«Первобытная любовь и любовные истории»

«Танцы закончились, один из старых матабулов (дворян) обратился к компании, произнеся моральную речь на тему целомудрия — советуя молодым людям уважать во всех случаях жен своих соседей и никогда не позволять себе вольностей даже с незамужней женщиной против ее свободного согласия».

Жены вождей не должны ходить без сопровождающих. Маринер говорит, несколько наивно, что когда у мужчины есть любовная связь, он держит ее в секрете от своей жены,

«не из-за какого-либо страха или опасения, а потому, что нет необходимости возбуждать ее ревность и делать ее, возможно, несчастной; ибо нужно сказать, к чести мужчин, что они в немалой степени и во многих отношениях заботятся о счастье и комфорте своих жен».

Если Маринер говорит правду, то в этом отношении нужно сказать, что тонганцы превосходят все другие народы, которые мы до сих пор рассматривали в этой книге. Хотя власть мужа дома абсолютна, и хотя каждая третья девушка обручена в младенчестве, мужчины, по его словам, не делают из своих жен рабынь или чернорабочих и не продают своих дочерей, причем двум из каждых трех девушек позволено выбирать своих мужей — «рано и часто». Мужчины выполняют большую часть тяжелой работы, вплоть до приготовления пищи. «На Тонга», — говорит Симан (237), — «с женщинами с незапамятных времен обращались со всем вниманием, требуемым их более слабым и нежным телосложением, не позволяя им выполнять никакой тяжелой работы». Кук также обнаружил (II., 149), что сфера, отведенная мужчинам, была «гораздо более трудоемкой и обширной, чем у женщин», чьи занятия были главным образом такими, которые могут выполняться в доме.

ЛЮБОВЬ К ПЕЙЗАЖУ

Если мы можем полагаться на Маринера, есть еще один момент, в котором тонганцы кажутся намного выше других полинезийцев и варваров в целом. Он хотел бы заставить нас поверить, что, хотя они редко поют о любви или войне, они проявляют замечательную любовь к природе (I., 293). Он заявляет, что они иногда поднимаются на определенную скалу, чтобы «насладиться возвышенной красотой окружающего пейзажа» или поразмышлять о делах своих предков. Он приводит образец их песен, который, по его словам, часто ими поется; он без рифм или регулярного размера и дается в своего рода речитативе, начинающемся с этого весьма поэтического отрывка:

«Пока мы говорили о Вавао тооа Ликоо, женщины сказали нам: давайте отправимся на заднюю часть острова, чтобы созерцать заходящее солнце: там давайте послушаем щебетание птиц и воркование лесного голубя. Мы будем собирать цветы… и угощаться… мы будем купаться в море и… умащать нашу кожу на солнце благовонным маслом, и будем плести в венки цветы, собранные в Матавло. И теперь, когда мы стоим неподвижно на возвышенности над Ана Маноо, свист ветра среди ветвей высокого тоа наполнит нас приятной меланхолией; или наши умы будут охвачены изумлением, когда мы увидим ревущий прибой внизу, пытающийся, но тщетно, оторвать твердые скалы. О! насколько счастливее мы будем, занятые этим, чем когда мы заняты хлопотными и безвкусными делами жизни».

Поскольку Маринер не делал заметок на месте, а полагался на свою память после нескольких лет отсутствия, есть опасения, что вышеуказанный отрывок может быть не совсем чистым тонганским. Остальная часть песни имеет определенный библейский тон и стиль в нескольких предложениях, которые вызывают подозрение (вспомните Оссиана!), что миссионер мог отредактировать, если не сочинить, эту песню. Как бы то ни было, остальная ее часть дает нам несколько милых проблесков тонганских любовных обычаев и поэтому может быть процитирована, опуская несколько не относящихся к делу предложений:

«Увы! как разрушительна война! — Смотрите! как она сделала землю продуктивной для сорняков и открыла безвременные могилы для ушедших героев! Наши вожди теперь больше не могут наслаждаться сладким удовольствием блуждания в одиночестве при лунном свете в поисках своих любовниц: но давайте изгоним печаль из наших сердец: раз мы на войне, мы должны думать и действовать как туземцы Фиджи, которые первыми научили нас этому разрушительному искусству. Давайте поэтому наслаждаться настоящим временем, ибо завтра, возможно, или на следующий день мы можем умереть. Мы оденемся в чи-кула и обвяжем пояса белой таппой: мы сплетем густые венки из джиале для наших голов и приготовим нити хуони для наших шей, чтобы их белизна подчеркивала цвет нашей кожи. Заметьте, как некультурные зрители щедры на свои аплодисменты! — Но теперь танец окончен: давайте останемся здесь на ночь, будем пировать и веселиться, а завтра мы отправимся в Мооа. Как хлопотны молодые люди, выпрашивающие наши венки из цветов, в то время как они говорят в своей лести: «Смотрите, как очаровательно выглядят эти молодые девушки, идущие из Ликоо! — как красива их кожа, распространяющая вокруг аромат, подобный цветущему обрыву Маталоко:» Давайте также посетим Ликоо; мы отправимся завтра».

КАННИБАЛЬСКАЯ СДЕЛКА

Эта история намекает на то, что может быть правдой, что фиджийцы первыми научили тонганцев искусству войны, и если тонганцы изначально не были воинственным народом, у нас было бы в одном этом значительном факте объяснение многого из их превосходства над другими жителями островов Тихого океана. Фиджийцы также, по-видимому, научили их каннибализму, к которому, однако, они никогда не пристрастились так сильно, как их учителя. Маринер (I., 110-111) рассказывает историю о двух девушках, которые во время нехватки продовольствия согласились сыграть в определенную игру с двумя молодыми людьми на таких условиях: если девушки выиграют, они должны разделить ямс, принадлежащий им, и отдать половину мужчинам; если двое мужчин выиграют, они все равно должны получить свою долю ямса, но они должны пойти и убить человека и отдать половину его тела девушкам. Мужчины выиграли и немедленно приступили к выполнению своей части контракта. Скрывшись возле крепости, они вскоре увидели человека, который пришел наполнить свои кокосовые скорлупки водой. Они набросились на него со своими дубинами, принесли тело домой, рискуя своими жизнями, разделили его и отдали молодым женщинам обещанную половину.

КРАСИВЫЕ ВОЖДИ

Капитану Куку мускулистые тонганские мужчины внушали скорее мысль о силе, чем о красоте. У них, однако, есть легенда, которая указывает на то, что они были высокого мнения о своей внешности. Ее рассказывает Маринер (II., 129-34).

Бог Лангаи жил на небесах со своими двумя дочерьми. Однажды, собираясь на собрание богов, он предупредил дочерей не ходить на Тонга, чтобы удовлетворить свое любопытство увидеть красивых вождей там. Но едва он ушел, как они решили сделать именно это. «Давайте отправимся на Тонга», — сказали они друг другу; «там наша небесная красота будет оценена больше, чем здесь, где все женщины красивы». Итак, они отправились на Тонга и, взявшись за руки, предстали перед пирующими дворянами, которые были поражены их красотой и все хотели этих девушек. Вскоре дворяне перешли к драке, и шум битвы был настолько велик, что достиг ушей богов. Лангаи был послан, чтобы вернуть и наказать девушек. Когда он прибыл, одна из них уже стала жертвой враждующих вождей. Другую он схватил, оторвал ей голову и бросил ее в море, где она превратилась в черепаху.

МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ В ПЕЩЕРЕ

На западном побережье тонганского острова Хунга есть необычная пещера, вход в которую находится на несколько футов ниже уровня моря даже во время отлива. Ее первым обнаружил молодой вождь, нырявший за черепахой. К счастью, как мы увидим далее, он никому об этом не рассказал. Он был тайно влюблен в прекрасную девушку, дочь одного вождя, но, поскольку она была просватана за другого, он не осмеливался признаться ей в своих чувствах. Правитель островов был жестоким тираном, чьи злодеяния в конце концов побудили отца девушки замышлять восстание. Заговор, к несчастью, был раскрыт, и вождя со всеми его родственниками, включая прекрасную девушку, приговорили к тому, чтобы вывезти их в море на каноэ и утопить.

Медлить было нельзя. Влюбленный поспешил к девушке, сообщил ей об опасности, признался в любви и умолял ее отправиться с ним в безопасное место. Вскоре ее согласная рука была сжата в его руке; вечерние сумерки благоприятствовали их побегу, а лес укрывал ее, пока возлюбленный не пригнал каноэ к уединенному участку берега. Они быстро отплыли, и, пока он греб через спокойные воды, он рассказал ей о своем открытии пещеры, которая должна была стать ее убежищем, пока не представится возможность переправить ее на острова Фиджи.

Когда они добрались до скалы, он прыгнул в воду, а она последовала за ним; они поднялись в пещеру, где были в полной безопасности от обнаружения, если только за ним не следили. Утром он вернулся на Вавау, чтобы принести ей циновки для сна и гнату (подготовленную кору тутового дерева) для смены одежды. Он уделял ей столько времени, сколько позволяла осторожность, и тем временем изливал ей свою историю любви, к которой она не осталась глуха; и когда она призналась, что тоже давно смотрела на него с благосклонностью (но чувство долга заставляло ее подавлять растущую привязанность), его счастье стало полным.

Эта пещера была отличным местом для медового месяца, но вряд ли подходила для постоянного проживания. Поэтому молодой вождь придумал способ вызволить ее из пещерной тюрьмы. Он сказал своим подчиненным вождям, что хочет, чтобы они взяли свои семьи и отправились с ним на Фиджи. Большое каноэ было быстро подготовлено, и когда они садились в него, его спросили, не возьмет ли он с собой тонганскую жену. Он ответил: «Нет! Но, вероятно, я найду ее по пути». Они сочли это шуткой, но когда они добрались до места, где была пещера, он попросил их подождать, пока он спустится в море, чтобы забрать свою жену. Когда он нырнул, они начали подозревать, что он сошел с ума, а поскольку он долго не появлялся, они испугались, что его съела акула.

Пока они раздумывали, что делать, он внезапно, к их великому удивлению, поднялся на поверхность и внес в каноэ прекрасную молодую женщину, которая, как все полагали, утонула вместе со своей семьей. Вождь рассказал историю о пещере, и они отправились на Фиджи, где прожили несколько лет, пока жестокий правитель Тонга не умер, после чего они вернулись на этот остров.

ГАВАЙСКАЯ ИСТОРИЯ О ПЕЩЕРЕ

В интересной книге под названием «Легенды и мифы Гавайев», написанной королем Калакауа, есть рассказ под названием «Каала, цветок Ланаи; история о фонтанирующей пещере Паликахоло», в котором также фигурирует подводная пещера, но с трагическим концом. Королю требуется пятнадцать страниц, чтобы рассказать ее, но следующая сокращенная версия сохраняет все детали оригинала, которые имеют прямое отношение к любви:

Под крутым скалистым утесом на побережье Ланаи есть пещера, единственный вход в которую ведет через воронку водоворота. Ее пол постепенно поднимается из воды и служит домом для крабов, полипов, скатов и других неприятных морских обитателей, которые находят здесь временное спасение от своих более крупных врагов. Нырять в эту пещеру было опасным экспериментом. Одним из немногих, кто сделал это, был Опонуи, младший вождь острова Ланаи. У него была дочь по имени Каала, пятнадцатилетняя девушка, которая была настолько красива, что ее поклонников исчисляли сотнями.

Так случилось, что великий монарх Камеамеа I посетил Ланаи примерно в это время (ближе к концу XVIII века). Его встретили с энтузиазмом, и среди тех, кто принес подношения в виде цветов, была прекрасная Каала. Когда она разбрасывала цветы, ее увидел Кааиалии, один из любимых лейтенантов короля. «Он был вождем по крови и повадкам», с жилистыми конечностями и красивым лицом, и когда он остановился, чтобы заглянуть в глаза Каалы и сказать ей, что она прекрасна, она подумала, что эти слова, хотя их часто говорили ей другие, никогда раньше не звучали для нее так сладко. Он попросил у нее простой цветок, и она сплела леи для его шеи. Он попросил у нее улыбку, и она посмотрела ему в лицо и отдала ему свое сердце.

После того как они виделись несколько раз, лейтенант пошел к своему вождю и сказал:

«Я люблю прекрасную Каалу, дочь Опонуи. Отдай ее мне в жены».

«Девушка не моя, чтобы ее отдавать, — ответил король. — Мы должны быть справедливы. Я пошлю за ее отцом. Приходи завтра».

Опонуи был не в восторге, когда его привели к королю и он услышал эту просьбу. Однажды на войне он едва избежал смерти от руки Кааиалии и теперь чувствовал, что лучше скормит дочь акулам, чем отдаст ее человеку, который покушался на его жизнь. Тем не менее, поскольку было бы неразумно открыто противиться воле короля, он притворился, что относится к предложению благосклонно, но выразил сожаление, что его дочь уже обещана другому мужчине. Однако он добавил, что готов отдать девушку победителю в поединке с голыми руками между двумя женихами.

Соперником был Майлоу, огромный мускулистый дикарь, известный как «ломатель костей». Каала ненавидела и боялась его и при каждом удобном случае старалась избегать его; но поскольку ее отец стремился заполучить столь сильного союзника, его желание в конечном итоге пересилило ее отвращение.

Кааиалии был менее мускулистым, чем его соперник, но обладал превосходной хитростью, и так случилось, что в последовавшей яростной схватке он подставил подножку «ломателю костей», схватил его за волосы, когда тот падал, уперся коленями ему в спину и сломал ему позвоночник.

Вырвавшись от разочарованного отца, Каала бросилась сквозь толпу и бросилась в объятия победителя. Король соединил их руки и сказал: «Ты благородно ее завоевал. Теперь она твоя жена. Забирай ее с собой».

Но гнев Опонуи стал еще сильнее, и он задумал месть. На следующее утро после свадьбы он навестил Каалу и сказал ей, что ее мать тяжело больна в Махане и хочет увидеть ее перед смертью. Дочь последовала за ним, хотя у ее мужа были некоторые сомнения. Прибыв на берег моря, отец сказал ей с диким блеском в глазах, что решил спрятать ее среди морских богов, пока ненавистный Кааиалии не покинет остров, после чего он вернет ее домой. Она закричала и попыталась убежать, но он подхватил сопротивляющуюся девушку на руки и прыгнул с ней в кружащиеся воды над Фонтанирующей пещерой. Погрузившись на сажень или около того, они были затянуты вверх в пещеру, где он поместил ее чуть выше уровня воды среди крабов и угрей, при свете, едва позволявшем их разглядеть. Он предложил вернуть ее, если она пообещает принять любовь вождя Олоуалу и позволит Кааиалии увидеть ее в объятиях другого. Но она заявила, что скорее погибнет в пещере. Предупредив ее, что если она попытается сбежать, то наверняка разобьется о скалы и станет пищей для акул, он вернулся на берег.

Кааиалии ждал возвращения жены, тоскуя по ее теплым объятиям. Он вспомнил угрюмый взгляд Опонуи, и его охватила паника. Он поднялся на холм, чтобы высмотреть ее возвращение, и его сердце забилось от радости, когда он увидел возвращающуюся девушку. Он подумал, что это Каала, но это была Уа, подруга Каалы, почти равная ей по красоте. Уа сказала ему, что его жену не видели у матери, и, поскольку видели, как отец вел ее через лес, возникли опасения, что ей не позволят вернуться.

С яростным восклицанием Кааиалии бросился к побережью. Здесь он наткнулся на Опонуи и попытался схватить его за горло; но Опонуи вырвался и вбежал в храм, где был в безопасности от нападения. В припадке ярости и разочарования Кааиалии бросился на землю, проклиная табу, которое преграждало ему путь к врагу. Друзья отвели его в хижину, где Уа пыталась успокоить и утешить его. Но он говорил и думал только о Каале, и, наскоро поев, отправился на ее поиски. У каждого встречного он спрашивал о Каале и выкрикивал ее имя в глубоких долинах и на вершинах холмов.

Возле священного источника Кеалиа он встретил седого жреца, который сжалился над ним и рассказал, где была спрятана Каала. «Там темно, и ее сердце полно ужаса. Поспеши к ней, но не медли, иначе она станет пищей для морских существ».

Поблагодарив жреца, Кааиалии поспешил к утесу. Со словами «Каала, я иду!» он прыгнул в водоворот и исчез. Течение затянуло его вверх, и внезапно он оказался в холодной пещере, ощупью пробираясь по склизкому полу в тусклом свете. Вдруг до его уха донесся тихий стон. Это был голос Каалы. Она лежала рядом с ним, ее конечности были в синяках от безуспешных попыток выбраться из пещеры, и у нее уже не было сил отгонять крабов, которые питались ее дрожащей плотью. Он поднял ее и понес к свету. Она открыла глаза и прошептала: «Я умираю, но я счастлива, потому что ты здесь». Он сказал ей, что спасет ее, но она не ответила, и когда он положил руку ей на сердце, то обнаружил, что она мертва.

Несколько часов он держал ее на руках. Наконец его разбудил всплеск воды. Он поднял глаза и увидел Уа, нежную и прекрасную подругу Каалы, а позади нее короля Камеамеа. Кааиалии встал и указал на тело перед собой. «Я вижу, — мягко сказал король, — девушка мертва. Лучшего места для погребения она не могла бы найти. Пойдем, Кааиалии, оставим ее». Но Кааиалии не двинулся с места. Впервые в жизни он отказался подчиниться своему королю. «Что! Ты хочешь остаться здесь? — сказал монарх. — Ты хочешь погубить свою жизнь ради девушки? Есть и другие, столь же прекрасные. Вот Уа; она будет твоей женой, и я дам тебе долину Палаваи. Пойдем, уйдем немедленно, пока какой-нибудь разгневанный бог не закрыл вход перед нами!»

«Великий вождь, — ответил Кааиалии, — вы всегда были добры и щедры ко мне, и никогда более, чем сейчас. Но выслушайте меня; моя жизнь и силы ушли. Каала была моей жизнью, а она мертва. Как я могу жить без нее? Вы мой вождь. Вы просили меня покинуть это место и жить. Это первая ваша просьба, которую я не выполнил. Она будет последней!» Затем, схватив камень, быстрым, сильным ударом он размозжил себе лоб и мозг и упал замертво на тело Каалы.

Из груди Уа вырвался стон муки. Камеамеа не говорил, не двигался. Долго он смотрел на тела перед собой; его глаза увлажнились, а сильные губы дрожали, когда, наконец отвернувшись, он сказал: «Он действительно любил ее!»

Завернутые в капа, тела были положены рядом и оставлены в пещере; и там по сей день можно увидеть кости Каалы, цветка Ланаи, и Кааиалии, ее рыцарственного возлюбленного, если кто осмелится искать путь к ним через водоворот Паликахоло.

ЭТО РОМАНТИЧЕСКАЯ ЛЮБОВЬ?

Эти две полинезийские истории о пещерах представляют интерес с нескольких точек зрения. У Вайца-Герланда (VI, 125) тонганская сказка упоминается как «очень романтическая история любви», и если бы автор знал гавайскую историю, у него было бы еще больше оснований назвать ее романтической. Но является ли какая-либо из этих сказок историей о романтической любви? Есть ли в них свидетельства чего-либо, кроме сильной эгоистичной страсти или стремления обладать представителем другого пола? Есть ли хоть какой-то след высших фаз любви — бескорыстной привязанности, симпатии, обожания, как высшего существа, чистоты, галантности, самопожертвования? Ни одного. Гаваец Кааиалии действительно разбивает себе череп, когда обнаруживает, что его невеста мертва. Но это совсем не то же самое, что жертвовать собой ради ее спасения или чтобы доставить ей удовольствие. Мы также видели, с какой легкостью эти островитяне совершают самоубийство, что доказывает скорее слабый интеллект, чем сильное чувство. Человек, способный чувствовать настоящую любовь, имел бы достаточно ума, чтобы удержаться от совершения такого глупого и бесполезного поступка в припадке разочарования.

Более того, есть все основания полагать, что эти истории были приукрашены рассказчиками. В подавляющем большинстве случаев люди, имевшие возможность записать примитивные любовные истории, к сожалению, не стеснялись маскировать их естественный вкус европейским соусом, чтобы сделать их более приемлемыми для широкой публики. Это делает их интересными историями, реалистичными благодаря использованию местного колорита, но совершенно портит их для научного гурмана, который часто больше всего ценит то, что является «икрой для толпы». Возьмем ту гавайскую историю. Предполагается, что ее рассказывает сам король Калакауа. По крайней мере, на титульном листе книги «Легенды и мифы» написано «Его Гавайского Величества». Под этими словами мы читаем, что книга была отредактирована достопочтенным Э. М. Даггеттом; а в предисловии выражается признательность восьми лицам «за материал при составлении многих легенд, включенных в этот том». Таким образом, здесь десять поваров, и возникает вопрос: «тщательно и добросовестно ли они передали эти истории именно так, как их рассказывали им коренные гавайцы, свободные от миссионерского влияния, или они приправили бульон европейскими специями?» На этот вопрос в книге нет ответа, но есть множество доказательств того, что либо сам король, чтобы сделать свой народ как можно более похожим на нас, либо его иностранные помощники приукрасили их сентиментальными деталями. Чтобы привести только два значимых момента: звучит очень сентиментально, когда говорят, что девушка Уа после того, как Кааиалии прыгнул в водоворот, «пропела на ветру реквием любви и скорби», но коренной гаваец имеет не больше представления о слове «реквием», чем о силлогизме. Далее, история полна выражений вроде: «Его сердце билось от радости, ибо он думал, что это Каала» или «Он попросил у нее улыбку, и она отдала ему свое сердце». Такие фразы вводят в заблуждение не только обычного читателя, но и небрежных антропологов, заставляя их верить, что низшие расы чувствуют и выражают свою любовь так же, как мы. На самом деле полинезийцы не приписывают чувства сердцу. Эллис (II, 311) даже не мог заставить их понять, о чем он говорит, когда пытался объяснить им наши идеи относительно сердца как вместилища морального чувства. Тот факт, что наше использование этого понятия является лишь условностью, не основанной на физиологических фактах, делает еще более предосудительным фальсификацию психологии путем украшения легенд аборигенов заимствованными перьями и фразами цивилизации.

ПРИЧУДЫ ГАВАЙСКОЙ ПРИВЯЗАННОСТИ

Вполне возможно, что события, описанные в истории о пещере, действительно имели место; но гаваец, не затронутый миссионерским влиянием, рассказал бы их совсем иначе. Однако гораздо вероятнее, что если бы гаваец оказался в положении Кааиалии, он бы посочувствовал презрительной речи короля: «Что! Ты хочешь погубить свою жизнь ради девушки? Есть и другие, столь же прекрасные. Вот Уа; она будет твоей женой». Это было бы гораздо больше в соответствии с тем, что наблюдатели рассказывали нам о гавайских «сердечных делах». «Узы брака слабы, — говорит Эллис (IV, 315), — и муж может уволить жену по любому поводу». «Любовные связи гавайцев обычно эфемерны», — говорит «Хаоле», автор «Заметок о Сандвичевых островах» (267). Вдова редко или никогда не сажает ни одного цветка на могиле своего господина. Она может однажды посетить холм, отмечающий покой его праха, но никогда больше, если только случайно. Нередко случается, что второй муж выбирается, пока останки первого еще перевозят в его «вечный дом». Гавайские женщины, кажется, больше привязаны к свиньям и щенкам, чем к своим мужьям или даже детям. Только что процитированный автор говорит, что можно было бы написать целые тома о «глупой привязанности» женщин к животным. Они носят их на груди и не стесняются кормить их грудью. Одна из их обязанностей — гнать свиней на рынок, и однажды «Хаоле» наткнулся на группу местных женщин, которые сняли свои единственные одежды и замочили их в воде, чтобы охладить своего дорогого пятисоткилограммового питомца, в то время как другие обмахивали его!

«преступление детоубийства, которое ранее было распространено в ужасающих масштабах, давно исчезло; но любовь к удовольствиям и нелюбовь к хлопотам, которые частично способствовали этому, по-видимому, все еще сильнее среди женщин, чем материнский инстинкт, и они не берут на себя труд, необходимый для воспитания младенцев... Я нигде не видел такой нежности, расточаемой младенцам, как домашним собакам, которых женщины носят с собой».

ГАВАЙСКАЯ МОРАЛЬ

Гавайцы не обращались с женщинами так жестоко, как фиджийцы; однако насколько они были далеки от уважения, не говоря уже об обожании, очевидно из презрительных и эгоистичных табу, которые запрещали женщинам под страхом смерти есть лучшие и самые обычные продукты питания, такие как бананы, кокосы, свинина, черепахи; или отказывали им в разрешении есть со своими господами и хозяевами, или участвовать в богослужении, потому что их прикосновение осквернило бы подношения богам.

Грубость гавайского эротического вкуса подтверждается ссылкой «Хаоле» (123) на «огромную тучность некоторых старых гавайских королев, черту, которая в те дни считалась ne plus ultra женской красоты». Инцест был разрешен вождям, а народ соперничал со своими правителями в грубейшей чувственности.

«Почти каждую ночь, с наступлением темноты, толпы удалялись в какое-нибудь излюбленное место, где среди всякого рода чувственных удовольствий они пировали до утренних сумерек» (412).

«На Гавайях, была ли женщина замужем или нет, ее сочли бы очень грубой и неотесанной, если бы она отказала в любой просьбе мужчине-другу семьи»,

говорит Э. Трегир; а в «Истории Сандвичевых островов» Диббла (126-27) мы читаем:

«Для мужей обмениваться женами, или для жен обмениваться мужьями, было обычным актом дружбы, и люди, которые не делали этого, не считались в хороших дружеских отношениях. Для мужчины или женщины отказать в просьбе о незаконной связи считалось актом подлости, и это чувство было настолько глубоко вбито в их сознание, что даже по сей день они, кажется, не могут избавиться от ощущения подлости при отказе».

Гавайское слово для обозначения брака — хоао, что означает «испытание». Также было принято, чтобы у замужней женщины был признанный любовник, известный как пунула. Слово хула-хула известно во всем мире как название непристойного танца, но это ничто по сравнению с тем, чем он был раньше. Знаменитая пещера Нихолуа была посвящена ему. В прошлых поколениях

«воины приходили сюда, чтобы пировать со своими любовницами. Тартаров мрак слегка разгонялся факелами, искусно сделанными из связок орехов кукуи. Под этой неровной крышей и среди этой тьмы — их лица странно отражали слабый свет факелов — и лишенные всякой одежды, они беспорядочно соединялись в танце хула-хула (распутный танец)... Жены обменивались, как и наложницы; отцы обесчещивали своих собственных дочерей, и братья не считали преступлением совершать инцест».

Вайц-Герланд (VI, 459) цитируют Уайза, который свидетельствует, что «в 1848 году миссионеры закрыли школу для девочек, потому что было невозможно сохранить добродетель их учениц», а Стин Билл писал, что в 1846 году семьдесят процентов всех наказанных преступлений носили распутный характер и что на всем острове не было ни одной целомудренной девушки одиннадцати лет. Изабелла Берд писала (169), что «у гавайских женщин нет понятий о добродетели в нашем понимании, и если у этой расы есть какое-то будущее, оно должно прийти через более высокую мораль».

ЕЛЕНА ГАВАЙСКАЯ

Поскольку на Гавайях практически не было разницы между замужними и незамужними женщинами, неудивительно, что случались похищения жен. Следующая история, рассказанная в книге Калакауа, вероятно, не претерпела больших изменений в руках записывающего. Я привожу ее сокращенную версию:

В XII веке, в конце второй эры миграции с Таити и Самоа, жила девушка по имени Хина, известная как самая красивая дева на островах. Она вышла замуж за вождя Хакаланилео и родила от него двоих детей. Слухи о ее красоте взволновали воображение Каупеепее, вождя Хаупу. Он отправился проверить слухи своими глазами и увидел, что они не преувеличены. Поэтому он кружил вокруг побережья Хило, выжидая случая похитить ее. Он наконец представился. Однажды после заката, когда светила луна, Хина отправилась на пляж со своими женщинами искупаться. Был дан сигнал — как полагают, первой женой мужа Хины — и вскоре после этого легкое, но густонаселенное каноэ пронеслось через прибой и врезалось в купальщиц. Женщины закричали и бросились к берегу. Внезапно мужчина выпрыгнул из каноэ в воду. Произошла короткая борьба, приглушенный крик, резкая команда, и мгновение спустя Каупеепее снова был в каноэ с обнаженной и исступленной Хиной на руках. Лодочники не теряли времени даром; они гребли всю ночь и утром достигли Хаупу.

Хина была завернута в складки мягкого капа, и она провела ночь в рыданиях, не зная, что с ней будет. Когда они достигли берега, ее отнесли в крепость похитителя и предоставили апартаменты, обеспеченные всеми удобствами. Она уснула от усталости, и когда проснулась и осознала, где находится, то не без некоторого чувства гордости размышляла о том, что ее красота побудила знаменитого и могущественного Каупеепее похитить ее.

Позавтракав, она послала за ним, и он немедленно пришел. «Что я могу для тебя сделать?» — спросил он. «Освободи меня!» — был ее ответ. «Верни меня моим детям!» «Невозможно!» — был твердый ответ. «Тогда убей меня», — воскликнула она. Вождь рассказал ей, как он специально уехал из дома, чтобы увидеть ее, и нашел ее самой красивой женщиной на Гавайях. Он рискнул жизнью, чтобы заполучить ее. «Ты моя пленница, — сказал он, — но не больше, чем я твой. Ты покинешь Хаупу только тогда, когда его стены будут разрушены, а я буду лежать мертвым среди руин».

Хина поняла, что сопротивление бесполезно. Он успокоил ее лестью; он был великим дворянином; он был нежен, хотя и храбр. «Как странно приятны его слова и голос, — сказала она про себя. — Никто никогда не говорил так со мной раньше. Я могла бы слушать дольше». После этого она прислушивалась к его шагам и вскоре приняла его как своего любовника и супруга.

Семнадцать лет она оставалась добровольной пленницей. Тем временем ее два сына от первого мужа выросли; они выяснили, где находится их мать, потребовали ее освобождения и, получив отказ, начали ужасную войну, которая в конце концов закончилась смертью Каупеепее и разрушением его стен.

ПЕРЕХВАЧЕННЫЕ ЛЮБОВНЫЕ ПИСЬМА

Преподобный Г. Т. Чивер в своей книге о Сандвичевых островах (226-28) печатает несколько забавных образцов любовных писем, которыми обменивались местные юноши из семинарии Лахайналуна и некоторые девушки из Лахайны. Следующие из них были перехвачены миссионерами. Первое было написано девушкой:

«Любовь к тебе, кто говорит сладко, кого я целовала. Мои теплые чувства устремляются к тебе вместе с твоей любовью. Мой разум подавлен из-за того, что не видела тебя в эти времена. Много любви к тебе, живущему там, где солнце заставляет голову болеть. Жалость к тебе, возвращающемуся в свой дом, такой обездоленный, как ты полагал. Я и она пошли в то место, где мы сидели в молитвенном доме, и она сказала: «Давай поплачем». И мы вдвоем плакали о тебе, и мы беседовали о тебе».

«Мы ходили купаться в хлебный сад; ветер дул мягко из Лахайналуны, и твой образ пришел с ним. Мы плакали о тебе. Ты единственный — наша пища, когда мы голодны. Мы удовлетворены твоей любовью».

«Лучше скрыть это; и чтобы собаки не рыскали за этим, и чтобы это не было обнаружено, когда прочтешь это письмо, разорви его».

Следующее письмо от одного из парней девушке:

«Любовь к тебе, дочь Пандануса из Ланахули. Ты, хина-хина, которая провозглашаешь разделение ветров. Ты безоблачное солнце полудня. Ты самая драгоценная из дочерей земли. Ты красота ясных ночей Лехуа. Ты освежающий фонтан Кейпи. Любовь к тебе, о Помаре, ты королевская женщина Тихого океана здесь. Ты великолепна с лентами, грациозно развевающимися на нежном ветру Пуны. Где ты, моя возлюбленная, помазанная ароматом славы? Много любви к тебе, кто влечет мою душу, пока ты живешь в тенистых хлебных деревьях Лахайны. О ты, кто соединен с моей привязанностью, кто связан со мной в жаркие дни Лахайналуны!»

«Слушай! Когда я вернулся, велика была моя любовь. Я был переполнен любовью, как утопающий. Когда я ложился спать, я не мог спать; мой разум плыл за тобой. Как сильный южный ветер Лахайны, такова сила моей любви к тебе, когда она приходит. Слушай меня; в то время, когда звонит колокол к собранию, в среду, велика была моя любовь к тебе. Я бросил мотыгу и убежал от своей работы. Я тайно побежал к ручью, и там я плакал от любви к тебе. Слушай, моя любовь напоминает холодную воду далеко в глубине страны. Не оставляй эту нашу любовь. Храни ее тихо, как я храню ее тихо здесь».

Вот еще одно от одного из студентов миссионерской школы:

«Любовь к тебе, из-за которой мое сердце не спит ни ночью, ни днем, все дни моего пребывания здесь. О ты, прекрасная, для которой моя любовь никогда не прекратится. Вот еще что — в то время, когда я услышал, что ты собираешься в Вайхекее, я был охвачен великой любовью. И когда я услышал, что ты действительно уехала, велико было мое сожаление о тебе, и чрезмерно велика моя любовь. Мой вид был как у больного человека, который не может ответить, когда к нему обращаются. Я не хотел больше идти к морю, потому что полагал, что ты не вернулась. Я боялся, что увижу все места, где мы с тобой беседовали и гуляли вместе, и я упаду на улицах из-за величия моей любви к тебе. Я, однако, пошел вниз, и я постоянно тосковал с любовью к тебе. Твой отец сказал мне: «Не хочешь ли поесть с нами?» Я отказался, сказав, что сыт. Но правда была в том, что я ничего не ел. Моя великая любовь к тебе — это то, что могло удовлетворить меня. Вскоре, однако, я пошел к месту К——, и там я услышал, что ты прибыла. Я немного освежился, услышав это. Но мои глаза все еще были опущены. Я жаждал увидеть тебя, но не мог найти, хотя ждал до темноты. Теперь, пока я пишу, мои слезы падают из-за тебя; теперь мои слезы — мои друзья, и моя привязанность к тебе, о ты, которую будут любить вечно. Вот еще что: согласись на мое желание и напиши мне, чтобы я мог знать твою любовь. Моя любовь к тебе велика, ты великолепный цветок Лана-кахула».

Чивер, по-видимому, принимает эти письма как доказательство того, что любовь универсальна и везде одинакова. Он упускает из виду несколько важных соображений. Были ли эти письма написаны туземцами или полукровками, с иностранной кровью в жилах и унаследованными способностями к чувству? Если мы этого не знаем, никакие научные выводы недопустимы. Эти туземцы очень подражательны. Они легко и быстро учатся нашей музыке, а с искусством письма и чтения они легко усваивают наши любовные фразы. Заметен определенный библейский тон, напоминающий Песнь Песней. Слово «сердце» используется способом, чуждым полинезийскому мышлению, и, помимо этих деталей, есть ли в этих письмах что-то, что выходит за рамки эгоистичной тоски и жажды наслаждения? Есть ли в них что-то, что нельзя было бы суммировать на языке аппетита: «Ты очень желанна — я желаю тебя — я скорблю, плачу и отказываюсь есть, потому что не могу обладать тобой сейчас?» Такая тоска, столь интенсивная и пламенная, что кажется, будто все воды океана не могли бы ее утолить, составляет фазу всей любовной страсти, от самой низкой до самой высокой. Философы, действительно, спорили о том, что является более неистовым и неудержимым: животная страсть или сентиментальная любовь. Шопенгауэр верил в последнее, Лихтенберг — в первое.

МАОРИ НОВОЙ ЗЕЛАНДИИ

Гавайи привели нас совсем близко к побережью Америки, чьи краснокожие станут предметом нашей следующей главы. Но прежде чем перейти к индейцам, мы должны еще раз вернуться в окрестности Австралии, на остров Новая Зеландия, который предлагает несколько моментов, представляющих большой интерес для исследователя любви и коллекционера любовных историй. Мы видели, что на островах Торресова пролива, к северу от Австралии, есть туземцы и обычаи, совершенно не похожие на австралийские. Теперь мы увидим, что и к югу от Австралии есть остров (или, скорее, два острова), чьи жители совершенно не похожи на австралийцев по манерам и обычаям, а также по происхождению. Маори (то есть туземцы) Новой Зеландии имеют предания, что их предки прибыли с Гавайев (Хаваики), а споры из-за земли побудили их эмигрировать. Они могли сделать это через другие острова, на некоторых из своих больших каноэ, ведомые пассатами. Маори, безусловно, полинезийцы, и они во многом напоминают гавайцев и тонганцев. Их свирепость и каннибализм ставят их на один уровень с фиджийцами, делая их ужасом для мореплавателей, в то время как в некоторых других отношениях они, по-видимому, были несколько выше большинства своих полинезийских кузенов, за исключением тонганцев. Маори и тонганцы лучше всего подтверждают утверждение Вайца-Герланда о том, что «полинезийцы интеллектуально стоят значительно выше всех других нецивилизованных народов». Те же авторы очарованы романтическими любовными историями маори, и они, безусловно, очаровательны и романтичны. «Полинезийская мифология» сэра Джорджа Грея содержит четыре из этих историй, из которых я приведу сокращенные версии, стараясь, как обычно, сохранить все уместные детали и намеки на высшие качества.

ДЕВА ИЗ РОТОРУА

Была девушка высокого ранга по имени Хине-Моа. Она была редкой красоты и так ценилась своей семьей, что они не хотели просватать ее ни за кого. Такая слава сопровождала ее красоту и ранг, что многие мужчины хотели ее; среди них вождь по имени Тутанекаи и его старшие братья.

Тутанекаи построил возвышенный балкон, где вместе со своим другом Тики он играл на рожке и дудке по ночам. В тихие ночи музыка доносилась до деревни и достигала ушей прекрасной Хине-Моа, чье сердце радовалось ей, и она говорила себе: «Ах, это музыка Тутанекаи, которую я слышу».

Она и Тутанекаи встречались друг с другом в тех случаях, когда все жители Роторуа собирались вместе. На этих великих собраниях они часто бросали взгляды друг на друга, сердце каждого из них находило другого приятным и достойным любви, так что в груди каждого росла тайная страсть к другому. Тем не менее Тутанекаи не мог знать, может ли он рискнуть подойти к Хине-Моа, чтобы взять ее за руку, чтобы увидеть, пожмет ли она его в ответ, потому что, говорил он: «Возможно, я совсем не приятен ей»; с другой стороны, сердце Хине-Моа говорило ей: «Если ты пошлешь одну из своих подруг рассказать ему о своей любви, возможно, он не будет доволен тобой».

Однако после того, как они встречались так много, много дней и долго нежно смотрели друг на друга, Тутанекаи послал гонца к Хине-Моа, чтобы рассказать о своей любви; и когда Хине-Моа увидела гонца, она сказала: «Эх-ху! неужели мы оба любили одинаково?»

Некоторое время спустя между братьями возник спор о том, кого из них любит девушка. Каждый утверждал, что он пожимал руку Хине-Моа и что она пожимала его в ответ. Но старшие братья насмехались над притязаниями Тутанекаи (ибо он был незаконнорожденным сыном), говоря: «Ты думаешь, она обратила бы внимание на такого низкородного парня, как ты?» Но на самом деле Тутанекаи уже договорился о побеге с девушкой, и когда она спросила: «Каким будет знак, по которому я узнаю, что должна бежать к тебе?», он сказал ей: «Труба будет слышна каждую ночь, это буду я, кто звучит в нее, возлюбленная — тогда направляй свое каноэ к этому месту».

Теперь всегда около полуночи Тутанекаи и его друг поднимались на свой балкон и играли. Хине-Моа слышала их и страстно желала приплыть на своем каноэ; но ее друзья, что-то заподозрив, убрали все каноэ на берегу озера. Наконец, однажды вечером она снова услышала рожок Тутанекаи, и юная и прекрасная вождица почувствовала, как будто землетрясение сотрясло ее, чтобы она отправилась к возлюбленному своего сердца. Наконец она подумала, может быть, я смогу переплыть. Поэтому она взяла шесть больших, сухих, пустых тыкв в качестве поплавков, чтобы не утонуть в воде, сбросила одежду и погрузилась в воду. Было темно, и ее единственным ориентиром был звук музыки ее возлюбленного. Когда ее конечности уставали, она отдыхала, а тыквы удерживали ее на плаву. Наконец она достигла острова, на котором жил ее возлюбленный. Рядом с берегом был горячий источник, в который она погрузилась, отчасти чтобы согреть свое дрожащее тело, а отчасти, возможно, из скромности при мысли о встрече с Тутанекаи.

Пока дева грелась в горячем источнике, Тутанекаи почувствовал жажду и послал своего слугу принести ему калабас воды. Слуга пришел зачерпнуть ее из озера недалеко от того места, где пряталась девушка. Она окликнула его грубым голосом, как у мужчины, прося дать ей попить, и он дал ей калабас, который она намеренно бросила и разбила. Слуга вернулся за другим калабасом, и она снова разбила его таким же образом. Слуга вернулся и сказал своему господину, что какой-то человек в горячем источнике разбил все его калабасы. «Как этот негодяй посмел разбить мои калабасы?» — воскликнул молодой человек. «Почему, я умру от ярости».

Он набросил одежду, схватил свою дубинку и поспешил к горячему источнику, выкрикивая: «Где тот парень, который разбил мои калабасы?» И Хине-Моа узнала голос, и звук его был звуком возлюбленного ее сердца; и она спряталась под нависающими скалами горячего источника; но ее прятанье было едва ли настоящим прятаньем, а скорее застенчивым сокрытием себя от Тутанекаи, чтобы он не нашел ее сразу, а только после хлопот и тщательных поисков; поэтому он ходил, ощупывая берега горячего источника, обыскивая все вокруг, в то время как она лежала кокетливо спрятавшись под выступами скалы, выглядывая, гадая, когда ее найдут. Наконец он схватил руку и закричал: «Эй, кто это?» И Хине-Моа ответила: «Это я, Тутанекаи». И он сказал: «Но кто ты? — кто это «я»?» Тогда она заговорила громче и сказала: «Это я, это Хине-Моа». И он сказал: «Хо! хо! хо! может ли такое быть на самом деле? Пойдем же вдвоем в дом». И она ответила: «Да», и она поднялась из воды, прекрасная, как дикий белый ястреб, и ступила на край купальни, как застенчивый белый журавль; и он набросил на нее одежды и взял ее, и они направились в его дом, и отдыхали там; и с тех пор, согласно древним законам маори, они были мужем и женой.

ЧЕЛОВЕК НА ДЕРЕВЕ

Молодой человек по имени Мару-туаху ушел из дома на поиски своего отца, который бросил его мать до рождения сына, потому что его несправедливо обвинили в краже сладкого картофеля у другого вождя. Мару-туаху взял с собой раба, и они несли копье для убийства птиц ради еды во время путешествия через лес. Однажды утром, после того как они были в пути месяц, он оказался на лесном дереве, когда мимо проходили две молодые девушки, дочери вождя. Они увидели раба, сидящего у корней дерева, и в шутку спорили друг с другом, чей он будет раб.

Все это время Мару-туаху подглядывал за двумя девушками с верхушки дерева; и они спросили раба: «Где твой господин?» Он ответил: «У меня нет господина, кроме него». Тогда девушки огляделись, и на земле лежал плащ и куча мертвых птиц, и они продолжали спрашивать: «Где он?», но вскоре стая туи опустилась на дерево, где сидел Мару-туаху; он метнул в них копье и поразил одну из птиц, что заставило дерево звенеть от ее криков; девушки услышали это и, взглянув вверх, младшая увидела молодого вождя, сидящего в верхних ветвях дерева; и она сразу же позвала его: «Ах! ты будешь моим мужем»; но старшая сестра воскликнула: «Ты будешь моим», и они начали шутить и спорить между собой, кому он достанется в мужья, ибо он был очень красивым молодым человеком.

Тогда две девушки позвали его спуститься с дерева, и он спустился, упал на землю и прижался носом к носу каждой из молодых девушек. Затем они попросили его пойти с ними в их деревню; на что он согласился, но сказал: «Вы двое идите вперед, а оставьте меня и моего раба, и мы последуем за вами вскоре»; и девушки сказали: «Очень хорошо, приходите за нами». Мару-туаху затем сказал своему рабу сделать подарок девушкам из еды, которую они собрали, и он дал им две корзины из коры с голубями, законсервированными в собственном жире, и они отправились в свою деревню с ними.

Как только девушки ушли, Мару-туаху пошел к ручью, вымыл волосы и тщательно расчесал их, завязал в узел и воткнул пятьдесят красных перьев кака и другие перья в голову, пока не стал выглядеть таким же красивым, как большой хохлатый баклан. Молодые девушки вскоре вернулись из деревни, чтобы встретить своего так называемого мужа, и когда они увидели его в новом головном уборе и облаченного в плащ вождя, они глубоко влюбились в него и сказали: «Пойдемте с нами в деревню нашего отца». По пути они узнали от раба, что его господин — знаменитый Мару-туаху, и они ответили: «Дорогие, дорогие, мы и понятия не имели, что это он». Тогда они побежали рассказать его отцу (ибо это было место, куда его отец ушел и женился снова), что он идет. Сына тепло встретили. Все молодые девушки выбежали наружу, махали краями своих плащей и кричали: «Добро пожаловать, добро пожаловать, поторопитесь».

Затем последовал большой пир, на котором съели десять собак. Но все это время две девушки ссорились друг с другом из-за того, кому из них достанется молодой вождь в мужья. Старшая девушка была некрасива, но считала себя хорошенькой и не видела ни малейшей причины, почему он должен ее пугаться; однако Мару-туаху она не нравилась из-за ее непривлекательности, и ее хорошенькая сестра удержала его в качестве своего мужа.

ЛЮБОВЬ В КРЕПОСТИ

У вождя по имени Рангирарунга была дочь, настолько прославленная своей красотой, что молва о ней достигла всех уголков этих островов. Юный герой по имени Такаранги также прослышал о ее красоте, и, возможно, его сердце порой подолгу замирало при мысли о такой прелести. Они принадлежали к разным племенам, между которыми вспыхнула война, во время которой крепость отца девушки была осаждена. Вскоре жители оказались на грани смерти от нехватки еды и воды. Наконец старый вождь Рангирарунга, измученный жаждой, поднялся на вершину укреплений и закричал врагам: «Умоляю вас, дайте мне хоть каплю воды». Некоторые были готовы помочь и принесли калебасы с водой, но другие разгневались на это и разбили их в своих руках. Тогда старый вождь обратился к предводителю врагов, которым был Такаранги, и спросил его, может ли тот утихомирить гнев этих свирепых людей. Такаранги ответил: «Эта моя рука — та, которую не осмелится укусить ни одна собака». Но на самом деле он думал: «Этот умирающий старик — отец Рау-махоры, той прекрасной девы. Ах, как бы я скорбел, если бы столь юное и невинное создание погибло, мучимое жаждой». Затем он наполнил калебас свежей прохладной водой, и свирепые воины с изумлением и молча наблюдали, как он отнес ее старику и его дочери. Они оба напились, и Такаранги с жадностью смотрел на юную девушку, а она также с жадностью смотрела на Такаранги; долго смотрели они друг на друга; и когда воины армии Такаранги увидели это, о чудо, он поднялся наверх и сел рядом с юной девой; и они говорили между собой: «О товарищи, наш господин Такаранги любит войну, но можно подумать, что Рау-махора нравится ему почти так же сильно».

Наконец, внезапная мысль осенила сердце престарелого вождя; и он сказал своей дочери: «О дитя мое, было бы тебе приятно иметь этого молодого вождя в мужья?» И юная девушка ответила: «Он мне нравится». Тогда старик дал согласие на то, чтобы его дочь была отдана в жены Такаранги, и тот взял ее в жены. Тем самым та война была завершена, и армия Такаранги рассеялась.

ХИТРОСТЬ ПРИ ПОБЕГЕ

Два племени долго враждовали, но поскольку ни одно из них не одержало окончательной победы, в конце концов был заключен мир. И вот однажды вождь Те Понга с несколькими своими последователями приблизился к крепости своих бывших врагов. Их тепло встретили, печи были растоплены, еда приготовлена, разложена по корзинам и роздана. Но гости ели немного, чтобы их талии оставались тонкими, когда они встанут в ряды танцоров, и чтобы они выглядели такими стройными, будто их талии были почти перерезаны пополам.

Как только начало темнеть, жители деревни пустились в пляс, и пока они проворно прыгали, Пухихуиа, юная дочь деревенского вождя, наблюдала за ними, пока не пришло ее время войти в ряды танцующих. Она исполнила свою партию прекрасно; ее широко раскрытые глаза казались ясными и яркими, как полная луна, встающая над горизонтом, и пока чужеземцы смотрели на юную девушку, все они были совершенно покорены ее красотой; а Те Понга, их молодой вождь, почувствовал, как его сердце забилось от волнения, когда он увидел перед собой столько прелести.

Затем вскочили чужеземцы, чтобы танцевать в свою очередь. Те Понга выждал удобный момент и, когда пришло время, станцевал так красиво, что жители деревни были удивлены его ловкостью и грацией, а что касается юной девушки Пухихуиа, то ее сердце воспылало страстью к Те Понге.

Когда танец закончился, все, одолеваемые усталостью, легли спать — все, кроме Те Понги, который ворочался с боку на бок, не в силах уснуть из-за своей великой любви к деве, и придумывал план за планом, как бы получить возможность поговорить с ней наедине. Наконец он решил осуществить план, предложенный его слугой. На следующую ночь, когда он уже удалился в дом вождя, он позвал этого слугу, чтобы тот принес ему воды; но слуга, следуя заговору, спрятался и отказался откликнуться. Тогда вождь сказал своей дочери: «Дитя мое, сбегай и принеси воды для нашего гостя». Дева встала и, взяв калебас, отправилась за водой, и как только Те Понга увидел, что она ушла, он тоже поднялся и вышел, притворившись, что сердится на своего раба и собирается его побить; но как только он оказался вне дома, он направился прямо вслед за девушкой. Он не очень хорошо знал дорогу к колодцу, но его вел голос девы, которая весело напевала по пути.

Когда она подошла к источнику, то услышала кого-то позади себя и, внезапно обернувшись, увидела молодого вождя. Удивленная, она спросила: «Что могло привести тебя сюда?» Он ответил: «Я пришел сюда, чтобы испить воды». Но девушка возразила: «Ха, неужели! Разве не я пришла сюда, чтобы набрать воды для тебя? Разве ты не мог оставаться в доме моего отца, пока я не принесла бы тебе воды?» Тогда Те Понга ответил: «Ты и есть та вода, которой я жаждал». И когда дева слушала его слова, она подумала про себя: «Значит, он влюбился в меня», и она села, а он расположился рядом с ней, и они беседовали, и каждому из них слова другого казались самыми приятными и привлекательными. Перед тем как расстаться, они договорились о времени, когда смогут вместе сбежать, а затем вернулись в деревню.

Когда пришло время Те Понге покинуть своего хозяина, он приказал дюжине своих людей отправиться к пристани в гавани, подготовить одно большое каноэ, на котором он и его последователи могли бы спастись, а затем взять другие каноэ и перерезать крепления, которыми верхние борта крепились к корпусам. На следующее утро он объявил, что должен вернуться в свою страну. Вождь и его люди сопровождали его часть пути до гавани. Пухихуиа и другие девушки украдкой прошли немного по дороге, смеясь и шутя с гостями. Вождь, увидев, что его дочь продолжает идти после того, как он повернул назад, крикнул: «Дети, дети, вернитесь сюда!» Тогда другие девушки остановились и побежали обратно к деревне, но что касается Пухихуиа, то ее сердце билось лишь одной мыслью — сбежать со своим возлюбленным Те Понгой. И она побежала. Те Понга и его люди присоединились к стремительному бегству, и как только они достигли воды, они прыгнули в свое каноэ, схватились за весла и умчались прочь, быстрые, как стрела, выпущенная из тетивы. Когда преследовавшие их жители деревни прибыли на берег, они схватились за другое каноэ, но обнаружили, что крепления всех лодок были перерезаны, так что погоня стала невозможной. Таким образом, отряд, пришедший с миром, радостно вернулся в свою страну вместе с юной предводительницей врагов, в то время как их недруги стояли на берегу, словно дураки, топая от ярости и тщетно угрожая им.

Эти истории, несомненно, романтичны; но я снова спрашиваю: являются ли они историями о романтической любви? В подвиге девушки, которая, перевернув историю Геро и Леандра, переплыла к своему возлюбленному; в ухаживании двух девушек, делающих предложение невидимому мужчине на дереве; в действии вождя, который спас прекрасную девушку и ее отца от смерти от жажды и вел себя так, что его люди пришли к выводу, что он должен любить ее «почти так же сильно», как войну; в хитро спланированном побеге Те Понги — есть романтика и своеобразный местный колорит. Но нет ничего, что указывало бы на качество любви — что свидетельствовало бы об «озарении чувств душой» или хотя бы об одной альтруистической черте. Даже такие штрихи эгоистической сентиментальности, как фраза «Сердцу каждого из них другой казался приятным и достойным, так что в груди каждого зародилась тайная страсть к другому»; и далее: «он почувствовал, как его сердце забилось от волнения, когда увидел перед собой столько прелести», — почти наверняка являются плодом фантазии Грея, ибо полинезийцы, как мы видели, не говорят о «сердце» в этом смысле, а такое слово, как «эмоции», совершенно выходит за рамки их способностей к абстракции и концептуализации. Грей говорит нам, что он собирал различные части своих легенд у разных туземцев, в очень отдаленных частях страны, с большими промежутками времени, а затем перерабатывал и переписывал их. Таким образом, ему удалось дать нам несколько интересных легенд, но фонографическая запись фрагментов, рассказанных ему, без всяких прикрас в виде «сердечных дел», «диких эмоций» и прочих украшений современных романов, сделала бы их бесконечно более ценными для исследователей эволюции эмоций. Очень жаль, что так мало собирателей сказаний аборигенов следовали этому принципу; и странно, что такие аккуратно отполированные, упорядоченные и модернизированные рассказы так долго принимались за иллюстрации первобытной любви.[194]

ЛЮБОВНЫЕ ПОЭМЫ МАУРИ

Помимо историй о любви, у маори Новой Зеландии есть также поэмы, некоторые из которых сопровождаются (часто непристойными) пантомимами, другие — без сопровождения. Шортленд (146-55), Тейлор (310) и другие собрали и перевели некоторые из этих поэм, из которых лучшими являются следующие. Тейлор приводит такую:

Слезы льются из моих глаз, Мои ресницы влажны от слез; Но останьтесь, мои слезы, внутри, Чтобы вас не назвали моими.

Увы! Я помолвлена (буквально: мои руки связаны); Это из-за Те Мауни Моя любовь пожирает меня. Но я могу плакать, Возлюбленный, о тебе, Как плакал Тиниран О своем любимом питомце Тутунуи, Который был убит Нгае. Увы!

Шортленд приводит эти образцы песен, которые часто сопровождаются непристойными жестами тела. Некоторые из них «недостаточно пристойны, чтобы их переводить». Та, что помечена (4), интересна как попытка гиперболы.

(1)

Твое тело в Вайтемата, Но твой дух пришел сюда И разбудил меня от сна.

(4)

Тавера — яркая звезда Утренней зари. Не менее прекрасна Драгоценность моего сердца.

(5)

Солнце садится в свою пещеру, Касаясь, когда спускается, (Земли), где живет мой милый, Тот, кого унесло В южные моря.

Более утилитарны (6) и (7), в которых женщина спрашивает: «Кто выйдет замуж за мужчину, слишком ленивого, чтобы возделывать землю ради еды?» А мужчина хочет знать: «Кто женится на женщине, слишком ленивой, чтобы ткать одежду?» Совсем не по-любовному звучит следующее:

Мне не нравятся привычки женщины. Когда она выходит — Она Куикуи Она Коакоа Она болтает Сама земля в ужасе, И крысы разбегаются. Вот так.