукописи. По разным причинам оказалось невозможным напечатать шесть набросков в параллельных столбцах; но почитатели историка и все исследователи английской литературы найдут массу возможностей для сверки оригинальных текстов друг с другом, а также с текстом, опубликованным редактором и на протяжении столетия бывшим одним из шедевров английской литературы.

«Письма» историка, большая часть которых была адресована лорду Шеффилду и его семье, были частично опубликованы моим дедом в том или ином издании «Различных сочинений Эдварда Гиббона». Однако в этом собрании многие письма были опущены, а большинство из них напечатано с некоторыми пропусками и изменениями. Эти пропуски теперь восстановлены, и «Письма», подобно другим бумагам нашего автора, впервые представлены миру в том виде, в каком они были написаны.

Я не могу претендовать на соперничество с моим дедом в мастерстве, с которым он выполнил задачу редактирования и отбора для публикации наследия своего друга. Но я могу заверить читателя, что каждое произведение, содержащееся в этом томе как труд Эдварда Гиббона, теперь напечатано в точности так, как он его написал, без купюр и исправлений. И, передавая эти литературные сокровища нации и представляя их миру, я чувствую, что выполняю доверие, которое историк возложил на моего деда, и действую в духе той дружбы длиною в жизнь, которая связывала его с моей семьей.

Я не могу завершить эти вступительные замечания, не выразив в полной мере признательность г-ну Фредерику Харрисону за помощь, которую он оказал мне при подготовке и составлении этого предисловия.

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА.

Это собрание переписки Гиббона, охватывающее период с 1753 по 1794 год, практически охватывает всю жизнь историка и содержит его наблюдения об обществе, литературе и политике в период, включающий такие знаменательные события, как Семилетняя война, Война за независимость Америки и Французская революция.

Подавляющее большинство писем публикуется впервые; однако части переписки, отмеченные в этом издании звездочками, были напечатаны лордом Шеффилдом вскоре после смерти Гиббона. С этими опубликованными частями редактор обращался с большим тактом и большей свободой. Лорд Шеффилд представлял миру письма, в которых обсуждались недавние события и критиковались живущие люди; поэтому ему было необходимо опустить некоторые намеки и скрыть многие имена. Ревниво оберегая литературную репутацию своего друга, он исправлял ошибки в орфографии или грамматике, придавал более достойный оборот просторечным фразам и опускал как тривиальные мелкие детали домашней жизни. Иногда методы редактирования лорда Шеффилда выходили за рамки осуществления этих более или менее законных полномочий. Чтобы сконцентрировать интерес переписки, он выбирает несколько строк из одного письма, выбирает предложение из второго, извлекает отрывок из третьего и печатает свою «лоскутную» работу как подлинное письмо, написанное рукой Гиббона.

В этом издании письма напечатаны так, как они были написаны. Вместо пропусков, скрывающих личности людей, подставлены настоящие имена; восстановлены опущенные отрывки; сохранены орфография и грамматика оригинала; язык оставлен таким, каким его написал Гиббон. Если «Мемуары» представляют нам Гиббона в парадном облачении утонченного литератора, то переписка открывает нам человека таким, каким его знали его камердинер и экономка.

Письма отличаются легкостью и свежестью бесед с близкими друзьями, и, учитывая характер века, в котором они были написаны, они представляют одну особенность, заслуживающую особого внимания. Лишь одно короткое предложение было опущено как слишком грубое для печати. За этим единственным исключением читатель знает как худшее, так и лучшее в Гиббоне, и едва ли наберется дюжина фраз, разбросанных на 800 страницах, которые могли бы оскорбить хороший вкус или чувство приличия.

Примечания должны говорить сами за себя. Хотя некоторые моменты, требующие пояснения, остаются неясными, есть надежда, что в той мере, в какой они представлены, они окажутся полезными. В их исправлении и доработке ценную помощь оказал г-н Г. Х. Холден, помощник библиотекаря колледжа Всех Душ в Оксфорде.

ОПЕЧАТКИ.

Том I, стр. 185, примечание, последняя строка: вместо «Roslyn» читать «Rosslyn». Стр. 314, примечание 2, строка 7: вместо «Madame du Barry» читать «Madame du Barri». Стр. 386, примечание 2: вместо «Wibraham» читать «Wilbraham». Том II, стр. 4, примечание 1 (дважды): вместо «Bushy» читать «Bushey».

ПЕРЕПИСКА ГИББОНА.

1753–1794.

8 июня 1753 года Эдвард Гиббон, которому тогда было шестнадцать лет и который был студентом колледжа Магдалины в Оксфорде, был принят в лоно Римско-католической церкви иезуитом по имени Бейкер, одним из капелланов Сардинского посольства. Его перемена религии привела к исключению из университета и побудила отца отдать его под опеку М. Павийяра, кальвинистского пастора в Лозанне. В сопровождении М. Фрея, швейцарского джентльмена из Базеля, Гиббон покинул Англию 19 июня 1753 года. Его первое письмо извещает о благополучном прибытии.

1.

Отцу.

[Лозанна], 30 июля 1753 г.

Дорогой сэр,

Прошу Вас извинить меня за то, что я не писал до сих пор, но, зная, что г-н Фрей уже сообщил Вам о моем благополучном прибытии с первой же почтой, я решил подождать некоторое время, чтобы иметь возможность дать Вам более точный отчет о моем нынешнем положении. После довольно утомительного одиннадцатидневного путешествия я благополучно добрался до Лозанны. Г-н Фрей, передав меня в руки г-на Павийяра, покинул город и отправился в Женеву. Я нахожусь у него уже месяц и все это время он относится ко мне с величайшей любезностью, какую только можно вообразить. Я дважды в день читаю с ним по-французски. Я уже понимаю почти все, что говорится, и могу попросить о любых обычных вещах, которые мне нужны. Что касается остального, то здешние жители чрезвычайно любезны к приезжим и стараются сделать пребывание в этом городе как можно более приятным. Англичане здесь — это г-н Таунсенд, племянник нынешнего лорда Таунсенда, лорд Хантингтауэр, г-н Крофтс и г-н Амберстоун. Я также был представлен графу Блессингтону, который сейчас проживает здесь со своей семьей, а также мадам де Бриссоне, которой Вы дали мне рекомендательное письмо и которая является чрезвычайно приятной женщиной. Это главное, что я могу сказать о городе. Что касается климата, у меня есть основания полагать, что он мне очень подойдет. Когда я был в Кале, мои книги были конфискованы и отправлены в Париж для проверки, но один тамошний друг, которому написал г-н Фрей, должен отправить их в Лозанну. Прошу передать мои искренние приветствия мисс Эллисон.

Я, дорогой сэр, с величайшим уважением и искренностью, Ваш самый послушный и преданный сын, Эдвард Гиббон.

2.

Тетке, мисс Кэтрин Портен.

Февраль 1755 г.

«Прошу помнить, что это письмо было адресовано не его мачехе, а его тетке, старой мегере, которая отказала ему в просьбе».

Дорогая мадам,

Наконец у меня есть хорошие новости: я теперь добрый протестант и чрезвычайно этому рад. Во всех своих письмах я отмечал различные движения моей души. Будучи полным католиком, когда я приехал в Лозанну, я долго колебался между двумя системами и, наконец, склонился к протестантизму; когда этот конфликт был исчерпан, возникло еще одно затруднение. Воспитанный на всех идеях Церкви Англии, я едва мог решиться на причастие с пресвитерианами, каковыми являются все жители этой страны. В конце концов я преодолел это, приняв во внимание, что, какая бы разница ни существовала между их церквями и нашей в управлении и дисциплине, они все же считают нас братьями и исповедуют ту же веру, что и мы. Утвердившись в своем решении, я объявил о нем пасторам города, собравшимся у г-на Павийяра, которые, допросив меня, одобрили его и позволили мне причаститься вместе с ними, что я и сделал в Рождество из рук г-на Павийяра, который выглядел чрезвычайно довольным этим. Я сам чрезвычайно доволен и уверяю Вас, что чувствую чистую радость, тем более что знаю, что она не только невинна, но и похвальна.

Если бы я мог закончить на этом, я был бы очень рад, но у меня есть еще одна новость, которую я должен Вам сообщить. Г-н Павийяр уже намекнул на нее в письме, которое Вы, полагаю, уже получили и которое я перевел на английский язык. Позвольте мне рассказать Вам все как было на самом деле.

A GAMBLING SCRAPE.

Однажды вечером я пошел навестить г-на Джи, одного из англичан, находящихся сейчас здесь. Я застал его в комнате за игрой в фараон с другими джентльменами. Я хотел удалиться, но он попросил меня остаться, и я взял стул и сел у камина. Я продолжал наблюдать за игроками около получаса, пока один из них не ушел, и Джи попросил меня занять его место; я отказался, но после того, как он заверил меня, что я могу ставить так мало, как захочу, я в конце концов согласился и вскоре проиграл около половины гинеи; это меня расстроило, и я продолжал, даю слово. Игра разгорелась, и около трех часов следующего утра я обнаружил, что проиграл уже сорок гиней. Представьте мое положение (о котором я не смел никому сообщить); такой проигрыш и полная невозможность его оплатить. Я выбрал худший путь. Я потребовал реванша; они дали его мне, и вторая встреча была еще хуже первой. Она стоила мне 1760 франков, или 110 гиней.

Никогда я не чувствовал такого отчаяния, как тогда. Я долго колебался, выбирая самые крайние меры. Наконец я решил отправиться искать деньги в Англию, не сомневаясь, что смогу собрать эту сумму в Лондоне. Я не забывал, что этот шаг подвергнет меня всему гневу моего отца, но я закрыл глаза на все эти соображения, чтобы осознать, что это мой единственный способ оплатить долг и сдержать слово; во исполнение этого я купил лошадь, часы и кое-что еще у самого г-на Джи, с оплатой остального в Англии, и отправился в путь, намереваясь продать эти вещи, чтобы покрыть расходы на дорогу. Я преуспел до Женевы, но там трудности с продажей лошади задержали меня на несколько дней, и Павийяр, который заметил мое бегство, бросился за мной и наполовину уговорами, наполовину силой вернул меня с собой в Лозанну.

Я сейчас здесь, не зная, что делать; срок, данный мне, почти истек, а кредиторы чрезвычайно настойчивы. Какой путь я могу выбрать? Должен ли я сообщить об этом отцу? Какие первые плоды обращения я должен ему преподнести? У меня нет иного ресурса, кроме Вас. Не говорите мне, что Вы бедны, что у Вас недостаточно средств для себя. Я обращаюсь к Вам не как к самой богатой, а как к самой доброй из моих родственниц; и я прошу это не как дар, а как заем. Если Вы не можете предоставить мне всю сумму, дайте мне хотя бы ее часть. Я знаю, что Вы подумываете сделать что-то для меня по завещанию; я прошу Вас лишь предвосхитить это. Я не буду использовать никаких иных молитв, кроме этого простого изложения моего положения; если оно не произведет на Вас эффекта, ничто другое не поможет. Помните только, что мой срок истекает 15 марта. Я трепещу в ожидании Вашего ответа, но умоляю, чтобы он был скорым. Я слишком взволнован, чтобы продолжать. Я расскажу Вам что-нибудь о себе в следующем письме, то есть очень скоро.

Я, дорогая Китти, Ваш несчастный племянник, Э. Гиббон.

P.S. Я приложил carte blanche — напишите там обещание на ту сумму, которую Вы мне пришлете; это может пригодиться Вам перед моим отцом в случае моей смерти.

P.S. Вы можете навести справки о банкирах Гранде и Уомбуэлле, которые выдадут Вам векселя на имя г-на Гранда, банкира в Лозанне, на любую сумму, какую пожелаете.

3.

Отцу.

1 марта 1755 г.

Дорогой сэр,

VOLTAIRE AT GENEVA.

Поскольку г-н Павийяр пишет Вам сейчас, я не упущу случая отправить свое письмо с той же почтой. Позвольте мне, сэр, попросить Вас еще раз, и попросить с последней искренностью, о возвращении Вашей отеческой нежности, которую я утратил из-за необдуманного шага, который совершил. Я надеюсь заслужить это возвращение своим поведением. Позвольте мне также повторить мои прежние просьбы о некоторых учителях, как для верховой езды, так и для фехтования и танцев. Что касается последнего, признаюсь, что г-н Павийяр, уступчивый к моим просьбам и полагая, что Вы не будете возражать, разрешил мне заниматься этим около трех месяцев назад, и я действительно учусь. Мое здоровье по-прежнему хорошее, и я продолжаю свои занятия так, как уже описывал Вам. Единственная новость, которую я должен Вам сообщить, это то, что знаменитый г-н де Вольтер приехал, чтобы провести, как он говорит, остаток своих дней здесь. Он купил поместье недалеко от Женевы, где собирается провести лето, а зиму провести в загородном доме, который он снял недалеко от Лозанны.

Позвольте мне теперь, дорогой сэр, закончить, повторив просьбу о Вашей прежней привязанности. Если бы я мог надеяться услышать от Вас весточку, я считал бы себя совершенно счастливым.

Я, дорогой сэр, Ваш самый послушный и преданный сын, Э. Гиббон.

4.

Мисс Кэтрин Портен.

20 сентября 1755 г.

Дорогая мадам,

Исполняя Вашу просьбу, я отвечаю в тот же день, когда получил ее. Признаюсь, Вы меня расстроили; не столько отказом в деньгах, о которых я просил, сколько тем, что открыли все моему отцу. Но что сделано, того не воротишь, и, поскольку отец меня простил, думаю, я могу сделать то же самое для Вас. Итак, я от всего сердца согласен на возобновление нашей переписки. Начну с конца Вашего письма. Весь мой долг был не у Джи; большая часть была у одного человека из этого города, который оказался достаточно благоразумен. Он согласился принять расписку, в которой я признаю долг и обещаю выплатить его, когда смогу. Джи был не так уступчив. После того как я заставил его забрать обратно часы и кобылу, долг все еще составлял пятьдесят гиней. Я купил у него за двадцать другие часы, выплачивая (как делаю и сейчас) по две гинеи в месяц часовщику, что мы с г-ном Павийяром ухитряемся выкраивать из моих других расходов. Джи покинул нас около четырех месяцев назад. Хотите знать его судьбу? Да. Слушайте же. Его родители выделили ему сорок гиней на дорогу, но так как они позволили ему задержаться на две недели в Париже, он должен был взять еще двадцать в том месте. Джи покидает Лозанну таким образом. Представьте его в Лионе. Он немедленно идет к корреспонденту своего банкира, для которого у него было рекомендательное письмо. «Сэр», — говорит он, обращаясь к нему, — «у меня есть письмо для Вас от Вашего корреспондента, г-на Гранда из Лозанны. Вы найдете в нем, что он просит Вас выплатить мне двадцать пять гиней по предъявлении». Банкир надевает очки, читает письмо, но не находит в нем ничего о деньгах. После чего он говорит Джи, что, безусловно, произошла какая-то ошибка и он не может дать ему ни фартинга, пока все не прояснится. Джи отвечает, что он должен быть в Париже в определенный день и что без денег он не может ехать. Одним словом, ибо я ненавижу длинные истории, банкир дает ему деньги, но пишет своему корреспонденту в Париже остановить двадцать гиней Джи. Тот, почуяв неладное, мчится почтовыми, день и ночь, прибывает в Париж за четыре часа до письма и получает деньги. Приключения Джи в Париже заняли бы целый том, так как он много играл. Однажды у него в кармане было сто пятьдесят тысяч ливров французскими деньгами (£6700), но неделю спустя он был должен 1500 гиней, спасибо знаменитому г-ну Таффу и некоторым другим того же пошиба. Кончилось тем, что его мать, хотя и чрезвычайно бедная, оплатила все его долги и отправила его в Англию, где он сейчас и находится, лишившись своего патента и едва ли имея иной ресурс, кроме большой дороги Его Величества. Вот и все о Джи.

HIS FATHER'S SECOND MARRIAGE

Слезинка по бедной Нелл; она действительно ее заслуживает. Рад, что Немми удачно вышла замуж. Написал бы тетке Эстер, но не знаю, что ей сказать. Вы пишете, что Снелл и Милтон уехали; куда? Привет Бет Гилберт и Дарреллам, раз уж Вы в Ричмонде. Я спешу; но, кстати, кто адресовал Ваше письмо, ведь это не Ваш почерк? Я спешу мимо всего этого, чтобы перейти к женитьбе моего отца.

Около двух недель назад я получил чрезвычайно доброе письмо от отца от 18 августа (узнайте день его свадьбы). В нем он простил мне все мои прошлые ошибки, обещал никогда больше не говорить о них со мной, при условии, что я сдержу обещания, которые дал ему относительно своего будущего поведения; разрешил мне совершить небольшое путешествие по Швейцарии, о чем я просил его, и говорит мне, что после завершения моих занятий и упражнений он позволит мне совершить путешествие по Франции и Италии. Но ни слова о его женитьбе. Три дня спустя я услышал об этом по каналу некоего г-на Гюгонена, чей отец — наш сосед в Гэмпшире, но без каких-либо подробностей ни о имени, ни о чем-либо еще. Представьте мое удивление; Вы знаете, он всегда протестовал, что никогда больше не женится — по крайней мере, если бы он сделал это в то время, когда был сердит на меня, я был бы менее поражен; но теперь что он может этим означать? Что пугает меня больше всего, так это то, что я помню, что Вы мне говорили: если мой отец женится снова, по завещанию моего деда поместье переходило детям от второго брака, а у меня оставалось только 200 фунтов в год, при условии, что вторая жена имела больше состояния, чем моя мать, у которой было только £1500. Вы легко можете догадаться, в какую тревогу меня это повергло. Я написал другу в Англии, которому, как я думаю, могу доверять, чтобы он достал мне копию этого завещания из Докторс-Коммонс; но, будучи уверенным в его осмотрительности, я не знаю, захочет ли он мне помочь. Не могли бы Вы сделать это САМИ и узнать, не позаботился ли мой отец обо мне в своем брачном контракте.

Вы говорите, что миссис Гиббон (мисс Паттон) настроила моего отца против Маллетов. Я не знаю, так ли это хороший знак. Поскольку она была близка с ним, когда я был в руках Уорда, я думаю, Вы должны были что-то слышать о ней. Разузнайте что-нибудь о ней и пришлите мне. Интересно, что станет с моей бедной кузиной. В конце концов ее продадут. Поскольку они во Франции и война вот-вот разразится, что, если они приедут в Лозанну?

YOUNG TRAVELLERS.

Теперь о себе. Поскольку отец разрешил мне совершить путешествие по Швейцарии, мы отправляемся завтра. Купите карту Швейцарии, она обойдется Вам всего в шиллинг, и следуйте за мной. Я еду через Ивердон, Невшатель, Бьенн или Биль, Золотурн, Базель, Баден, Цюрих, Люцерн и Берн. Путешествие займет около четырех недель; так что я надеюсь найти письмо от Вас, ожидающее меня. Поскольку отец разрешил мне учиться тому, чему я хочу, я научился ездить верхом и сейчас учусь танцевать и рисовать. Кроме того, я часто уделяю десять или двенадцать часов в день своим занятиям. Я нахожу здесь много приятных людей; вижу их иногда и могу сказать в целом, без тщеславия, что, хотя я англичанин здесь, который тратит меньше всего денег, я тот, кого любят больше всего. Я говорил Вам, что отец обещал отправить меня во Францию и Италию. Я поблагодарил его за это. Но если бы он последовал моему плану, он не сделает этого еще некоторое время. Я никогда не любил молодых путешественников; они едут слишком неопытными, чтобы сделать какие-либо значительные замечания, и они теряют время, которое (на мой взгляд) является самой драгоценной частью жизни человека. Моя схема была бы такой: провести эту зиму в Лозанне — ибо, хотя это очень хорошее место, чтобы приобрести манеры хорошего общества и французский язык, у нас нет хороших профессоров — провести (говорю я) зиму в Лозанне; поехать в Англию, чтобы повидаться с друзьями на пару месяцев, а после этого завершить свои занятия либо в Кембридже (ибо после того, что было, нельзя думать об Оксфорде), либо в университете в Голландии. Если Вам нравится эта схема, не могли бы Вы предложить ее отцу через Меткалфа или кого-то еще, кто имеет определенный кредит доверия у него? Я забыл спросить Вас, если отец напишет мне о своей женитьбе, посоветуете ли Вы мне поздравить мою мачеху? Думаю, да. Мое здоровье настолько стабильно, что мне нечего о нем сказать.

Я весь день писал Вам это письмо; приготовления к нашему путешествию прерывали меня тысячу раз. Кроме того, я был обязан писать по-английски. Эта последняя причина покажется парадоксом, но уверяю Вас, французский мне гораздо ближе. Кстати, Вы что-нибудь знаете о лорде Ньюнеме? Я слышал, он был в Германии.

Я, дорогая Китти, Ваш любящий племянник (не Ваш серьезный, послушный, покорный слуга), Э. Гиббон.

5.

Отцу.

10 июня 1756 г.

Мой очень дорогой отец,

Я получил вчера Ваше письмо с большим удовольствием, но которое было не совсем без примеси беспокойства. Я боялся, что снова оскорбил Вас какой-то новой ошибкой. Вы знаете, как живая и искренняя привязанность легко тревожится по самым пустяковым поводам. Я был поражен, открыв Ваше письмо, увидев Ваш обычный стиль «Дорогой Эдвард», измененный на холодное «Месье». Правда, продолжение меня успокоило; я увидел в нем нежного отца, который хотел войти в мои заботы, облегчить их и избавить меня от всех моих страхов, уверяя, что, если я всегда буду вести себя в соответствии со своим долгом, новый союз, который он заключил, не причинит мне никакого ущерба. Я надеюсь, что достаточно знаю себя сейчас, чтобы рассматривать это условие как абсолютное обещание. В самом деле, если бы я отступил от него, какими глазами я мог бы смотреть на самого себя, будучи виновным в столь черной неблагодарности за столько доброты? Эта черта, о которой Вы сообщаете мне по поводу Вашей новой супруги, заставляет меня полюбить ее заранее. Мне не составит большого труда считать своей матерью ту, которая, не будучи в силах дать мне жизнь, по крайней мере вернула ее мне. Я буду иметь честь принести ей свои самые смиренные благодарности и заверить ее в пожеланиях, которые я возношу о ее счастье. Что касается Вас, мой очень дорогой отец, я могу заверить Вас в искренности своего сердца, что все те пожелания, которые я высказываю о Вас, имеют своей единственной целью Ваше взаимное счастье. Пусть Вы вкусите все прелести союза, основанного на любви и уважении, и пусть я смогу повторять Вам эти же пожелания в течение долгого ряда лет.

Вы спрашиваете меня об отчете о моих занятиях и упражнениях. Чтобы дать его Вам, я должен обязательно вдаться в некоторые детали. Ваши вопросы на этот счет могут относиться: 1. К моему французскому. Я знаю, что мне еще далеко до того, чтобы владеть этим языком так хорошо, как я мог бы. Но я осмелюсь сказать, однако, не боясь быть опровергнутым г-ном Павийяром, что я знаю его лучше, чем большинство англичан, которых я видел в Лозанне. 2. Мои мертвые языки. Вы знаете лучше кого-либо мою слабость по отношению к латыни, когда я покинул Англию. Тогда не было автора, которого я мог бы читать с легкостью, а следовательно, и с удовольствием. Сейчас нет ни одного, которого я не читал бы бегло. Я прочитал несколько за последнее время, таких как большая часть произведений Цицерона, Вергилия, Саллюстия, «Письма» Плиния дважды, комедии Теренция столько же, Веллея Патеркула, и я намерен прочитать их все со временем. Что касается греческого, так как я начал учить его только месяц или шесть недель назад, Вы понимаете, что я еще на первых принципах. 3. Моя философия. Я закончил логику г-на де Круза, которая очень ценится в этой стране, частично с г-ном Павийяром и частично самостоятельно. Я собираюсь прочитать во второй раз «Опыт о человеческом разумении», и, как только закончу его, я начну алгебру, которую Вы мне так рекомендуете. 4. Мои танцы и рисование. Думаю, Вы не будете недовольны моими успехами в последнем из этих дел. Что касается первого, я делаю все, что могу. Г-н Павийяр отдаст мне должное, сказав, что я не очень рассеян. Я не часто выхожу, а если и выхожу, то только для того, чтобы бывать в компаниях города.

HIS STUDIES.

Я очень огорчен, мой очень дорогой отец, видеть, что эти несчастные слова г-на Гюгонена, оброненные и переданные так некстати, еще не стерлись из Вашего сознания. Я искренне прошу у Вас прощения и прошу Вас забыть их полностью. Что касается моего... о чем я говорил своей тетке, я хотел бы никогда не говорить об этом, раз это Вас огорчает. Я признаю, однако, что, тщательно обдумав это, я не смог обнаружить в этом той неуместности, о которой Вы мне говорите. Поскольку моя тетка показала Вам мои письма, я не буду повторять то, что я там сказал. Я замечу только, что тот самый Локк, чтение которого Вы мне так советовали, думает точно так же, как и я, по поводу преждевременных путешествий.

Я имею честь быть, мой очень дорогой отец, с глубоким уважением и искренней привязанностью, Ваш самый смиренный и послушный слуга и сын, Э. Гиббон.

P.S. Если бы я осмелился, я попросил бы прислать мне с одним из возчиков, которые так часто ездят из Лондона в Швейцарию, «Восточную библиотеку» д'Эрбело, которая находится среди моих книг.

6.

Отцу.

4 июня 1757 г.

Мой очень дорогой отец,

Я спешу заверить Вас еще раз в своих чувствах. Я не думаю, что они Вам неизвестны, но мне приятно их повторять; счастлив, если выражения моего сердца не огорчают Вас.

Когда я смогу надеяться засвидетельствовать Вам эти чувства в Англии? Четыре года уже прошло с тех пор, как Ваше решение закрепило меня в этой стране. Они показались мне веками. Не то чтобы я жаловался на саму страну или ее жителей. Я обязан им существенными обязательствами. Я обязан пребыванию здесь своим вкусом к культуре своего ума и успехами, какими бы они ни были, которые я сделал в некоторых видах занятий. Я даже приобрел небольшое число друзей, которые заслуживают моего уважения и память о которых всегда будет мне дорога. Но эти друзья — что они по сравнению с отцом, которому я обязан всем, с матерью, которая имеет столько же прав на мою признательность, сколько и на мое уважение, с теткой, которую я полюбил, как только узнал, и которую я узнал, как только узнал самого себя? Я не буду перечислять все причины, которые я уже использовал, чтобы показать, что, каковы бы ни были Ваши намерения, более долгое пребывание в Лозанне может быть для меня только вредным. Я предложил их Вам, Вам решать, взвешивать их. Но позвольте мне, мой очень дорогой отец, попросить Вас серьезно задуматься, какой эффект разное использование моих лучших лет может иметь на остаток моей жизни. Я вовсе не принимаю в расчет мое собственное удовольствие, это слишком легкий предмет, чтобы ставить его рядом с этими. По крайней мере, каковы бы ни были Ваши решения, не подавляйте меня молчанием. Пусть я узнаю их от Вас, это всегда будет для меня своего рода утешением.

Но если причины, которые я не берусь осуждать, побуждают Вас оставить меня дольше в этой стране, смягчите по крайней мере мое положение. Я часто просил Вас о свободе взять слугу. Я прошу Вас об этом снова как о милости, которая была бы для меня наиболее чувствительной. Поскольку я знаю, мой дорогой отец, что Вы не очень любите писать письма, если через шесть недель или два месяца я буду рассматривать Ваше молчание как согласие.

Мне нечего нового сказать Вам о моем здоровье или моих занятиях. Первое сносное; я делаю все, что могу, чтобы можно было сказать что-то большее о последних.

Заверьте мою дорогую мать (с большим удовольствием я даю ей этот титул) во всех чувствах, которые несет с собой это священное имя. Я имею честь быть, мой очень дорогой отец, с глубочайшим уважением и нежнейшей преданностью

Мой очень дорогой отец, Ваш самый смиренный и послушный слуга и сын, Э. Гиббон.

7.

Отцу.

Lausanne, 26 Octobre, 1757.

Мой очень дорогой отец,

HIS FATHER'S SILENCE.

Должен ли я льстить себя надеждой, что Вы все еще любите меня? Если бы я верил своим собственным чувствам, я сказал бы себе немедленно, что люблю своего отца с такой нежностью, такой живой и истинной, что невозможно, чтобы я не получил ответа. Если я правильно понял его слова, добавлял я себе. Этот отец, прежде столь полный доброты, удостоил меня заверить, что все забыто и что он возвращает мне свою прежнюю привязанность. Я не должен больше сомневаться в этом. Он любит меня, я счастлив. Однако, с другой стороны, тысяча досадных идей роилась в моем уме. Я писал ему несколько раз, я просил его о милостях, которые считал разумными и которые надеялся получить. Он же молчит. Такое жестокое молчание огорчает меня, пугает, заставляет меня видеть величайшее из несчастий: потерю его дружбы. Не думайте, мой очень дорогой отец, что в этих жалобах есть хоть малейший упрек, уважительная привязанность, которую я буду питать к Вам, запрещает мне даже видимость этого. У Вас, без сомнения, есть свои причины, и даже если бы они показались мне не совсем достаточными, мой долг и, еще больше, мое сердце заставили бы замолчать мой слабый разум и заверили бы Вас в послушании, свободном от всякого ропота.

Когда два года назад вы позволили мне совершить путешествие по Швейцарии, мы, опасаясь чрезмерных расходов, отложили поездку в Женеву на другой раз. Я только что совершил эту небольшую поездку. Я провел там три или четыре недели, которые постарался использовать с пользой. Мои расходы за это время составили шестнадцать новых луидоров. Надеюсь, мой дорогой отец, что вы их не осудите. Я бы не сделал этого, не испросив предварительно вашего разрешения, но время поджимало. В Женеве проездом была труппа французских комедиантов. Было вполне естественно воспользоваться случаем, чтобы получить некоторое представление о французском театре, и эта возможность (учитывая войну) была почти уникальной. Вернувшись в Лозанну, я возобновил свои прежние занятия с новой энергией. Пожалуйста, заверьте вашу супругу в моей искренней привязанности и окажите мне справедливость, веря в мою безграничную нежность и уважение.

Мой дорогой отец, Ваш покорнейший и послушнейший слуга, Э. Гиббон.

8.

Отцу.

Лозанна, 29 марта 1758 г.

Милостивый государь,

С величайшим удовольствием я вижу приближение времени, когда смогу надеяться насладиться тем, чего так долго желал: вашим присутствием и видом моей родной страны. Что касается дороги, то война делает все пути почти непроходимыми. Однако, посоветовавшись с людьми, наиболее привычными к путешествиям, все они сходятся во мнении, что путь через Францию будет наименее опасным. В Голландии я буду выдавать себя за швейцарского офицера. У меня будет голландский полковой мундир и паспорт от кантона Берн. Я почти уверен, что мой язык меня не выдаст. Я думаю отправиться в путь 8-го или 10-го числа следующего месяца, и если я задержусь на несколько дней в Голландии, чтобы немного осмотреться, то могу быть в Лондоне 2-го или 3-го мая, где надеюсь встретиться с вами. Заранее приношу вам самую искреннюю благодарность за вашу снисходительность, с которой вы пошли навстречу моему нетерпению. Хотя вы и полагаете, что Беритон мне не понравится, могу заверить вас, что перспектива провести лето в вашей компании и компании миссис Гиббон, распределяя свое время между последовательными занятиями, упражнениями и отдыхом, — самая приятная из всех, что я могу себе представить. Я буду пунктуально следовать вашим указаниям относительно денег и не стану злоупотреблять доверием, которое вы мне оказываете. Будьте добры заверить миссис Гиббон во всех чувствах, которые могут внушить почтение и долг. Поскольку я еду почтовыми лошадьми, я не могу сам привезти ей аркебузадную воду, но я передам возчику, который будет в Лондоне почти одновременно со мной, несколько бутылок самой лучшей, какую только смогу найти.

Я, милостивый государь, с величайшим уважением и самой искренней привязанностью,

Ваш покорнейший покорный слуга и сын, Э. Гиббон.

9.

Отцу.

Гаага, 29 апреля 1758 г.

Милостивый государь,

HIS RETURN TO ENGLAND

После довольно утомительного путешествия, во время которого я не подвергался ни малейшему риску, я благополучно прибыл в Гаагу. Голландия, безусловно, страна, заслуживающая любопытства иностранца, но, поскольку у меня нет времени изучить ее так, как она того заслуживает, я предпочитаю отложить это удовольствие, чем наслаждаться им неполноценно. Возможно, мое желание поскорее увидеть вас обманывает меня, возможно, это желание — единственный истинный источник моей большой спешки. Как бы то ни было, я намерен отплыть из Хелвутслёйса в следующую среду, и если ветер будет попутным, я могу быть в Лондоне в субботу или воскресенье, где надеюсь иметь удовольствие видеть вас и миссис Гиббон.

Я, милостивый государь, Ваш покорнейший покорный слуга и сын, Э. Гиббон.

10.

Тетке, мисс Эстер Гиббон.

Беритон, 20 июля 1758 г.

Милостивая государыня,

Хотя общественное мнение уже давно приучило меня считать за честь называть миссис Гиббон своей теткой, я никогда не наслаждался счастьем жить рядом с ней и учиться не столько на ее примере, сколько на ее наставлениях. Ваше благочестие, сударыня, побудило вас предпочесть уединение миру. Ошибки, оправданные лишь в своем принципе, вынудили моего отца дать мне иностранное образование. Полностью избавившись от несчастных идей, которые я усвоил, и наконец вернувшись к самому себе, я счастлив привязанностью нежнейшего из отцов. Могу ли я не надеяться, сударыня, увидеть свое счастье полным благодаря обретению вашего уважения и дружбы? Долг и склонность в равной степени побуждают меня добиваться их, все мои усилия будут направлены на то, чтобы заслужить их, а в случае с миссис Гиббон я знаю, что заслужить — значит получить. Я нахожусь в Англии около двух месяцев и должен был бы выполнить свой долг гораздо раньше, но частые поездки в Лондон почти не оставляли мне ни минуты для себя, а с тех пор, как у моего отца была очень неприятная лихорадка, это поглощало все мои мысли. Сейчас он полностью выздоровел и просил передать вам, сударыня, а также мистеру Лоу, свою любовь и почтение.

Я, милостивая государыня, с искреннейшим почтением и глубочайшим уважением, Ваш покорнейший покорный слуга и почтительный племянник, Э. Гиббон-младший.

11.

Отцу.

Лондон, 24 октября 1758 г.

Милостивый государь,

Шевалье и я, после довольно утомительного путешествия, которое его беседа не сделала менее таковым, прибыли в город в воскресенье вечером. Мы заняли наши старые комнаты на Чарльз-стрит. Гюгонен прибыл через несколько минут, устав от деревни, и, кажется, теперь он устал от города. Я еще не получил лотерейные билеты. Я обязательно куплю ваши, но моя забывчивость оставить деньги в бюро, возможно, помешает мне купить свои собственные. В городе нет особых новостей, кроме того, что сэр Джордж Элкин, человек знатный и состоятельный, женился на мисс Роуч, женщине легкого поведения. Все его жалеют. Ему всего восемнадцать: к несчастью, они поженились в Шотландии. Она пробыла с ним пять дней, на шестой сбежала и приехала в Лондон. Прошу вас заверить миссис Гиббон в моем почтении. Надеюсь увидеть вас в конце недели.

Я, милостивый государь, с величайшим уважением, Ваш покорнейший слуга и почтительный сын, Э. Гиббон.

12.

Мачехе.

Ноябрь 1758 г.

Милостивая государыня,

A VISIT TO LONDON

Я прибыл в город между четырьмя и пятью часами, цел и невредим, хотя почти замерз. Тертона найти не удалось, но я постараюсь увидеться с ним завтра; хотя я полагаю, что смена воздуха и обстановки принесет мне больше пользы, чем любые рецепты, которые он может мне прописать. Я пишу от миссис Портен, которая просит передать вам самые теплые приветы. Она совершенно не знает формальностей, но завтра утром увидится с миссис Даррел и постарается все уладить. Позвольте мне умолять вас, моя дорогая миссис Гиббон, попытаться отвлечься от мыслей, которые невозможно подавить, и поверьте мне, что я могу быть спокоен лишь тогда, когда у меня есть основания думать, что вы спокойны.

Я, милостивая государыня, искренне ваш, Э. Г.

Динс-Ярд. Вторник, вечер. Девять часов.

Мои искреннейшие комплименты мистеру и миссис Бэйли. Хотел бы я, чтобы они вспомнили что-нибудь, в чем я мог бы быть им полезен в городе.

13.

Отцу.

Нью-Бонд-стрит, 14 декабря 1758 г.

Милостивый государь,

Я должен начать с самых неприятных новостей, которые должен вам сообщить. Все наши билеты оказались пустыми. Все наши прожектерские планы о величии рухнули; мечта тех, кто выиграл десять тысяч фунтов, продлится немного, но, возможно, не намного дольше.

Я наконец устроился в очень хорошем жилье; я говорю «наконец», потому что полтора дня прожил у миссис Портен посреди суеты, шума и кори. Моя тетка передает вам и миссис Гиббон свои комплименты. Мы вместе съели зайца. Скажите, не посылали ли вы ей зайца некоторое время назад? Не знаю, что случилось, но она его не получала. Я видел у нее дома сына доктора Мати, маленького странного пса, и с беспримерной щедростью я дал мальчику крону, а отцу — горящий уголь. Вчера вечером я был на спектакле королевских стипендиатов и, если сделать соответствующие скидки, остался очень доволен. Все говорили довольно правильно, а некоторые (один или двое) подавали большие надежды. Гарри Кортни был одним из них, но он разочаровал меня еще до конца спектакля. Он вышел непринужденно и хорошо вошел в свою роль (старик в «Формионе»), благополучно преодолел страшную первую сцену. Оттуда он постепенно угасал, хотя его подбадривали повторяющимися аплодисментами, и протащил себя через последние сцены в самой мертвой и безжизненной манере. Мои ожидания были обмануты больше, чем когда-либо в моей жизни. Я только что пришел от мадам Чилезии. Она приняла меня в грязном белом льняном платье, без кружев; одним словом, в неглиже, которое не самым лучшим образом подходило к ее корсиканскому величеству. Однако она приняла меня как старого товарища по несчастью. Не то чтобы мы говорили о М.....х, хотя несколько раз были на грани этого, но никто из нас не решился начать. Я не нахожу ее красивой, в ее лице есть что-то довольно милое, но, в конце концов, вот и все. Завтра я обедаю у нее. Сегодня я обедаю парадно дома, а после обеда пойду на «Клеону», хотя ее обычно не любят.

Я живу на Нью-Бонд-стрит у торговца полотном, некоего мистера Стюарда, и у меня очень хороший первый этаж: столовая, спальня и светлая гардеробная со многими удобствами за полтора гинеи в неделю. Думаю, я останусь здесь. Ли очень полезен мне, он достал мне очень красивый стул за двадцать семь шиллингов.

Прошу вас передать мои лучшие комплименты и истинное почтение миссис Гиббон.

Я, милостивый государь, с величайшим уважением, Ваш самый верный, покорный слуга и сын, Э. Гиббон-младший.

P.S. Я еще не смог выполнить ваши поручения.

14.

Мачехе.

Лондон, декабрь 1758 г.

Милостивая государыня,

Сколько благодарностей я должен вам принести! Я явлюсь к сэру Уильяму Милнеру, как только он будет в городе, и не сомневаюсь, что эта семья мне понравится, по крайней мере, леди: сказать, что она ваша подруга, — достаточная похвала.

WANT OF MONEY

Но, сударыня, я действительно обеспокоен тем, что мой отец не прислал мне вексель. Я действительно стеснен в деньгах. У меня осталось едва ли гинея, а вы знаете неизбежные расходы в Лондоне. Я пытался занять у миссис Портен и у Харви, адвоката моего отца. Но безуспешно. Не могли бы вы прислать мне банкноту с почтой Гастингса в понедельник? Я взял бы на себя все риски ее потери; ибо, честное слово, я едва ли буду знать, что делать через три или четыре дня.

Примете ли вы мое оправдание? Я как раз собираюсь посмотреть Гаррика, он же сэр Джон Брут. Это будет гадкая тварь.

Я, милостивая государыня, искренне ваш, Э. Гиббон.

P.S. Автор «Эвридики» (который приветствовал меня в кофейне Смирна) много расспрашивал о вас и моем отце. Что вы можете иметь в виду насчет мисс Аллен?

15.

Отцу.

Лондон, 21 декабря 1758 г.

Милостивый государь,

Боюсь, вы рассердитесь, увидев письмо вместо меня, но, право, я не знал, как неприятно путешествовать в это время года. К тому же я приглашен к миссис Рэй и мистеру Даррелу на следующий понедельник и среду. Считаете ли вы эти причины достаточными? (Прошу вас, скажите мне об этом прямо.) Если нет, я постараюсь приехать в конце следующей недели; так как полагаю, что мое присутствие там в день Рождества не имеет значения.

Я видел доктора Мати. Ля-ля. Он почти не извинился за то, что откладывал написание, но уже раскритиковал его с чувством и строгостью. Он находит его, как я и надеялся, хорошим в целом, но со многими ошибками в деталях.

Я однажды обедал с М. Чилезией, которым я чрезвычайно доволен; он остроумен, образован и говорит по-французски как парижанин. Но скажите, слышали ли вы о шокирующих притязаниях мадемуазель де Воклюз? Предварительный брак с ним или, по крайней мере, обещание брака с огромной неустойкой. Я не знаю подробностей, но она энергично продвигает это дело в Генуе и распространяет мемуары, которые я надеюсь увидеть. Если она не самозванка, то как преступно это делает мужа и как несчастна жена.

Полагаю, нет нужды заверять миссис Гиббон в моей искренней любви и уважении. Пожалуйста, скажите ей, что сэр У. Милнер в городе. Я выполню все ее и ваши поручения.

Я, милостивый государь, с величайшим уважением, Ваш покорнейший и любящий слуга и сын, Э. Гиббон.

16.

Отцу.

Нью-Бонд-стрит, 30 декабря 1758 г.

Милостивый государь,

HIS FIRST LITERARY VENTURE

Ваша болезнь действительно встревожила меня. Быть схваченным таким внезапным и сильным образом. Если бы вы не заверили меня, что вам гораздо лучше, я бы немедленно отправился в Беритон. Надеюсь, вы получили совет получше, чем у Харви. Надеюсь также, что миссис Гиббон пытается удержать вас от выхода на холод. Я говорю «пытается», потому что знаю, что в отношении прогулок вы самый неуправляемый пациент.

Наконец мы с Мати окончательно поссорились. Он вел себя со мной так вызывающе пренебрежительно. Никогда не извинился за то, что растянул две недели на два месяца, оставил два письма, которые я написал ему с тех пор, без ответа, никогда не приближался ко мне, что в конце концов я попросил его вернуть мою рукопись. Он сделал это. Затем я написал ему письмо, чтобы объяснить свое поведение. Он ответил на него другим, вежливо язвительным. Так что все кончено!

Я приношу вам, милостивый государь, свою искреннюю благодарность за то, что указали мне на мои ошибки. Я всегда буду считать это самым верным доказательством вашей любви ко мне. Надеюсь, вы не приписываете то, что я не пишу миссис Гиббон, ни малейшему недостатку уважения к ней. Я был бы самым неблагодарным из людей, если бы не любил и не уважал ее как свою собственную мать. Но я действительно думал, что в таком союзе, как ваш, писать одному — значит писать обоим. Однако, дорогой сэр, достаточно того, что вы считаете это упущением, чтобы я исправил его с самой следующей почтой.

Я стараюсь не видеть в городе никого, кроме тех, кого вы сами одобрили бы. Дома миссис Чилезии и миссис Хейс — это два дома, которые я посещаю чаще всего. Первая обещала представить меня на собрании леди Харви, где (это правда, хотя и удивительно) нет карточных игр, но очень хорошая компания и очень хорошая беседа. Я также должен встретиться у миссис Чилезии с великим Дэвидом Юмом. Я буду искать его знакомства, не смущаясь Мати.

Я ответил на письмо Бордо. Он просит о немедленной помощи, быстром освобождении и хорошем месте в Англии. Только первое в моей власти. Прошу вас дать ему пять гиней и вычесть их из рождественской четверти моего пособия. Я не сомневаюсь, что вы сделаете что-нибудь для него, так как я действительно считаю, что его положение заслуживает жалости. Это прекращение пособия заключенному показывает, я думаю, лучше, чем пятьдесят наставников, до какого низкого уровня доведены французы. Я не могу не жалеть и их. Я не думаю, что необходимо не иметь сострадания, чтобы быть хорошим англичанином. Моя немодная политика заключается в том, что война вряд ли может быть хорошей, а мир вряд ли плохим. Моя искренняя любовь и уважение к миссис Гиббон.

Я, милостивый государь, с высочайшим уважением и наилучшими пожеланиями вашего здоровья, Ваш любящий сын и покорный слуга, (Э.) Гиббон.

P.S. Барометр был разбит в дороге. Вы возложите это на меня. Я возлагаю на Франсуа, а Франсуа на Генри, который упаковывал вещи. Купить еще один? Номера 15553, 15554 — пустые.

17.

Отцу.

1760 г.

Милостивый государь,

Письменное обращение от человека, который имеет удовольствие быть с вами каждый день, может показаться странным. Однако я предпочел этот метод, так как на бумаге я могу говорить без смущения и быть услышанным без прерывания. Если мое письмо огорчит вас, припишите это, милостивый государь, только себе. Вы обращались со мной не как с сыном, а как с другом. Можете ли вы удивляться, что я должен сообщать другу все свои мысли и все свои желания? Если только друг не одобрит их, пусть отец никогда не узнает о них; или, по крайней мере, пусть он знает в то же время, что, как бы разумно и как бы приемлемо ни казался мне мой план, я предпочел бы забыть о нем навсегда, чем причинить ему малейшее беспокойство.

UNFITNESS FOR POLITICAL LIFE.

Когда я впервые вернулся в Англию, внимательный к своим будущим интересам, вы были так добры, что дали мне надежду на место в парламенте. Это место, согласно обычаю нашей продажной страны, должно было быть куплено, и пятнадцать сотен фунтов были упомянуты как цена покупки. Этот замысел льстил моему тщеславию, так как мог позволить мне блистать в столь августейшем собрании. Он льстил более благородной страсти; я обещал себе, что с помощью этого места я смогу однажды стать инструментом некоторого блага для своей страны. Но я вскоре понял, как мало простая добродетельная склонность, не подкрепленная талантами, может способствовать этой великой цели; и очень краткое исследование обнаружило мне, что эти таланты не выпали на мою долю. Не приписывайте, милостивый государь, это заявление ложной скромности, самому низкому виду гордости. О чем бы другом я ни был невежествен, я думаю, что знаю себя, и всегда буду стараться упоминать свои хорошие качества без тщеславия, а свои недостатки без отвращения. Я ничего не скажу о самом близком знакомстве с его страной и языком, столь абсолютно необходимом каждому сенатору. Поскольку они могут быть приобретены, ссылаться на свою нехватку в них казалось бы лишь оправданием лени. Но я скажу с большой правдой, что никогда не обладал тем даром речи, первым требованием оратора, который упражнение и труд могут улучшить, но который природа может даровать только сама. Что мой характер, тихий, замкнутый, несколько сдержанный, не мог ни приобрести популярности, ни противостоять оппозиции, ни легко смешиваться в толпах общественной жизни. Что даже мой гений (если вы позволите мне какой-либо) лучше подходит для обдуманных сочинений в кабинете, чем для импровизированных речей в парламенте. Неожиданное возражение смутило бы меня; и так как я неспособен объяснять другим то, чего не понимаю сам до конца, я бы размышлял, когда должен был бы отвечать. Мне даже не хватает необходимых предрассудков партии и нации. В народных собраниях часто необходимо внушать их; и никогда оратор не внушал хорошо страсть, которую не чувствовал сам. Предположим даже, что я ошибаюсь в своем характере; начинать с отвращения, которое должно вызвать такое мнение, предлагает лишь посредственную перспективу. Но я слышу, как вы говорите: «Не обязательно, чтобы каждый человек входил в парламент с такими возвышенными надеждами. Это приобретение титула, самого славного из всех в свободной стране, и использование веса и значения, которые он дает, на службе своим друзьям». Такие мотивы, хотя и не славные, но не бесчестные; и если бы у нас был округ в нашем распоряжении, если бы вы могли провести меня без больших расходов, или если бы наше состояние позволяло нам презирать эти расходы, тогда, действительно, я считал бы их величайшей силы. Но при нашем частном состоянии стоит ли покупать по такой высокой цене титул, почетный сам по себе, но который я должен делить с каждым парнем, который может выложить пятнадцать сотен фунтов? Кроме того, милостивый государь, товар малоценен для владельца, когда он решил его не продавать.