«Платон и другие сподвижники Сократа. Том 2»

4 Платон, «Протагор», стр. 311.

5 Платон, «Протагор», стр. 312 A. «А ты, — сказал я, — ради богов, не устыдился бы, выставляя себя перед эллинами софистом? — Клянусь Зевсом, Сократ, если уж нужно говорить то, что я думаю». Аст («Жизнь Платона», стр. 78) и другие платоновские критики рассматривают эту «софистоманию» (как они ее называют) афинского юноши как нечто смехотворное и презренное: тем более смехотворное, потому что (говорят они) никто из них не идет, чтобы подготовить себя к тому, чтобы стать софистом, но даже устыдился бы этого титула. Однако если мы предположим, что тот же вопрос адресован молодому англичанину знатного происхождения и состояния (как Гиппократ был в Афинах): «Почему ты отдаешь себя на обучение доктору... в Итоне или профессору... в Оксфорде? Ты намерен подготовить себя к тому, чтобы стать школьным учителем или профессором?» Он посмеется над тобой за этот вопрос; если он ответит на него серьезно, он, вероятно, ответит так же, как Гиппократ. Но в вопросе нет ничего, что подразумевало бы, что школьный учитель или профессор — никчемный претендент, или что юноша глуп, стремясь получить обучение у него; что является выводом, который Аст и другие платоновские критики желают, чтобы мы сделали об афинских софистах.

6 Платон, «Протагор», стр. 312 C. «Что же такое софист, я бы удивился, если бы ты знал» и т. д.

7 Платон, «Протагор», стр. 312 C. «Как говорит имя, знаток мудрых» (Quasi sophistes sit — ὁ τῶν σοφῶν ἴστης, Гейндорф). Если это предположение Гейндорфа справедливо, мы можем увидеть в нем иллюстрацию этимологических взглядов Платона, которые я отмечу, когда дойду до «Кратила».

8 Платон, «Протагор», стр. 312 D. «Какого мастерства знаток? Знаток того, как сделать способным говорить».

9 Платон, «Протагор», стр. 312 D-E. «Ибо наш ответ еще нуждается в вопросе, о чем именно софист делает способным говорить; так же, как учитель игры на кифаре делает способным говорить о том, в чем он сам знаток, — об игре на кифаре».

10 Платон, «Протагор», стр. 312 E.

Опасность того, чтобы впитывать обучение софиста, не зная заранее, чему он собирается учить.

Сокр. — Видишь ли ты тогда, какой опасности ты собираешься подвергнуть свой ум? Если бы вопрос стоял о том, чтобы доверить свое тело кому-либо, с риском, станет ли оно здоровым или нездоровым, ты бы долго думал и принял много советов, прежде чем решил. Но теперь, когда речь идет о твоем уме, который ты ценишь больше своего тела и от добра или зла которого зависят все твои дела, — ты спешишь без размышления и без совета, ты готов заплатить все деньги, которыми обладаешь или можешь получить, с твердым решением, уже принятым, подвергнуть себя со всей опасностью Протагору: которого ты не знаешь — с которым ты ни разу не разговаривал — которого ты называешь софистом, не зная, что такое софист? Гипп. — Я должен признать, что дело обстоит так, как ты говоришь. Сокр. — Возможно, софист — это человек, который приносит на продажу те транспортабельные товары, обучение или учение, которые составляют пищу для ума. Теперь торговцы пищей для тела хвалят без разбора все, что у них есть на продажу, хотя ни они, ни их покупатели не знают, хорошо ли это для тела; если только случайно кто-либо из них не является гимнастическим тренером или врачом. Так же и эти софисты, которые носят с собой пищу для ума, хвалят все, что у них есть на продажу: но, возможно, некоторые из них невежественны, и, безусловно, их покупатели невежественны, хорошо ли это или плохо для ума: если только случайно кто-либо не обладает медицинским знанием об уме. Теперь, если ты, Гиппократ, случайно обладаешь таким знанием того, что хорошо или плохо для ума, ты можешь безопасно покупать учение у Протагора или у кого-либо еще: но если нет, смотри, мой дорогой, не играешь ли ты и не рискуешь ли ты своими самыми дорогими интересами. Покупка учений гораздо опаснее, чем покупка съедобного или питьевого. Что касается последних, ты можешь унести их с собой в отдельных сосудах, и прежде чем принять их в свое тело, ты можешь призвать эксперта, чтобы он сказал тебе, что ты можешь безопасно есть и пить, и когда, и сколько. Но этого нельзя сделать с учениями. Ты не можешь унести их в отдельном сосуде, чтобы проверить; ты изучаешь их и принимаешь их в сам ум; так что ты уходишь, заплатив свои деньги, фактически поврежденным или фактически облагодетельствованным, как может случиться. Мы рассмотрим эти вопросы вместе с нашими старшими. Но сначала пойдем и поговорим с Протагором — мы можем посоветоваться с остальными позже.

11 Платон, «Протагор», стр. 313 A. «А то, что ты ценишь больше тела, — душу, от которой зависит, будут ли все твои дела идти хорошо или плохо, в зависимости от того, станет ли она доброй или злой» и т. д.

12 Платон, «Протагор», стр. 313 C.

13 Платон, «Протагор», стр. 313 D.

14 Платон, «Протагор», стр. 313 E. «Если только кто-то случайно не является врачом души. Если ты, таким образом, знаток того, что хорошо и плохо, безопасно для тебя покупать учения и у Протагора, и у кого угодно другого; если же нет, смотри, мой дорогой, не играешь ли ты и не рискуешь ли ты самым дорогим».

15 Платон, «Протагор», 314 A. Ведь продукты питания и питье можно купить и унести в других сосудах, и, прежде чем принять их внутрь, съев или выпив, можно, придя домой, посоветоваться, пригласив знатока, что следует есть или пить, а что нет, и в каком количестве, и когда… но знания нельзя унести в другом сосуде, а необходимо, заплатив цену, принять знание в саму душу и, усвоив его, уйти либо с ущербом, либо с пользой.

Замечания к введению. Выявление ложной уверенности в знании.

Такова предварительная беседа Сократа с Гиппократом перед встречей с Протагором. Я привел ее (как и введение к «Лисиду») довольно подробно, поскольку это очень характерный образец сократическо-платоновской точки зрения. Она выявляет ту ложную уверенность в знании, под влиянием которой люди действуют бессознательно, особенно в том, что касается ума и заботы о нем. Общей славы и известности достаточно, чтобы вызвать у человека, который никогда не останавливался, чтобы поразмыслить или спросить, чем именно занимается лектор, самые страстные стремления к нему. Давление, оказываемое Сократом в своих последовательных вопросах, чтобы выйти за пределы расплывчатых обобщений к определенным частностям — и тем самым обнажаемая недостаточность концепций, которыми люди обычно довольствуются, — демонстрирует работу его эленхоса одним из самых поучительных способов. Параллель, проводимая между телом и умом — постоянная предосторожность в первом случае консультироваться с профессионалом и следовать его советам как в отношении дисциплины, так и питания, — находится в том же духе, который мы уже прослеживали в других диалогах. Здесь также, как и в других местах, требуется некий подобный эксперт в отношении этического и интеллектуального воспитания ума, причем как нечто еще более настоятельно необходимое. Но где его найти? Как без него привести дело умственного воспитания к благополучному исходу? Или Протагор — тот человек, который может удовлетворить такой спрос? Мы скоро увидим.

Сократ и Гиппократ идут в дом Каллия. Находящееся там общество. Уважение, оказываемое Протагору.

Сократ и Гиппократ направляются в дом Каллия и застают его прогуливающимся во дворе вместе с Протагором и некоторыми другими лицами из числа присутствующих; все они, как описывается, относятся к софисту с почти показным уважением. У Продика и Гиппия есть свои отдельные слушатели во дворе или рядом с ним. Сократ обращается к Протагору.

Вопросы Сократа к Протагору. Ответ последнего, провозглашающий древность софистической профессии и свою собственную открытость в признании себя софистом.

Сокр. — Протагор, я и вот этот Гиппократ пришли поговорить с тобой о кое-чем. Прот. — Хотите ли вы поговорить со мной наедине или в присутствии остальных? Сокр. — Нам безразлично: но я скажу, по какому делу мы пришли, а ты тогда сам решишь. Этот Гиппократ — молодой человек из знатной семьи, вполне равный своим сверстникам по способностям. Он желает стать известным в городе; и он думает, что лучше всего достигнет этой цели через общение с тобой. Подумай, как бы ты предпочел поговорить с ним: наедине или в присутствии остальных. 16 Прот. — Твоя забота обо мне, Сократ, разумна. Человек моей профессии должен быть осторожен в своих действиях. Я, иностранец, посещаю большие города, убеждая молодежь из лучших семей предпочесть мое общество общению с их родственниками и всеми остальными; в убеждении, что я принесу им пользу. Я, таким образом, неизбежно становлюсь объектом большой зависти и даже враждебных заговоров. 17 Софистическое искусство — древнее; 18 но его более старые представители, опасаясь вражды, если они объявят, кто они есть на самом деле, всегда маскировались под другими названиями. Некоторые, как Гомер, Гесиод и Симонид, называли себя поэтами: другие, Орфей, Мусей и т. д., претендовали на то, чтобы предписывать религиозные обряды и мистерии: третьи объявляли себя учителями гимнастики или музыки. Но я полностью отошел от этой политики; которая, впрочем, не преуспела в том, чтобы действительно обмануть кого-либо из ведущих людей — которых одних она и была призвана обмануть — и которая, будучи раскрытой, навлекала на своих авторов дополнительный позор считаться обманщиками. Истинная осторожность заключается в открытости; и это то, что я всегда применял. Я открыто называю себя софистом, обучающим людей. Я уже в преклонных годах, достаточно стар, чтобы быть отцом любому из вас, и состарился в этой профессии: однако все эти годы, слава Богу, я не потерпел никакого вреда ни от своей практики, ни от своего титула. 19 Если поэтому вы желаете побеседовать со мной, мне будет гораздо приятнее беседовать в присутствии всех, кто сейчас находится в доме. 20

16 Платон, «Протагор», 316.

Мотив, указанный Гиппократом для того, чтобы отдать себя на обучение Протагору, в точности такой же, как тот, который Ксенофонт приписывает своему другу Проксену, когда тот брал уроки и платил гонорары леонтинцу Горгию (Ксенофонт, «Анабасис», II, 6, 16).

17 Зависть, испытываемая отцами, матерями и родственниками к учителю или собеседнику, который приобрел большое влияние на их юных родственников, упоминается Сократом в платоновской «Апологии» (37 E) и иллюстрируется трагическим инцидентом в «Киропедии» Ксенофонта (III, 1, 14-38). Ср. также Ксенофонт, «Воспоминания о Сократе», I, 2, 52.

18 Платон, «Протагор», 316 D. «Я же утверждаю, что софистическое искусство — древнее».

19 Платон, «Протагор», 317 C. «Так что с Божьей помощью могу сказать, что не терплю никакого вреда от того, что признаю себя софистом».

20 Платон, «Протагор», 317 D. В «Меноне» платоновский Сократ говорит, что Протагор умер в возрасте семидесяти лет; что он сорок лет практиковал как софист; и что в течение всего этого долгого времени он пользовался высочайшим уважением и репутацией даже после своей смерти, «вплоть до сегодняшнего дня» («Менон», 91 E).

Следует помнить, что речь, краткое изложение которой я только что привел, произносится не историческим, реальным Протагором, а персонажем по имени Протагор, изображенным Платоном в этом диалоге: то есть речь сочинена самим Платоном. Поэтому я с большим удивлением прочитал примечание Хейндорфа (ad p. 316 D), где он говорит о Протагоре: «Callidé in postremis reticet, quod addere poterat, χρήματα διδόντας» — «Протагор хитро умалчивает о том, что мог бы здесь добавить: что люди платили ему деньги за обучение». Хейндорф, должно быть, полагал, что комментирует реальную речь, произнесенную историческим лицом по имени Протагор. Иначе что может означать это обвинение в «хитром умалчивании»? Протагор здесь говорит то, что вкладывает в его уста Платон; ни больше, ни меньше. Что делает замечание Хейндорфа еще более нелепым, так это то, что на странице 328 B тот самый факт, о котором Протагор здесь якобы «хитро умалчивает», упоминается самим Протагором; и упоминается в том же духе почетной откровенности и честности, который пронизывает дискурс, который я только что (свободно) перевел. Действительно, ничто не может быть более выразительным, чем то, как Платон заставляет Протагора с акцентом говорить о прямоте и открытости своего дела: ничто не может быть более противоречащим тому образу, который критики создают нам о софистах как о «мошенниках, которые обманывали учеников, забирая их деньги, в то время как не учили их ничему вообще или тому, что сами знали как ложное».

Протагор предпочитает беседовать в присутствии собравшегося общества.

Услышав это, Сократ — подозревая (как он говорит нам), что Протагор хочет покрасоваться в присутствии Продика и Гиппия, — предлагает собрать всех рассеянных гостей и поговорить в их присутствии. Это, соответственно, делается, и беседа возобновляется — Сократ повторяет вступительную просьбу, которую он высказал от имени Гиппократа.

Ответы Протагора. Он намерен обучать молодых людей быть добродетельными гражданами.

Сокр. — Гиппократ стремится отличиться в городе и думает, что лучше всего достигнет этой цели, если отдастся под твое руководство. Он был бы рад узнать, Протагор, что с ним произойдет, если он вступит в общение с тобой. Прот. — Юноша, если ты придешь ко мне, то в день своего первого визита ты вернешься домой лучше, чем пришел, и на следующий день — так же: каждый последующий день ты будешь продвигаться к лучшему. 21 Сокр. — Конечно, будет; в этом нет ничего удивительного: но к чему и относительно чего он будет продвигаться? Прот. — Твой вопрос разумен, и я рад ответить на него. Я не буду отбрасывать его назад — как делают другие софисты, с вредным эффектом — к специальным наукам: геометрии, арифметике, астрономии, музыке и т. д., сразу после того, как он завершил свой курс в них. Я буду учить его тому, ради чего он действительно пришел учиться: мудрости и благоразумию, как в отношении его домашних дел, чтобы он мог хорошо управлять своей семьей, так и в отношении дел города, чтобы он мог подходить к ним наиболее эффективно, как в словах, так и в делах. Сокр. — Ты говоришь о политической или социальной науке. Ты берешься сделать людей хорошими гражданами. Прот. — Именно так. 22

21 Платон, «Протагор», 318 A. «Кто приходит в школы философов, пусть ежедневно уносит с собой что-то доброе: или возвращается домой более здоровым, или более способным к исцелению». Сенека, «Письма к Луцилию», 108, 530.

22 Платон, «Протагор», 318-319.

Заявление Протагора о том, что он не будет отбрасывать своих учеников назад к специальным искусствам, представлено Платоном как косвенный упрек Гиппию, сидевшему рядом.

Сократ сомневается, можно ли научить добродетели. Причины такого сомнения. Протагора просят объяснить, так это или нет.

Сокр. — Это действительно прекрасный талант, которым ты обладаешь, если ты им обладаешь; ибо (скажу откровенно) я думал, что эта вещь не является обучаемой и не может быть намеренно передана от человека к человеку. 23 Я скажу тебе, почему я так думаю. Афиняне повсеместно признаны умными людьми. И вот, когда созывается наше народное собрание, если предметом обсуждения является фортификация, кораблестроение или любая другая специальность, которую они считают познаваемой и обучаемой, они не будут слушать никого, кроме профессионального художника или мастера. 24 Если какой-либо непрофессионал осмелится давать им советы по этому предмету, они отказываются его слушать, каким бы богатым и знатным он ни был. Именно так они поступают в делах любого специального искусства; 25 но когда дебаты переходят к общему управлению городом, они слушают каждого одинаково — медника, кожевника, торговца, мореплавателя, богатого, бедного, знатного, низкородного и т. д. Ни против кого из них не выдвигается никаких возражений, как в предыдущем случае, — что он пришел давать советы о том, чему не учился и в чем у него не было учителя. 26 Ясно, что публика в целом не считает это обучаемым. Более того, наши лучшие и мудрейшие граждане, те, кто обладает гражданской добродетелью в высшей мере, не могут передать своим собственным детям эту самую добродетель, хотя они заставляют их учить все те навыки, которые могут дать платные учителя. Перикл и другие, сами превосходные граждане, никогда не были способны сделать кого-либо еще превосходным, ни в своей семье, ни вне ее. Эти причины заставляют меня сделать вывод, что социальная или политическая добродетель не является обучаемой. Я буду рад, если ты сможешь показать мне, что это так. 27

23 Платон, «Протагор», 319 B. «Не является обучаемой и не может быть подготовлена людьми для людей».

24 Платон, «Протагор», 319 C. «И так далее во всем, что они считают познаваемым и обучаемым. Если же кто-то другой пытается давать им советы, кого они не считают мастером, и т. д.»

25 Платон, «Протагор», 319 D. «О том же, что, по их мнению, относится к искусству, они поступают так».

26 Платон, «Протагор», 319 D. «И никто не упрекает их в этом, как в предыдущих случаях, за то, что они, нигде не учившись и не имея никакого учителя, пытаются давать советы; ясно ведь, что они не считают это обучаемым».

27 Платон, «Протагор», 319-320.

Объяснение Протагора. Он начинает с мифа.

Прот. — Я охотно покажу тебе. Но должен ли я, как старик, обращающийся к младшим, рассказать вам иллюстративный миф? 28 или мне изложить все в форме рассуждения? Миф, пожалуй, будет более приемлемым из двух вариантов.

28 Платон, «Протагор», 320 C. «Что мне сделать: как старшему младшим, показать вам, рассказав миф, или изложить в рассуждении?»

Вероятно, софисты часто рассказывали иллюстративные мифы или басни как более интересный способ рассмотрения социальных вопросов перед аудиторией. Такова была памятная басня, называемая «Выбор Геракла», рассказанная Продиком.

Миф. Первое создание людей богами. Прометей и Эпиметей. Плохое распределение даров человеку последним. Оно частично исправлено Прометеем.

Было однажды время, когда существовали боги, но еще не существовали ни люди, ни животные. В эпоху, предписанную судьбой, боги создали людей и животных в недрах земли из земли, огня и других ингредиентов, поручив братьям Прометею и Эпиметею наделить их подходящими дарами. Эпиметей, которому брат позволил взять на себя задачу распределения этих даров, выполнил свою работу очень неосмотрительно, растратил все свои дары на низших животных и ничего не оставил для человека. Когда Прометей пришел проверить, что было сделано, он обнаружил, что другие животные были адекватно оснащены, но у человека не было естественного обеспечения для одежды, обуви, крова или защиты. Единственный способ, которым Прометей мог восполнить этот недостаток, заключался в том, чтобы проникнуть в общую мастерскую Афины и Гефеста и украсть оттуда их художественное мастерство вместе с огнем. 29 И то, и другое он преподнес человеку, который таким образом смог построить для себя с помощью искусства все то, что другие животные получили от природы, и даже больше.

29 Платон, «Протагор», 321-322. «Оказавшись в затруднении, какое спасение найти для человека, Прометей крадет у Гефеста и Афины художественную мудрость вместе с огнем… Мудрость, касающуюся жизни, человек получил таким образом, но политической у него не было; ибо она была у Зевса, и т. д.»

Если читатель сравнит это с доктриной, изложенной в платоновском «Тимее» — о том, что низшие животные происходят от выродившихся людей, — он увидит полное различие между ними («Тимей», 91-92).

Прометей дал человечеству мастерство для удовлетворения индивидуальных потребностей, но не смог дать им социальное искусство. Человечество находится на грани гибели, когда Зевс посылает им предрасположения, необходимые для общества.

Однако человечество все еще не обладало политическим или социальным искусством; которое Зевс держал в своем собственном ведении, куда Прометей не мог добраться. Соответственно, хотя человечество могло обеспечивать себя как индивиды, когда они пытались объединиться в сообщества, они причиняли друг другу столько зла из-за отсутствия политического или социального искусства, что вскоре снова были вынуждены рассеяться. 30 Искусство войны также, будучи частью политического искусства, которым человечество не обладало, — они не могли организовать общую защиту против враждебных животных: так что человеческий род был бы вскоре уничтожен, если бы Зевс не вмешался, чтобы предотвратить такой исход. Он послал Гермеса к человечеству, неся с собой Справедливость и чувство Стыда (или Умеренности) как узы и украшения гражданского общества, соединяющие людей в дружбе. 31 Гермес спросил Зевса: «На каком принципе мне распределить эти дары среди человечества? Должен ли я распределить их так же, как распределяется художественное мастерство, только небольшому числу — несколько искусных врачей, мореплавателей и т. д. будут адекватны для удовлетворения потребностей всего сообщества? Или они должны быть распределены в определенной дозе каждому человеку?» «Несомненно, каждому человеку» (был приказ Зевса). «Все без исключения должны быть их участниками. Если они ограничены исключительно немногими, как художественное или профессиональное мастерство, никакое сообщество не может существовать. 32 Установи моей властью, что каждый человек, который не может принять участие в справедливости и чувстве стыда, должен быть убит как вредитель для сообщества».

30 Платон, «Протагор», 322 B. «Они стремились собираться и спасаться, основывая города; когда же они собирались, они причиняли друг другу зло, так как не имели политического искусства, так что, снова рассеиваясь, погибали».

Ср. Платон, «Государство», I, 351 C, 352 B, где Сократ излагает аналогичный аргумент.

31 Платон, «Протагор», 322 C. «Посылает Гермеса, ведущего к людям стыд и справедливость, чтобы они были украшением городов и узами, соединяющими дружбу».

32 Платон, «Протагор», 322 C-D. «Один, обладающий врачебным искусством, достаточен для многих частных лиц, как и другие мастера. Так и справедливость и стыд мне вложить в людей или распределить на всех? На всех, сказал Зевс, и пусть все участвуют; ибо не было бы городов, если бы немногие участвовали в них, как в других искусствах. И установи закон от меня: того, кто не может участвовать в стыде и справедливости, убивать как болезнь города».

Мы видим на стр. 323 A, что σωφροσύνη (благоразумие) используется как замена или эквивалент αἰδώς (стыда): тем не менее αἰδώς остается правильным словом для выражения смысла Платона, поскольку оно обозначает отчетливое и позитивное внимание к чувствам других — чувство боли в уме каждого человека, когда он обнаруживает или полагает, что его не одобряют его товарищи. Гомер, «Илиада», O, 561 — «Стыд имейте в душе, и друг друга стыдитесь в суровых битвах».

Протагор продолжает свой миф рассуждением. Справедливость и чувство стыда не являются профессиональными атрибутами, но ими обладают все граждане и все обучают всех.

Эта басня покажет тебе, следовательно, Сократ (продолжает Протагор), что у афинян есть веская причина делать различие, на которое ты указываешь. Когда они обсуждают вопросы специального искусства, они будут слушать только тех немногих, кому эти вопросы известны. Но когда они советуются о социальной или политической добродетели, которая целиком состоит в справедливости и умеренности, они естественно слушают каждого; поскольку каждый предполагается, как условие существования государства, участником в них. 33 Более того, даже если они знают, что человек не обладает этими добродетелями в действительности, они считают его безумным, если он не провозглашает, что обладает ими, и не делает профессию добродетели: тогда как в случае специальных искусств, если человек делает заявление о своем собственном мастерстве как врача или музыканта, они порицают или высмеивают его. 34

33 Платон, «Протагор», 322-323.

34 Платон, «Протагор», 323 C.

Постоянное обучение добродетели. Теория наказания.

Тем не менее, хотя они считают эту политическую или социальную добродетель универсальным даром, они далеки от мысли, что она приходит спонтанно или по природе. Они полагают, что она порождается заботой и обучением. Ибо в отношении всех тех качеств, которые приходят по природе или по случаю, никто никогда не сердится на другого и не винит другого за то, что он ими обделен. На уродливого, низкорослого или болезненного человека смотрят просто с жалостью, потому что его недостатки таковы, что он не может им помочь. Но когда кто-либо проявляет несправедливость или другие качества, противоположные политической добродетели, тогда все его соседи посещают его с негодованием, порицанием и, возможно, наказанием: ясно подразумевая свою веру в то, что эта добродетель является приобретением, полученным заботой и обучением. 35 Действительно, весь институт наказания не имеет другого смысла. Это само по себе доказательство того, что люди считают социальную добродетель приобретаемой и приобретенной. Ибо ни один рациональный человек никогда не наказывает преступников потому, что они совершили зло, или просто с прицелом на прошлое: поскольку то, что уже сделано, не может быть отменено. Он наказывает с прицелом на будущее, чтобы ни этот человек, ни другие, видящие его наказанным, не были снова виновны в подобном зле. Это мнение ясно подразумевает веру в то, что добродетель может быть произведена обучением, поскольку люди наказывают с целью предотвращения. 36

35 Платон, «Протагор», 323-324.

36 Платон, «Протагор», 324 A-B. «Ибо никто не наказывает совершивших несправедливость, имея в виду и ради того, что он совершил несправедливость, если только не мстит безрассудно, как зверь; тот же, кто пытается наказывать с разумом, мстит не ради совершенного в прошлом преступления — ибо сделанного не сделаешь небывшим — но ради будущего, чтобы не совершил снова несправедливости ни сам этот человек, ни другой, видящий его наказанным. И что добродетель такова: по крайней мере, ради предотвращения он наказывает».

Это ясное и поразительное изложение теории наказания является одним из самых памятных мест у Платона или любого древнего автора. И если мы должны верить словам, которые следуют непосредственно за этим, это была теория, повсеместно принятая в то время — «такое мнение имеют все, кто наказывает, как частным образом, так и публично». Ср. Платон, «Законы», XI, 933, где провозглашается та же доктрина: Сенека, «О гневе», I, 16. «Ибо, как говорит Платон, никто благоразумный не наказывает потому, что был совершен грех, но чтобы не грешили. Ибо прошедшее не может быть отозвано: будущее предотвращается». Штейнхарт (Einleit. zum Protag. 423) произносит справедливую похвалу этой теории наказания, которая, как он верно замечает, объединяет цели, заявленные в двух современных теориях — исправления и устрашения. Он говорит далее, однако, что та же теория наказания вновь появляется в «Горгии», что я не считаю точным. Цель наказания, как она дана в «Горгии», состоит просто в том, чтобы вылечить больного пациента от ужасной болезни и тем самым оказать ему большую пользу — но без какого-либо намека на опекунские результаты в отношении общества.

Почему выдающиеся люди не могут сделать своих сыновей выдающимися.

Я перехожу теперь к твоему оставшемуся аргументу, Сократ. Ты настаиваешь, что граждане выдающейся гражданской добродетели не могут передать эту добродетель своим собственным сыновьям, которым, тем не менее, они обеспечивают все навыки, которым могут научить учителя. Теперь я уже показал тебе, что гражданская добродетель — это тот единственный навык, который необходим, 37 которым каждый человек без исключения должен обладать под страхом наказания или окончательного изгнания, если он им не обладает. Я показал тебе, более того, что каждый верит, что она передаваема обучением и вниманием. Как же ты можешь верить тогда, что эти превосходные отцы учат своих сыновей другим вещам, но не учат их этому, отсутствие которого влечет за собой такие ужасные наказания?

37 Платон, «Протагор», 324 E. «Есть ли что-то одно, или нет, в чем необходимо участвовать всем гражданам, если город должен существовать? Ибо в этом разрешается то затруднение, которое ты ставишь».

Обучение родителями, школьным учителем, арфистом, законами, судом и т. д.

Дело в том, что они действительно учат этому: и притом с большими усилиями. 38 Они начинают увещевать и наставлять своих детей с самых ранних лет. Отец, мать, наставник, кормилица — все соревнуются друг с другом, чтобы сделать ребенка как можно лучше: постоянно говоря ему при каждом возникающем случае: «Это правильно», «То неправильно», «Это почетно», «То подло», «Это свято», «То нечестиво», «Делай это», «Воздерживайся от того». 39 Если ребенок слушается их, хорошо: если нет, они выпрямляют или исправляют его, как кривой кусок дерева, упреками и поркой. Затем они посылают его к школьному учителю, который учит его грамоте и игре на арфе; но которому предписано проявлять еще большее усердие в наблюдении за его порядочным поведением. Здесь юношу заставляют читать, учить наизусть и декламировать произведения способных поэтов; полные увещеваний к совершенству и волнующих примеров от добрых людей прошлых времен. 40 На арфе он также учит лучшие песни, его поведение строго контролируется, а его эмоции дисциплинируются влиянием ритмического и регулярного размера. Пока его ум таким образом тренируется к добру, его посылают, кроме того, к учителю гимнастики, чтобы сделать его тело подходящим инструментом для этого, 41 и чтобы предотвратить недостаток энергии при выполнении обязательств военной службы. Если он сын богатого человека, его посылают на такую тренировку раньше и он остается на ней дольше. Как только он освобождается от своих учителей, город публично берет его в свои руки, заставляя его учить законы, предписанные старыми и добрыми законодателями, 42 жить согласно их предписаниям и учиться как командовать, так и подчиняться под страхом наказания. Такова, значит, забота, уделяемая как публично, так и частно, чтобы воспитать добродетель, можешь ли ты действительно сомневаться, Сократ, обучаема ли она? Ты мог бы гораздо скорее удивиться, если бы это было не так. 43

38 Платон, «Протагор», 325 B.

39 Платон, «Протагор», 325 D. «При каждом деле и слове, обучая и показывая, что это справедливо, а то несправедливо, и это прекрасно, а то постыдно, и т. д.»

40 Платон, «Протагор», 325 E — 326 A. «Предлагают им на скамьях читать произведения хороших поэтов и заставляют заучивать наизусть, в которых много увещеваний, много описаний, похвал и панегириков древним добрым мужам, чтобы ребенок, подражая, стремился стать таким же».

41 Платон, «Протагор», 326 B. «Чтобы, имея лучшие тела, они служили доброму уму, и т. д.»

42 Платон, «Протагор», 326 D. «Предписав законы, находки добрых и древних законодателей, и т. д.»

43 Платон, «Протагор», 326 E.

Все учатся добродетели из одного и того же обучения всеми. Приобретет ли ученик больше или меньше ее, зависит от его собственной индивидуальной способности.

Как же случается, спрашиваешь ты, что у отличных людей так часто бывают никчемные сыновья, которым, даже со всей добродетелью от этих предосторожностей, они не могут передать свою собственную добродетель? Это неудивительно, когда ты вспоминаешь то, что я только что сказал: что в отношении социальной добродетели каждый человек должен быть мастером и производителем; не должно быть непрофессиональных потребителей. 44 Все мы заинтересованы в том, чтобы делать наших соседей справедливыми и добродетельными, а также в том, чтобы поддерживать их такими. Соответственно, каждый, вместо того чтобы завидовать, как профессиональный художник, тому, что его собственные навыки распространяются, усердно выступает, обучая справедливости и добродетели каждого другого и упрекая всех отстающих. 45 Каждый человек — учитель добродетели для других: каждый человек учится своей добродетели из такого общего обучения, публичного и частного. Сыновья лучших людей учатся этому таким образом, как и другие. Обучение их отцов значит сравнительно мало среди такого универсального и первостепенного внешнего влияния; так что от способностей и предрасположенностей самих сыновей зависит, станут ли они лучше или хуже других. Сын превосходного человека часто будет плохим; в то время как сын никчемного человека окажется достойным. Так было бы, если бы игра на флейте была единственной вещью, необходимой для всех граждан; если бы каждый учил и принуждал к игре на флейте всех остальных, и каждый учился бы этому из обучения всех остальных. 46 Ты обнаружил бы, что сыновья хороших или плохих флейтистов оказались бы хорошими или плохими не в пропорции к мастерству их отцов, а согласно их собственным природным способностям. Ты обнаружил бы, однако, также, что все они, даже самые неискусные, были бы искусными флейтистами, если сравнивать их с людьми, абсолютно необученными, которые не прошли через такое социальное обучение. Так же и в отношении справедливости и добродетели. 47 Самый худший человек, воспитанный в вашем обществе и его публичном и частном обучении, показался бы тебе мастером в этих дарованиях, если бы ты сравнил его с людьми, которые были воспитаны без образования, без законов, без судов, без какого-либо общего социального давления, воздействующего на них, чтобы принудить к добродетели: такими людьми, как дикари, показанные в прошлом году в комедии Ферекрата на Ленейском фестивале. Если бы ты оказался среди таких людей, ты, как хор мизантропов в той пьесе, оглядывался бы с сожалением даже на самых худших преступников общества, которое ты покинул, таких как Эврибат и Фринонд. 48

44 Платон, «Протагор», 326 E. «Что в этом деле, добродетели, если город должен существовать, никто не должен быть частным лицом».

Следует пожалеть, что нет точного слова для перевода полезной антитезы между ἰδιώτης (частным лицом) и τεχνίτης (мастером) или δημιουργός (ремесленником).

45 Платон, «Протагор», 327 A. «Если бы и это частным образом и публично каждый обучал и упрекал того, кто плохо играет на флейте, и не завидовал бы этому, как сейчас никто не завидует и не скрывает справедливости и законности, как другие искусства — ибо нам, я думаю, выгодна справедливость и добродетель друг друга; поэтому каждый охотно говорит и учит каждого справедливости и законности».

46 Платон, «Протагор», 327 C.

47 Платон, «Протагор», 327 C-D. «Кто кажется тебе самым несправедливым человеком из тех, кто воспитан в законах и среди людей, он был бы справедливым и мастером этого дела, если бы его пришлось судить перед людьми, у которых нет ни образования, ни судов, ни законов, ни какой-либо необходимости, принуждающей через все заботиться о добродетели».

48 Платон, Протагор, 327 D.

Аналогия с изучением разговорного греческого языка. Специального учителя для этого нет. Протагор обучает добродетели несколько лучше, чем другие.

«Но теперь, Сократ, ты привередничаешь, потому что все мы — учителя добродетели, в меру сил каждого, в то время как ни один отдельный человек не кажется способным обучать ей специально и ex professo». 49 По той же аналогии, если бы ты спросил, кто является учителем разговорного греческого языка, нельзя было бы указать ни на одного особого человека: 50 и ты не нашел бы, кто был учителем-мастером для тех сыновей ремесленников, которые усвоили основы своего искусства от собственных отцов, — тогда как если сын любого непрофессионала обучается ремеслу, легко назвать человека, у которого он учился. 51 Так обстоит дело и с добродетелью. Все мы учим и насаждаем добродетель в меру своих сил; и мы должны быть довольны, если найдется хоть кто-то из нас, кто хоть немного превосходит остальных в способности обучать ей. Я считаю себя одним из таких людей. 52 Я могу воспитать человека в превосходного гражданина, лучше, чем другие, и таким образом, который достоин не только платы, которую я прошу, но даже еще большего вознаграждения, по суждению самого ученика. Вот условие, которое я ставлю ему: когда он завершит свой курс, он либо заплатит мне плату, которую я потребую, либо, если предпочтет, может пойти в храм, принести клятву относительно своей собственной оценки полученного им обучения и заплатить мне в соответствии с этой оценкой. 53

49 Платон, Протагор, 327 E. «νῦν δὲ τρυφᾷς, ὦ Σώκρατες, διότι πάντες διδάσκαλοί εἰσιν ἀρετῆς, καθ’ ὅσον δύναται ἕκαστος, καὶ οὐδείς σοι φαίνεται».

50 Платон, Протагор, 327 E. «εἶθ’ ὥς περ ἂν εἰ ζητοῖς τίς διδάσκαλος τοῦ ἑλληνίζειν, οὐδ’ ἂν εἷς φανείη».

51 Платон, Протагор, 328 A.

52 Платон, Протагор, 328 B. «Ἀλλὰ κἂν εἰ ὀλίγον ἔστι τις ὅστις διαφέρει ἡμῶν προβιβάσαι εἰς ἀρετήν, ἀγαπητόν. Ὧν δὴ ἐγὼ οἶμαι εἷς εἶναι, &c.»

53 Платон, Протагор, 328 B.

Сыновья великих художников сами не становятся великими художниками.

Таким образом, я доказал тебе, Сократ, что добродетель можно преподать, что афиняне считают ее преподаваемой, что нет ничего удивительного в том, чтобы найти сыновей хороших людей никчемными, а сыновей никчемных людей — хорошими. Действительно, это верно не только в отношении специальных профессий, но и в отношении общего навыка — добродетели. Сыновья скульптора Поликлета и многих других художников — ничто по сравнению со своими отцами. 54

54 Платон, Протагор, 328 C.

Замечания о мифе и рассуждении. Они объясняют, каким образом устоявшееся чувство сообщества распространяется и увековечивает себя.

Такова речь, составленная Платоном и приписанная платоновскому Протагору, показывающая, что добродетель можно преподать, и призванная устранить трудности, предложенные Сократом. Это довольно длинное изложение, и поскольку оно вложено в уста софиста, многие комментаторы по умолчанию предполагают, что оно должно быть проявлением какого-то никчемного качества: 55 что это либо пустая болтовня, либо показное самовосхваление, либо низменная безнравственность. Я не могу усмотреть в этой речи ни одного из этих недостатков. Я считаю ее одной из лучших частей платоновских сочинений как изложение роста и распространения здравого смысла — общего, устоявшегося этического и социального чувства в сообществе: чувства, которое изначально не было продиктовано никаким научным или художественным законодателем, не олицетворено ни в какой особой гильдии ремесленников, отделенной от остального сообщества, не внушено никакими формальными профессиональными учителями, не проверено анализом и не верифицировано сравнением с каким-либо объективным стандартом, но самозародившееся и самоутверждающееся, запечатленное, умноженное и поддерживаемое в обращении непреднамеренным сговором широкой 56 публики — вездесущим агентством царя Номоса и его многочисленных добровольцев.

55 Так Серран (ad 326 E), за которым последовали многие поздние критики: «Quæstio est, Virtusne doceri possit? Quod instituit demonstrare Sophista, sed ineptissimis argumentis et quæ contra seipsum faciant».

Мне это представляется противоположным истине. Но даже если бы это было правдой, никакой вины на Протагора пасть не могло бы. Мы были бы вправе лишь заключить, что в схему Платона здесь входило заставить его говорить чепуху.

56 Именно на это намекает платоновский Сократ в «Федоне» и других местах: «οἱ τὴν δημοτικὴν τε καὶ πολιτικὴν ἀρετὴν ἐπιτετηδευκότες, ἣν δὴ καλοῦσι σωφροσύνην τε καὶ δικαιοσύνηv, ἐξ ἔθους τε καὶ μελέτης γεγονυῖαν, ἄνευ φιλοσοφίας τε καὶ νοῦ». Федон, 82 B; сравните тот же диалог, 68 C; также «Государство», X, 619 C — «ἔθει ἄνευ φιλοσοφίας ἀρετῆς μετειληφότα».

Описание, данное г-ном Джеймсом Миллем (Fragment on Mackintosh, стр. 259-260) того, как устоявшаяся мораль общества передается и увековечивается, полностью совпадает с речью платоновского Протагора. Отрывок слишком длинный, чтобы его цитировать: я привожу здесь только заключительные слова, которые описывают δημοτικὴ ἀρετὴ ἄνευ φιλοσοφίας —

«Таким образом люди в социальном состоянии приобретают привычки морального действия и определенные связанные с этим чувства, прежде чем они становятся способны размышлять об основаниях, которые рекомендуют поступки либо к похвале, либо к порицанию. Почти на этой точке большинство из них и остается: продолжая совершать моральные поступки и воздерживаться от обратных, главным образом из привычек, которые они приобрели, и авторитета, на основании которого они изначально действовали: хотя невозможно, чтобы любой человек дожил до лет и благословения разума, не осознав, по крайней мере неясно и в общем виде, преимущество, которое человечество извлекает из того, что люди поступают друг с другом одним образом, а не другим».

Антитеза Протагора и Сократа. Следует ли уподоблять добродетель особому искусству.

Во многих платоновских диалогах Сократа заставляют останавливаться на том факте, что не существует признанных профессиональных учителей добродетели, и основывать на этом факте сомнение, действительно ли добродетель можно преподать. Но настоящий диалог — единственный, в котором этот факт объясняется, а сомнение формально разрешается. Нет ни специальных учителей, ни профессиональных учеников, ни определенных периодов обучения, ни четких уроков или стадий для приобретения добродетели, как это есть для конкретного искусства или ремесла: причина в том, что в этой области каждый человек должен по необходимости быть практиком, более или менее совершенным: каждый человек заинтересован в том, чтобы передать ее своему ближнему: следовательно, каждый человек постоянно является и учителем, и учеником. В этом заключается одно главное и реальное различие между добродетелью и специальными искусствами; ответ на взгляд, наиболее часто поддерживаемый платоновским Сократом, уподобляющим добродетель профессиональному ремеслу, которое должно иметь специальных учителей и особый сезон ученичества, если его вообще можно приобрести.

Речь критикуется некоторыми исследователями как многословная. Но мне она кажется полной содержания и аргументов, чрезвычайно свободной от излишней риторики. Басня, которой она открывается, конечно, представляет собой поэтическое украшение, свойственное такой манере изложения. Однако она вполне равна по ясности, а также по очарованию — по моему суждению, она даже превосходит любую другую басню у Платона.

Процедура Сократа в отношении речи Протагора — он хвалит ее как изложение и анализирует некоторые фундаментальные предположения.

Когда пространная речь, лекция или проповедь Протагора завершена, Сократ выражает свое глубокое восхищение ею и признает вывод — что добродетель можно преподать — сделанным настолько хорошо, насколько это возможно сделать любым непрерывным изложением. 57 На самом деле оратор сделал все, что мог бы сделать Перикл или лучший оратор собрания. Он привел длинную серию рассуждений в поддержку своего дела, не останавливаясь, чтобы выслушать сомнения оппонентов. Он триумфально плыл по течению общественного мнения, принимая все устоявшиеся верования — взывая к своим слушателям всеми теми знакомыми фразами, вокруг которых сгруппированы самые мощные ассоциации, — и принимая как должное, что справедливость, добродетель, добро, зло и т. д. являются известными, неоспоримыми, определенными данными, полностью понятыми и единодушно интерпретируемыми. Он показал, что сообщество прилагает большие усилия, как публично, так и частно, чтобы внушить и насадить добродетель: то есть то, во что они верят и что почитают как добродетель. Но обоснована ли их вера? Является ли то, что они почитают, действительно добродетелью? Знают ли они и их элегантный представитель Протагор, что такое добродетель? Если да, то откуда они это знают и могут ли они это объяснить?

57 Платон, Протагор, 328-329.

Совершенно иным является мнение основных платоновских комментаторов. Шлейермахер не позволяет причислять миф Протагора к платоновским мифам: он говорит, что он составлен в стиле Протагора и, возможно, скопирован с какого-то реального сочинения этого софиста. Он находит в нем лишь «grobmaterialistiche Denkungsart, die über die sinnliche Erfahrung nicht hinaus philosophirt» (Einleitung zum Protagoras, том I, стр. 233-234).

В том же духе Аст (Plat. Leb., стр. 71), который говорит нам, что то, что выражено в мифе, есть «вульгарное и низменное чувство и образ мыслей софиста: ибо он выводит все, как искусства, так и сам социальный союз, из человеческих нужд и необходимости». По-видимому, эти критики, когда они рассматривают это как доказательство низменности и вульгарности, забыли, что платоновский Сократ сам делает в «Государстве» в точности то же самое — выводя весь социальный союз из человеческих потребностей (Государство, II, 369 C).

К. Ф. Герман едва ли менее суров к речи Протагора (Gesch. und Syst. der Plat. Phil., стр. 460).

Что касается меня, то я придерживаюсь взгляда, совершенно противоположного этим ученым лицам. Я считаю эту речь одной из самых поразительных и поучительных частей платоновских сочинений: и если бы я мог поверить, что это сочинение самого Протагора, моя оценка его значительно возросла бы.

Штейнхарт выносит гораздо более рациональное и справедливое суждение, чем Аст и Шлейермахер, о речи Протагора (Einleitung zum Prot., стр. 422-423).

Одна из целей диалога. Противопоставить непрерывную речь коротким перекрестным вопросам и ответам.

Это тот пункт, на который Сократ теперь направляет свой эленхос: свой метод коротких вопросов и ответов. Мы видели, что может сделать длинная непрерывная речь: теперь мы должны увидеть, что может сделать короткий перекрестный допрос. Антитеза между ними — по крайней мере одна из главных целей Платона, если это не сама цель (как предполагает Шлейермахер) в этом памятном диалоге.

Вопросы Сократа — является ли добродетель единой и неделимой или состоит из разных частей? Являются ли части однородными или разнородными?

«После твоего пространного изложения, Протагор, — говорит Сократ, — у меня осталось лишь одно маленькое сомнение, которое ты легко объяснишь. 58 Ты несколько раз говорил о справедливости, умеренности, святости и т. д., как если бы они все, взятые вместе, составляли добродетель. Хочешь ли ты сказать, что добродетель — это Целое, и что эти три имени обозначают различные ее части? Или все три имени эквивалентны добродетели, разные имена для одного и того же?» Прот. — «Это имена, обозначающие различные части добродетели». Сокр. — «Похожи ли эти части на части лица — глаза, нос, рот, уши — каждая часть не только отлична от остальных, но и имеет свои особые свойства? Или они похожи на части золота, однородные друг с другом и с целым, различающиеся только величиной?» Прот. — «Первое». Сокр. — «Тогда одни люди могут обладать одной частью, другие — другой. Или необходимо, чтобы тот, кто обладает одной частью, обладал всеми?» Прот. — «Ни в коем случае не необходимо. Некоторые люди мужественны, но несправедливы: другие справедливы, но неразумны». Сокр. — «Мудрость и мужество, значит, обе они — части добродетели?» Прот. — «Это так. Мудрость — величайшая из частей: но ни одна из частей не является точным подобием другой: каждая из них имеет свое особое свойство». 59

58 Платон, Протагор, 328 E — 329 B. «πλὴν σμικρόν τί μοι ἐμποδών, ὃ δῆλον ὅτι Πρωταγόρας ῥᾳδίως ἐπεκδιδάξει.… σμικροῦ τινος ἐνδεής εἰμι πάντ’ ἔχειν, &c.»

59 Платон, Протагор, 329-330.

Является ли справедливость справедливой, а святость святой? Насколько справедливость похожа на святость? Сократ протестует против ответа «Если хочешь».

Сокр. — «Теперь давай исследуем, что за вещь каждая из этих частей. Скажи мне — является ли справедливость чем-то или ничем? Я думаю, что это нечто: ты того же мнения? 60 Прот. — «Да». Сокр. — «Теперь эта вещь, которую ты называешь справедливостью: является ли она сама справедливой или несправедливой? Я бы сказал, что она справедлива: что скажешь ты? 61 Прот. — «Я тоже так думаю». Сокр. — «Святость также есть нечто: является ли вещь, называемая святостью, сама святой или нечестивой? Что касается меня, если бы кто-то задал мне этот вопрос, я бы ответил — Конечно, является: ничто другое не может быть святым, если сама святость не свята. Ты сказал бы то же самое?» Прот. — «Безусловно». Сокр. — «Справедливость признана справедливой, а святость — святой, не думаешь ли ты, что справедливость также свята, а святость — справедлива? Если так, как ты можешь примирить это со своим прежним заявлением, что ни одна из частей добродетели не похожа на любую другую часть?» Прот. — «Я не совсем признаю, что справедливость свята, а святость справедлива. Но дело маловажное: если хочешь, пусть обе они останутся как признанные». Сокр. — «Не так: 62 я не хочу, чтобы дебаты превращались в «Если хочешь»: ты и я — участники дебатов, и мы лучше определим дебаты без «если»». Прот. — «Я говорю тогда, что справедливость и святость действительно, в некотором роде, похожи друг на друга; так же есть точка аналогии между белым и черным, 63 твердым и мягким, и между многими другими вещами, которые никто не назвал бы похожими в целом». Сокр. — «Думаешь ли ты тогда, что справедливость и святость имеют лишь малую точку аналогии между собой?» Прот. — «Не совсем так: но я не согласен с тобой, когда ты заявляешь, что одна похожа на другую». Сокр. — «Ну тогда! Поскольку ты, кажется, с некоторым отвращением следуешь этой линии аргументации, давай перейдем к другой». 64

60 Платон, Протагор, 330 B. «κοινῇ σκεψώμεθα ποῖόν τι αὐτῶν ἐστιν ἕκαστον. πρῶτον μὲν τὸ τοιόνδε· ἡ δικαιοσύνη πρᾶγμά τί ἐστιν; ἢ οὐδὲν πρᾶγμα; ἐμοὶ μὲν γὰρ δοκεῖ· τί δὲ σοί;»

61 Платон, Протагор, 330 C. «τοῦτο τὸ πρᾶγμα ὅ ὠνομάσατε ἄρτι, ἡ δικαιοσύνη, αὐτὸ τοῦτο δίκαιόν ἐστιν ἢ ἄδικον;»

62 Платон, Протагор, 331 C. «εἰ γὰρ βούλει, ἔστω ἡμῖν καὶ δικαιοσύνη ὅσιον καὶ ὁσιότης δίκαιον. Μή μοι, ἧν δ’ ἐγώ· οὐδὲν γὰρ δέομαι τὸ “εί βούλει” τοῦτο καὶ “εἰ σοι δοκεῖ” ἐλέγχεσθαι, ἀλλ’ ἐμέ τε καὶ σέ».

Этот отрывок, по-видимому, призван проиллюстрировать безразличие Протагора к диалектическим формам и строгой точности дискуссии. Акрибология Сократа и Платона была не только незнакома, но даже неприятна риторам и практическим людям. Протагор представлен как человек, считающий различия, проводимые Сократом, слишком тонкими, не стоящими внимания. Многие современники обоих разделяли это мнение. Одна из целей нашего диалога — вывести такие антитезы на свет.

63 Plat. Prot. p. 331 D.

64 Plat. Prot. p. 332 A.

Разум и умеренность идентичны, потому что они имеют одну и ту же противоположность.

Затем Сократ пытается показать, что разум и умеренность идентичны друг другу (σοφία и σωφροσύνη). Доказательство, которое он приводит, извлеченное с помощью нескольких вопросов, заключается в том, что и то, и другое являются противоположностями глупости (ἀφροσύνη), и что, как общее правило, ничто не может иметь более одной единственной противоположности. 65

65 Plat. Protag. p. 332.

Недостаточные причины, приведенные Сократом. Он редко заботится о различении разных значений одного и того же термина.

Сократу, таким образом, кажется, что он добился большого прогресса в доказательстве того, что все имена различных добродетелей являются именами одной и той же вещи. Умеренность и разум показаны как одно и то же: справедливость и святость ранее были показаны как почти одно и то же: 66 хотя мы должны помнить, что этот последний пункт не был признан Протагором. Однако следует признать, что ни то, ни другое не доказано какими-либо убедительными доводами. Устанавливая максиму — что ничто не может иметь более одной единственной противоположности, — Платон, по-видимому, забыл, что один и тот же термин может использоваться в двух разных смыслах. Поскольку термин «глупость» (ἀφροσύνη) используется иногда для обозначения противоположности умеренности (σωφροσύνη), иногда — противоположности разума (σοφία), из этого не следует, что умеренность и разум — одно и то же. 67 Он также не предоставляет более удовлетворительного доказательства другого пункта, а именно: что святость и справедливость — одно и то же или максимально похожи. Промежуточное положение, которое принимается для формирования доказательства, а именно: что святость свята, а справедливость справедлива, — является либо тавтологичным, либо бессмысленным и не может служить реальным доказательством чего-либо. Оно действительно настолько тщетно, что если бы оно было найдено в устах Протагора, а не Сократа, комментаторы, вероятно, привели бы его как иллюстрацию тщетности софистов. Поэтому до сих пор мало что было сделано для прояснения важного вопроса, к которому обращается Сократ: какова степень аналогии между различными добродетелями? Являются ли они в основе своей одной и той же вещью под разными именами? В чем состоит аналогия или тождество?

66 Платон, Протагор, 338 B. «σχέδον τι ταὐτὸν ὄν».

67 Аристотель, вероятно, избежал бы такой ошибки, как эта. Один важный момент (как я уже отмечал, том II, стр. 170), в котором он превосходит Платона, заключается в том, что он гораздо более осторожен в различении разных значений одного и того же слова — τὰ πολλαχῶς λεγόμενα. Платон редко утруждает себя замечанием таких различий и, по-видимому, вообще не осознает их. Он постоянно высмеивает Продика, который пытался различать слова, кажущиеся синонимами.

Протагор озадачен и начинает раздражаться.

Но хотя мало прогресса было сделано в определении вопроса, поднятого Сократом, было сделано достаточно, чтобы смутить и уязвить Протагора. Общая направленность диалога состоит в том, чтобы изобразить этого человека, столь красноречивого в популярном и непрерывном изложении, лишенным аналитической остроты, необходимой для того, чтобы выдержать перекрестный допрос, и готовности иметь дело с новыми аспектами дела по тем самым предметам, которые составляют тему его красноречия. Он обнаруживает, что его приводят серией коротких вопросов к выводу, который — доказан он убедительно или нет — доказан способом, обязательным для него, поскольку он признал все предшествующие посылки. Он становится недоволен собой, отвечает с возрастающей неохотой 68 и, наконец, настолько провоцируется, что выходит за пределы, наложенные на отвечающего.

68 Plato, Protag. pp. 333 B, 335 A.

Сократ давит на Протагора дальше. Его цель — проверить мнения, а не личности. Протагор отвечает с сердитой многословностью.

Тем временем Сократ продолжает свой допрос с намерением доказать, что справедливость (δικαιοσύνη) и умеренность (σωφροσύνη) идентичны. «Поступает ли человек, который действует несправедливо, с умеренностью?» — «Я бы устыдился, — отвечает Протагор, — отвечать утвердительно, хотя многие люди так говорят». Сокр. — «Мне безразлично, думаешь ли ты сам так или нет, лишь бы ты согласился дать ответ. Что я главным образом исследую, так это само мнение: хотя, возможно, как следствие, и я, вопрошающий, и отвечающий вместе со мной подвергаемся исследованию в одно и то же время. 69 Ты отвечаешь тогда (хотя и не принимая этого мнения), что люди, которые действуют несправедливо, иногда ведут себя с умеренностью или с разумом: то есть, что они следуют мудрой политике, совершая несправедливость». Прот. — «Пусть будет так». Сокр. — «Ты признаешь также, что существуют определенные вещи, называемые хорошими вещами. Являются ли хорошими те вещи, которые полезны для человечества?» Прот. — «Клянусь Зевсом, я называю некоторые вещи хорошими, даже если они не полезны для людей (отвечает Протагор с возрастающей желчностью). 70 Сокр. — «Имеешь ли ты в виду те вещи, которые не полезны ни одному человеку, или те, которые не полезны ни одному существу вообще? Называешь ли ты эти последние хорошими тоже?» Прот. — «Вовсе нет: но есть много вещей, полезных для людей, но бесполезных или вредных для разных животных. Добро имеет характер чрезвычайно разнообразный и разнородный». 71