««Пенсильванские голландцы» и другие очерки»

Какое обеспечение есть у шахтера на времена, когда он без работы?

Я могла бы ответить на манер другого — кредит, кредит, кредит. Шахтеру платят ежемесячно, но мелкими компаниями не всегда так часто. Если бы он мог однажды пережить первый месяц и перейти на систему наличных, он мог бы получить денежную выгоду от изменения, но он кажется привязанным к кредитной системе. Если бы какой-нибудь торговец объявил, что будет продавать товары за наличные на двадцать процентов дешевле, мне говорят, что другие владельцы магазинов направили бы свое влияние против него, а также что несколько магазинов за наличные были опробованы в Скрантоне, которые не преуспели в долгосрочной перспективе. Одним из главных положений против несчастья является Благотворительное общество. Шахтеры, однако, не часто вступают в масоны. Многие валлийцы принадлежат к следующим обществам: Одд-Феллоуз, Лесники (тайное общество иностранного происхождения), Ивориты (названные в честь Ивора Хаэля, валлийского основателя), Красные люди и «Филантропический институт». Есть другие общества, ирландские и немецкие. Что касается шахтера, который не принадлежит ни к одному из них и у которого нет других средств, если он сталкивается с серьезным несчастным случаем или затяжной болезнью, он должен идти в богадельню; но если я могу верить авторитетному источнику, он очень редко туда попадает.

Отец — говорит: «Нам едва ли нужно использовать слово «богадельня» здесь, ибо я никогда не знал шахтера, который бы туда попал. Ирландцы испытывают ужас перед ней; но иногда какой-нибудь пожилой, зависимый человек идет туда. Закон здесь запрещает внедомашнюю поддержку для бедных». Молодой адвокат говорит: «Ни один валлийский шахтер никогда не идет в богадельню. У него есть сын или дочь, брат или сестра, племянник или племянница, которые не доверят его холодным благотворительностям публики. Если его жена трудолюбива, она и дети могут позаботиться о нем». Мистер Л— говорит: «Очень редко шахтер попадает в богадельню, если только он не пьяница; ибо если он трезв, его товарищи по работе в шахте, в случае несчастного случая или долгой болезни, делают сбор для него». А доктор Х— говорит: «Более добрых людей никогда не ходило по земле. Когда один из них сталкивается с несчастным случаем в шахте, мужчины опускают свои руки и собирают небольшой кошелек для него. Они разделят свой последний доллар с раненым товарищем. Ирландцы распространяют свою заботу на вдову своего несчастного компаньона, которую они часто устраивают в маленьком салуне, где она продает конфеты, арахис и различные напитки». Однако с тех пор, как благотворительные общества стали популярными, нет такой большой необходимости прибегать к помощи по подписке.

Когда ирландца призывают застраховать свою жизнь, ответ почти неизменно таков: «Зачем мне страховать свою жизнь для жены? Когда я умру, я не хочу, чтобы другой мужчина тратил мои деньги».

В эти скучные времена, когда так много людей были без работы, я часто видела игру в квойты, которая, казалось, была любимым развлечением; некоторые прыгают, а некоторые играют в шарики с мальчиками; но ни мужчины, ни мальчики не тратят свое время на игры. Некоторые работают на фермеров, некоторые собирают ягоды, некоторые «суетятся вокруг своих садов», или один, возможно, имеет больную жену и останется дома и поможет. Молодой корнуоллец, которого я встретила, собирался возить камень, чтобы построить пристройку к своему дому. Я посетила молодого шотландца, мастера, который занимался другим образом. Посреди его гостиной стоял геодезический компас на высоком штативе, а на столе лежала книга — «Разговор о шахтах» Уильяма Хоптона: Манчестер и Лондон. Я сказала ему, что он находится в другом положении, чем другие шахтеры, потому что он интересуется книгами и может учиться в свободное время, как сейчас. Он ответил, что это вина других, если они не хотят читать и учиться; он никогда не слышал ни о ком в любой профессии, кто мог бы сказать, что стал совершенным, и в его собственном случае, чем больше он узнавал, тем больше находил, что есть чему учиться.

Среди валлийцев, однако, я узнаю, что существует значительная культура, помимо той, о которой я уже говорила. В валлийской баптистской церкви в Гайд-парке общество встречается раз в неделю для чтения и дебатов. Они читают Библию и обсуждают ее историю и географию, в течение шести месяцев читая Ветхий Завет, а в течение шести — Новый. При чтении Книги Самуила возник вопрос: «Подняла ли ведьма из Эндора Самуила из мертвых?» После некоторого обсуждения дебаты заняли слишком много времени, и вопрос был передан спорщикам, по двое с каждой стороны. Вопрос поднял спиритизм, в который очень немногие валлийцы верят, но они любят обсуждать темы, представляющие общий интерес. После вечерних дебатов председатель поставил вопрос, и было решено, что Самуил не был поднят. С этим решением проповедник не согласен.

Около шести лет назад то же общество спорило о вопросе, был ли мир создан за шесть дней, и решило, что дни не были периодами по двадцать четыре часа. После решения у них была лекция по геологии от бывшего проповедника, в которой он придерживался того же мнения.

Валлийцы, без сектантского различия, поддерживают Философское общество в Гайд-парке, его заседания ведутся на валлийском языке, а его собрания проводятся каждую субботу в течение восьми месяцев в году. Добровольными взносами они создают бесплатную библиотеку. Некоторые из валлийских шахтеров также имеют значительные частные библиотеки, по триста томов и более.

Шахтеры в этом регионе в целом миролюбивы. Порядок поддерживается в шахтах очень строгими правилами. Если один человек ударит другого, он немедленно увольняется. Если один оскорбит другого, последний должен жаловаться мастеру, который действует как мировой судья, и сообщает о трудных случаях главному суперинтенданту. Правильно говоря, однако, в шахте есть два мастера, один сверху и один снизу. В среднем на каждой шахте занято около ста пятидесяти рабочих.

Даже в праздные времена очень мало беспорядочного поведения. «Мужчины, — говорит Р—, — иногда напиваются, двое или трое из них, но что касается больших драк, этого нет. Во время великой приостановки были угрозы сжечь некоторые здания, принадлежащие Угольно-железной компании Лакаванна, и я пошел охранять одно из них; но мы никого не видели».

К этому общему хорошему порядку, однако, кажется, есть заметное исключение. Однажды вечером моя хозяйка послала своего сына проводить меня с фонарем, так как лампы вдоль главной улицы были «разбиты». Они были разбиты, по-видимому, некоторое время назад. Я спросила мальчика, почему не было предложено вознаграждение за обнаружение людей, которые это сделали. «О, — сказал он, — Молли Магуайры убьют людей!»

Молли Магуайры — это «Древний орден гибернийцев», о делах которых в угольных регионах рассказывали ужасные истории. Хотя, когда я была в Скрантоне, говорили, что священники распустили общество, тем не менее я видела в одно воскресенье членов «древнего ордена» в красивых зеленых и белых или серебряных регалиях, которые, казалось, были готовы принять участие, вместе со многими другими людьми, в закладке краеугольного камня церкви недалеко от Скрантона. Отсюда я сделала вывод, что духовенство не распустило общество, но, возможно, обязало их отказаться от своего обещания секретности. После того как я покинула Скрантон, однако, в том регионе был убит человек, в убийстве которого, как я понимаю, подозревали Молли Магуайров. Но настолько велик был в одно время страх людей в целом перед Молли, что двести или более револьверов были проданы за один день.

Остается рассмотреть предмет более общего общественного интереса, чем, возможно, любой другой, в котором участвует шахтер, а именно забастовки. «Приостановка» — это благородное название среди мужчин. В 1870 году здесь произошла великая забастовка, которая в конечном итоге вовлекла не только весь антрацитовый, но и часть битуминозного региона Пенсильвании, которая длилась около шести месяцев, доведя уголь до огромной цены на рынке и серьезно затруднив бизнес, и которая заслуживает названия великой приостановки. Чтобы сделать дело совершенно ясным, стоит вернуться к началу нашей гражданской войны в 1861 году.

Стандартная цена, выплачиваемая шахтеру в июле 1874 года, составляла девяносто три цента за вагонетку. По этой ставке он мог заработать около трех долларов пятидесяти центов в день для себя и заплатить своему помощнику или рабочему около двух долларов тридцати пяти центов. Но до начала восстания цена добычи была такой низкой, как сорок пять центов за вагонетку, или менее половины цены в 1874 году.

Во время войны спрос на железо, и, следовательно, на уголь, был настолько велик, что цены к 1864 году поднялись до одного доллара шестидесяти восьми центов за вагонетку, не очень далеко от двойной нынешней цены, но выплачиваемой, как помнится, в сильно обесцененных бумажных деньгах. Несмотря на этот факт, это было время расцвета шахтеров. Мне говорили, что многие зарабатывали от ста пятидесяти до пятисот долларов в месяц, и что некоторые из них покупали дома, а позже увеличивали свою земельную собственность.

То, каким образом было достигнуто это значительное повышение заработной платы, заслуживает особого внимания. Профсоюз горняков, или Ассоциация взаимопомощи рабочих — W. B. A. — зародился здесь во время войны среди служащих трех крупных горнодобывающих компаний: «Делавэр, Лакаванна энд Вестерн Рейлроуд Компани», «Делавэр энд Хадсон Кэнал Компани» и «Пенсильвания Коул Компани». В то время, когда была организована W. B. A., цены на уголь росли, но компании не повышали заработную плату рабочим. Горняки считали, что имеют право на долю — десятую или двенадцатую часть от возросшей цены, — но не получали ее до тех пор, пока не созвали съезд. Насколько я понимаю, организация была устроена так: рабочие каждой шахты формировали отделение W. B. A., и каждое отделение имело право направить двух делегатов на местные съезды, а те, в свою очередь, назначали делегатов на общий съезд, когда таковой проводился.

Чтобы добиться повышения заработной платы, рабочие на своих съездах назначали комитеты, которые должны были обратиться к генеральному агенту каждой компании с одинаковыми требованиями в один и тот же день, и это всегда удовлетворялось, пока цена, как я уже упоминала, в 1864 году не поднялась до одного доллара шестидесяти восьми центов, своего наивысшего уровня. В сентябре того же года, когда война близилась к концу, а цена на уголь начала снижаться, заработная плата горняков была сокращена на восемь с половиной процентов, что не вызвало никаких волнений. К июлю 1865 года постепенные сокращения снизили заработную плату с одного доллара шестидесяти восьми центов до одного доллара девяти центов за вагонетку. На фоне этого снижения в регионе Скрантона и Уилкс-Барре началась забастовка горняков.

В мае того же года в Скрантоне был созван съезд для принятия мер в связи с падением заработной платы. Многие были против забастовки. Но в июле был созван еще один съезд, и 15-го числа рабочие трех крупных компаний начали забастовку от Уилкс-Барре до Карбондейла и «оставались вне работы» одиннадцать недель. Компании не повысили заработную плату до того, как они возобновили работу, но они приступили к ней снова с пониманием того, что оплата будет увеличена, и через несколько дней было сделано повышение на пять центов за вагонетку, что довело цену до одного доллара четырнадцати центов.

После этого рабочие сохраняли спокойствие более трех лет, но по мере снижения заработной платы к январю 1869 года среди горняков возникло сильное недовольство. Однако никаких выступлений не было до апреля, когда рабочие двух крупнейших горнодобывающих компаний приостановили работу. Эти компании, «Делавэр, Лакаванна энд Вестерн» и «Делавэр энд Хадсон», при полной загрузке отправляли в то время на рынок сто восемнадцать тысяч тонн угля еженедельно. Уход с рынка такой массы, конечно, должен был повлиять на цену, и «Пенсильвания Коул Компани» (третья по величине здесь, нанимающая около одной шестой части рабочих) выиграла от ухода других компаний и, фигурально выражаясь, ковала железо, пока горячо. Профсоюз горняков, должно быть, был тогда не силен, иначе рабочие этой компании не работали бы, пока другие бастовали. Отмечалось, что пока цены продолжали расти, горняки были довольны профсоюзом, но когда заработная плата начала падать, их интерес к нему тоже угас. Как бы то ни было, «Пенсильвания Коул Компани» во время забастовки 1869 года продолжала работать и повышала заработную плату рабочим примерно раз в месяц, пока она не достигла одного доллара тридцати одного цента за вагонетку.

Две другие компании, вероятно, устали — если можно сказать, что корпорации устают — наблюдать, как «Пенсильвания Коул Компани» ведет дела таким образом, и, по-видимому, агенты работодателей намекнули бастующим рабочим, что те не обращались к компаниям с организованным заявлением, чтобы сообщить о своих пожеланиях. В конце концов комитеты от рабочих обратились к агентам компаний и предложили выйти на работу по той ставке, по которой работали другие. На это агенты ответили: «Мы всегда готовы платить то, что платят наши соседи», — и рабочие вышли на работу за один доллар тридцать один цент. Это была не затянувшаяся забастовка, и рабочие успешно добились почти всего, чего требовали.

Эти хорошие цены сохранялись более года, отчасти, по-видимому, по необъяснимой для меня причине, а отчасти потому, что цена, по которой рабочие вышли на работу, хотя и была высокой, на самом деле была не такой высокой, как компании могли тогда позволить себе платить, настолько сильно сократились запасы угля и выросла рыночная цена.

Заработная плата оставалась на уровне одного доллара тридцати одного цента, когда в ноябре 1870 года три компании совместно уведомили рабочих, что через месяц произойдет снижение до восьмидесяти шести центов. Это падение было огромным — более тридцати процентов, — и новость поразила горняков как удар грома. Для работодателей было бы гораздо более разумной политикой снижать цену постепенно, по мере падения цен на уголь на рынке.

Такое положение дел может указывать на то, что между горняками и корпорациями нет особого взаимопонимания, и мне говорят, что рабочие чувствуют горечь по отношению к своим работодателям из-за того, что те проявляют так мало уважения к их человеческому достоинству, не желая с ними советоваться. Это болезненные вопросы для некоторых в районе Скрантона. Вы обнаружите, что мастера не очень стремятся говорить о них, но вы сможете добиться от некоторых признания, что рабочие чувствуют, что их интересы расходятся с интересами работодателей.

Когда настал конец месяца, отведенного на уведомление, рабочие отказались принять предложенную сумму и приостановили работу. Они настаивали на том, что вопрос о заработной плате должен определяться по скользящей шкале, привязанной к рыночной цене на уголь, и это они называли базисом. Они также хотели иметь агента для проверки бухгалтерских книг компаний, чтобы увидеть, каковы их реальные прибыли. Первое требование настолько разумно, что трудно понять, почему оно должно быть отклонено, и в округе Скулкилл оно удовлетворяется.

Эта скользящая шкала, или базис, стала боевым кличем во время последовавшего долгого и тяжелого конфликта. И они придерживались этого, пока их не довели до голода.

Со своей стороны, компании считали, что забастовки случаются слишком часто (интервал составлял около шестнадцати или восемнадцати месяцев); и теперь, как мы уже сказали, три компании объединились.

Однако не все горняки были за приостановку работы. Некоторые из ведущих валлийцев предпочли бы пойти на компромисс, предложив продолжить работу при снижении зарплаты, меньшем, чем требовали компании, но их пересилили другие, которые вели себя очень агрессивно на собраниях W. B. A., выкрикивая: «Бастовать! Бастовать!», пока, как мне сказали, противостоять им не стало стоить человеку жизни. Так что миролюбивые или консервативные валлийцы были переголосованы более безрассудными представителями своей нации и остальными. Но, однажды ввязавшись, валлийцы оказались самыми решительными, не желая уступать, пока чего-то не добьются. Один говорит: «Я верю, что они продержались бы до сегодняшнего дня», а другой: «Я верю, что они эмигрировали бы: они серьезно говорили о том, чтобы уехать на Запад группами». Так случилось, если это можно назвать случайностью, что единственная кровь, пролитая в этой борьбе, была кровью двух валлийцев.

Профсоюз горняков не ожидал, что компании продержатся так долго, как они это сделали; но они, по-видимому, были крепко сплочены, как и рабочие, и на их стороне была сила капитала. «Это было похоже на большую войну, — говорит один знакомый, — шестимесячную войну».

Автору, однако, кажется, что в этом состязании люди боролись против судьбы; ибо по мере того, как бумажные деньги росли в цене и приближались к золоту, как общее правило, должна была снижаться цена на все, что оплачивалось этими бумажными деньгами, включая заработную плату, цену труда.

Похоже, что людей не довели до буквального голода; ибо один заинтересованный человек говорит: «Я не слышал, чтобы кто-то из горняков страдал от нехватки продовольствия, хотя некоторые из них были в довольно тяжелом положении. Лавочники встали на сторону горняков, потому что это было в их интересах. Чем больше платили горняку, тем больше он тратил в магазинах».

Конечно, должно было наступить время, когда торговцы больше не могли предоставлять кредит, и мы легко делаем вывод, что этот момент должен был быть близок или полностью достигнут, когда люди бастовали уже около шести месяцев.

В этот период семьи, конечно, были сильно ограничены. Они, вероятно, могли обходиться без новой одежды или почти без нее; а лавочники доверяли им муку, чай, сахар, табак и другие мелкие предметы первой необходимости. Те, у кого были участки, могли выращивать картофель, капусту и т. д., но некоторые из них глубоко погрязли в долгах.

Однако времена были настолько хорошими, что, вероятно, по крайней мере половина рабочих имела средства, чтобы продержаться некоторое время, и они хватались за любую работу, которую могли найти где угодно. Поскольку забастовка началась в декабре, объем работы должен был быть небольшим. Если бы другие антрацитовые регионы не были вовлечены, их товарищи могли бы прислать им средства или дать долю работы; но это было невозможно. Фонды Профсоюза горняков, W. B. A., были очень малы. Они не могли поддержать людей в такое время. Не поддерживала их и общественность. Говорит один друг: «Ни один горняк в этом регионе не попал в богадельню, и я не верю, что кто-то обращался к комиссарам по делам бедных за внешней помощью. Они бы и не подумали о таком, ибо верили, что симпатии комиссаров на стороне их работодателей».

Примерно раз в месяц комитет навещал мистера —, агента компании — (и, несомненно, агентов других компаний тоже) и спрашивал, предоставит ли компания им базис на прежних ценах, но они ничего не добились.

Ирландцы были беднее, и они быстрее были готовы уступить. В конце концов, один джентльмен из Скрантона убедил тридцать человек «выйти из профсоюза» и пойти работать на шахту, принадлежащую компании, меньшей, чем три упомянутые. Эти люди были почти полностью ирландцами. Они ходили на работу ежедневно около семи утра, возвращаясь около пяти вечера, нося оружие, в сопровождении солдат и под предводительством своего работодателя.

Когда среди горняков распространялся слух, что группа людей вышла на работу в определенном месте, горняки собирались по пути, чтобы посмотреть, кто это, и наблюдающая толпа пополнялась мальчишками, а возможно, и женщинами. Когда появлялись люди, которые уступили, среди зрителей поднимался крик: «Вот идут штрейкбрехеры!» — то есть перебежчики или предатели. Однажды вечером, когда эти люди возвращались таким образом по улице в Гайд-парке, говорят, что мальчик на улице бросил камень. Один из атакованных людей обернулся и, выстрелив из мушкета, прострелил двумя пулями одного и того же заряда двух человек, убив их на месте.

По крайней мере один из этих людей был горняком и был или был ранее методистским местным проповедником; другой шел за лекарством для больного ребенка. Оба были валлийцами. Сразу же возникло огромное волнение. Пока человека, сделавшего выстрел, вели к мировым судьям, кто-то закричал: «Убейте его!», но другие отмахнулись, говоря: «Пусть закон свершит над ним правосудие».

Мировой судья, валлиец, отправил его в тюрьму в Уилкс-Барре, откуда он был освобожден под залог, а когда предстал перед судом, его защищали компании, он был оправдан и сейчас мирно живет в окрестностях. Я рассказываю эту историю так, как она была рассказана мне.

Так люди сдались. Эта кровавая сцена и последовавшие за ней похороны, вероятно, сломили отважный дух валлийцев. Они сдались и вышли на работу во второй половине мая, не дотянув до шести месяцев с начала конфликта. Они начали с восьмидесяти шести центов, цены, которую установили компании; но 1 июня их оплата была повышена до девяноста трех центов.

Можно ли предотвратить забастовки? Разговаривая с горняком о великой приостановке работы, я спросила, не было бы лучше для компании и рабочих встретиться и уладить эти вопросы.

«Это невозможно сделать», — ответил он. У горняков, похоже, нет никакого желания покупать акции компаний. Не из страха ли, как сказала жена горняка, что «большие рыбы съедят маленьких рыб»?

Но если горняк не сотрудничает таким образом со своими работодателями, или так, как самый бедный матрос на китобойном судне когда-то сотрудничал с владельцами, принцип акционерного общества им не чужд. Умный человек, бывший горняк, говорит мне, что все рабочие сейчас стремятся создавать кооперативные ассоциации с целью ведения горнодобывающих и металлургических работ самостоятельно. Есть металлургические заводы, работающие по этой системе, сказал он, в Данвилле, и ряд печей и прокатных станов в Огайо. Они работают по тому же плану, что и знаменитые предприятия в Рочдейле, Англия, которые успешно действуют уже много лет.

Есть также кооперативный магазин в Гайд-парке, Скрантон. Этот магазин работает уже несколько лет и выплачивает акционерам от двенадцати до пятнадцати процентов на акции и покупки. Большинство акционеров — валлийцы, и почти все они горняки.

ИРЛАНДСКИЕ ФЕРМЕРЫ.

В 1881 году я провела четыре недели в Ирландии, главным образом на юге, в графстве Корк. Желая узнать положение фермера, который сам идет за плугом, я наводила справки среди различных слоев населения. Я четыре дня жила у фермера и примерно столько же в замке; на юго-западе я беседовала с гражданином, который подвергся бойкоту; путешествуя в третьем классе на железных дорогах, я разговаривала с другими пассажирами; в Дублине — с соседями по пансиону; в Лондоне — с видным ирландским политиком. Об этих интервью я делала заметки, так что мне не приходится полагаться только на память в своем простом рассказе. Я стараюсь приводить разговоры, но должна позволить читателю самому делать выводы.

Много лет я знала фермеров, живущих в достатке и накапливающих имущество трудом собственных рук на собственной земле. Таковы фермеры-квакеры в округе Честер и «пенсильванские немцы» в Ланкастере. В Ирландии я хотела посетить подобный класс. Но я не нашла никого, кто владел бы землей, которую пашет, или пахал бы то, чем владеет.

В Филадельфии люди, знающие Ирландию, уверяли меня, что я не смогу найти дом работающего фермера, в котором я захотела бы жить. Это обескуражило меня, но благодаря рекомендациям двух или трех молодых женщин, находящихся на домашней службе, я получила хороший доступ в эту среду. Одна дала мне письмо к своему исповеднику в Корке, которого мы назовем «преподобным Лоуренсом О'Бирном». Я нашла его умным и добродушным; на вид довольно высоким и худым, но с румянцем на щеках. Он затруднился порекомендовать мне дом какого-либо работающего фермера, сказав, что мне придется питаться картофелем и снятым молоком; но я подумала, что смогу прожить так несколько дней, если эти люди живут так всю жизнь.

В дальнейшем разговоре мистер О'Бирн сетовал на деградацию, вызванную спиртным, и заявил, что большую часть ирландского народа невозможно побудить проявить какой-либо интерес к лекториям или интеллектуальной культуре.

Примерно так он описал мне цели фермеров в нынешнем движении. Прошло пятьдесят лет или более с тех пор, как Гриффит, агент английского правительства, провел оценку ирландских земель. С тех пор арендная плата в некоторых случаях выросла на сто процентов, и Земельная лига пытается снизить ее до оценки Гриффита.

Когда арендаторов выселяют, другим запрещают брать землю по требуемой цене, а выселенных поддерживают взносами в Земельную лигу. Я сама называю это сельскохозяйственной забастовкой.

Мистер О'Бирн говорит, что существует большая конкуренция в аренде ферм, так как никакой другой бизнес людям недоступен. Это подтверждает мнение издателя из Филадельфии, который приписывал состояние ирландских дел отсутствию мануфактур.

Мистер О'Бирн любезно навел справки для меня, и я нашла фермера, готового взять постояльца. Чтобы увидеть его, я поехала по железной дороге до определенной станции. Рядом я вошла в скромное жилище, где человек работал по своей специальности, будучи к тому же мелким государственным чиновником. Он приятно говорил об ирландских делах и сказал, что некоторые лендлорды предоставили снижение арендной платы на двадцать пять процентов. Я повторила то, что сказал редактор в Нью-Йорке о нынешнем состоянии ирландских дел — что плохие урожаи, конкуренция американской говядины и баранины и, как следствие, снижение стоимости недвижимости сделали фермеров неспособными платить арендную плату.

Ирландец признал, что американское мясо намного дешевле их собственного, но сказал, что это не привело к снижению цены на их собственное. Он сказал, что четыре или пять лендлордов и агентов были убиты; при этом присутствовавшая женщина улыбнулась, а мужчина добавил, что жаль, что их было не больше. Это было единственное кровожадное замечание, которое я слышала от бедного ирландца.

На железнодорожной станции поезд с запада опаздывал, и агент подозревал беспорядки. Когда он пришел, он был в основном заполнен солдатами, которые просили воды, но не сообщали о непосредственных беспорядках. На этой станции меня встретили фермер и его жена, у которых я должна была остановиться, и отвезли домой на своей телеге. Я называю его Морис Коллинз. Он был не очень беден для ирландского земледельца. Его, несомненно, считали довольно удачливым, так как он владел лошадью и телегой, даже если у телеги не было кузова и сидений, а была просто платформа или рама. На ней лежал большой мешок кукурузной муки, на котором сидели миссис Коллинз и я. Я удерживала равновесие на спуске, обхватив одной рукой ее талию, в то время как моя правая рука сжимала выступ телеги. Я выразила удивление количеством разрушенных и заброшенных жилищ, ибо мы находились в десяти милях от одного из крупнейших городов Ирландии. Коллинз сказал, что фермы, когда-то отдельные, были объединены. Когда население страны падает на тридцать семь процентов примерно за тридцать четыре года, или с восьми миллионов до пяти, неудивительно, что встречаются заброшенные дома, если они построены, как эти, из камня. Жилища из глины и соломы сносятся легче. Дом Коллинза стоял на довольно бесплодном холме. Чтобы добраться до него, мы поднялись над более низкой и плодородной землей. По нашему прибытии вынесли стул, чтобы мы могли сойти с телеги. При входе в дом за нами последовал молодой человек, который пошатывался под тяжестью большого пятибушельного мешка, на котором мы сидели в повозке.

В семье было двенадцать человек — шесть мальчиков, одна девушка дома и одна в отъезде, старая тетя и служанка. В гостиной был неровный земляной пол. У входной двери стояла бочка для помоев. Слева стоял буфет с посудой, а за ним — выкрашенный в красный цвет двухэтажный курятник. Курица с цыплятами занимала нижний этаж, а наседка — верхний. Вторая дверь выходила напротив входной. Она обычно стояла открытой, открывая вид на маленький грязный двор. На той же стороне комнаты стояла большая деревянная скамья или кушетка. За ней, на низком сиденье, сидела маленькая белокурая, слабовидящая старушка, тетя. Она сидела у небольшого огня в очаге, держа ребенка. Левой рукой она вращала рукоятку колеса, которое с помощью какого-то невидимого механизма создавало подземную тягу для раздувания огня. Огонь был в основном угольным. Он не соответствовал размеру камина, который занимал большую часть третьей стороны комнаты. Я видела, как девушка повесила над огнем большую голландскую печь, называемую здесь «бастибл». Это был круглый железный сосуд с крышкой. На его крышке она развела огонь из дрока и повесила бастибл, чтобы испечь большой пирог внутри, сделанный из муки неполного помола, кислого молока и соды.

С наступлением темноты босоногие малыши собрались у огня, хотя был июнь месяц. Младенцем на руках был Тим, трехлетней Норой, а пятилетним, в брюках, поверх которых был надет красный шерстяной халат и синий фартук, был Деннис. В одном конце длинного камина стояла тяжелая колыбель. Крутая лестница, почти как приставная с перилами, вела в комнаты наверху, ибо этот дом, крытый шифером, а не соломой, имел чердак с дощатым полом. В сырую погоду неровные земляные полы становятся неудобными. Вода собирается в маленькие лужи. Дверь в мою комнату была у подножия лестницы. На первом этаже было всего две комнаты.

Четвертая сторона комнаты освещалась маленьким окном и дверным проемом, через который мы вошли в дом. Внизу было всего два окна: одно в этой комнате и одно в моей. Это были маленькие окна с железными решетками. Я думала, что они могут облагаться налогом, но ошиблась. Коллинз сказал мне, что стекло привозят из Англии. Раньше в этой стране были стекольные заводы.

Я пила чай до своего приезда, и миссис Коллинз дала мне немного молока. Она и ее муж были в Корке, где, по ее словам, они выпили чашку чая и съели пенни-булочку в пекарне. (Пенни — это около двух центов.) Вечером мы хорошо поговорили. Я прокомментировала красивый курятник, стоящий в углу, и миссис Коллинз сказала мне, что они потеряли несколько цыплят из-за лисы. «И у вас до сих пор есть лисы в Ирландии?» — спросила я с некоторым удивлением.

«Есть», — ответила она.

«И это то, на кого охотятся джентльмены?»

«Да», — сказала она.

«А вы можете убивать лис?» — поинтересовалась я.

«Нет, мэм», — был ответ.

Позже я подумала, что это должно быть ошибкой, так как лисы — вредители; но джентльмен, родившийся на севере Ирландии, сказал мне, что их могут выселить за убийство лис. Иногда охотничьи клубы платят за птицу, убитую лисами.

Вечером я говорила о том, что солнце заходит так поздно и мы находимся так далеко на севере, и спросила старшего сына, четырнадцатилетнего юношу, изучал ли он географию. Он сказал, что изучал, но его мать сказала мне, что он был вынужден бросить школу в одиннадцать лет, и ее манера казалась грустной и неодобрительной. В Ирландии нет бесплатных школ, как у нас. Беднейшие граждане не должны платить в национальных школах, но остальные должны. Джентльмен в Дублине, который издает школьный журнал, сказал мне, что сомневается, станут ли эти школы когда-нибудь полностью бесплатными для публики, как те, что в моем штате. Он никогда не слышал, чтобы такое движение планировалось.

В дальнейшем разговоре миссис Коллинз сказала мне, что они потеряли семь коров за восемнадцать месяцев и что они почти разорены. Им пришлось залезть в долги, чтобы заменить их, и они должны платить арендную плату, иначе их выбросят на улицу. Их аренда истекала примерно через шесть лет. Разве эти несчастья не заставляют их быть очень близкими к Божественному Отцу, в смиренном подчинении и молитве?

Около десяти часов вечера деревянный стол поставили перед камином. Старая тетя легла спать. Коллинз был в одном конце камина, мальчик спал в другом, а старший спал на скамье. Миссис Коллинз заварила чай и поставила на стол миску белого сахара. Она сказала мне, что сахар стоит около пяти центов за фунт (два с половиной пенса). Они отрезали куски от большого пирога, испеченного в голландской печи, и ели ужин без драгоценного масла, которое должно было идти на рынок. Маленькая Нора тихо рассмеялась, когда мать дала ей кусочек теплого пирога, ничем не намазанного. Мистер и миссис Коллинз пили чай с молоком. Чай стоил около сорока центов за фунт. Коллинз довольно свободно угощался дешевым и питательным сахаром, одним из благ, которыми бедняк обязан свободной торговле.

Коллинз и его жена уступили мне свою комнату. Это была другая комната на первом этаже. В ней тоже был земляной пол, возможно, с добавлением небольшого количества цемента, но он не был ровным. Там я спала, и здесь были накрыты мои простые трапезы, более роскошные, однако, чем их собственные. Некоторые блюда были из фарфора, который принадлежал бабушке Коллинза. У меня было много молока, яиц, масла, чая и пекарского хлеба. Они давали мне козье молоко, более богатое, чем коровье, для чая. Специально для меня миссис Коллинз достала мясо, кусочек свиной щековины, но я не питаю к нему пристрастия. Однако они сами не доходили до такой расточительности, чтобы есть его. Мне рассказывали о семье фермера, у которой на воскресный обед была щековина с капустой. Был выставлен дозорный за агентом, чтобы тот, увидев такие признаки процветания, не поднял арендную плату. Коллинз и его жена редко ели мясо. Он сказал мне, что утром съедал два яйца, а хозяйка — одно. Они выращивали индеек. Двадцать четыре бегали с одной курицей. Служанка кормила их смесью крапивы, кукурузной каши и густого молока, но она сказала, что они почти никогда не ели индейку даже на Рождество.

Утром, на завтрак, у миссис Коллинз была холодная каша или «стирабаут», нарезанная и сваренная на овечьем молоке. Это экономило хлеб и чай. Однажды я заметила у задней двери, рядом с курятником, маленькое корыто с кукурузной мукой. Казалось, там всегда была еда. Цыплята приходили и угощались. Увидев птицу, которая ела, я сказала тете: «Этот петух должен быть жирным». Она не поняла меня, и я попробовала снова:

«Этот петух должен быть жирным, он так много ест».

«Он ест много, да благословит его Бог», — сказала она. Она имела в виду «да пошлет ему процветание», я думаю. Однажды утром семью посетили соседи, и из своей комнаты я слышала оживленный разговор. Они говорили о слухах об аресте отца Мерфи, что вызвало много волнений. Пришел один человек, который был полон разговоров о скачках в Корке накануне. Сначала миссис Коллинз позволила ему думать, что они присутствовали, но они ездили продавать масло и не ходили на ипподром.

Девушка подметала земляной пол пучком веток без ручки. Я упоминаю эти мелочи, чтобы показать бедность страны. У Коллинзов не было альманахов и не было часов, кроме коннектикутских, которые не шли. Коллинз однажды намекнул, что больно иметь такую плохую упряжь для своей лошади.

Однажды я дошла до школы. Я прошла мимо дома, имеющего лицензию на продажу пива и спиртных напитков для употребления на месте. Он был побелен и выглядел лучше, чем большинство фермерских домов. Мальчики сказали мне, что там можно купить чай и сахар. Хлеб продавался, но я не могла купить леденцов для детей. Столярная мастерская и кузница стояли рядом с этим питейным заведением, но я не видела деревенских магазинов, подобных нашим дома.

Семья Коллинз носила воду издалека вверх по склону из источника. Эта часть страны снабжается из источников. У них были отличные дороги, по-видимому, макадамизированные и бесплатные. Когда я говорила в Корке о большой стоимости таких дорог, мне сказали, что они, вероятно, были сделаны после голода, когда правительство дало рабочим занятость. Дороги, однако, казались пустынными. Однажды я видела человека верхом, и иногда встречались рыночные телеги, но простых экипажей, подобных тем, что у фермеров в Восточной Пенсильвании, я не помню. Бедность висит над землей, как облако. И все же люди кажутся честными. Служанка у Коллинзов сказала мне: «Ничего никогда не берется». Я хотела знать, безопасно ли оставлять мои полотенца сушиться на кустах дрока у дороги. Позже, в доме джентльмена — джентльмена, который жил в неспокойном районе и чьи арендаторы не платили арендную плату, — мне сказали, что они не побоялись бы держать серебро в доме; люди там были честными.

Коллинз и его жена пытались улучшить свое положение, отправляясь в рыночный город и покупая масло, которое она привозила домой, перерабатывала и упаковывала в бочонки для продажи в Корке. Это отнимало так много времени, что мне было трудно увидеть в этом большую прибыль. Возможно, они получали на пять долларов в неделю больше, чем стоило им масло. Миссис Коллинз была довольна, рассказывая мне об одном бочонке или кадке, которая принесла самую высокую рыночную цену. Но во время их отсутствия старшие мальчики оставались одни на фермерских работах. Не видела я и того огромного напряжения труда, которое встречается у наших пенсильванских немецких фермеров. Это может быть отчасти связано с мягкими зимами в Ирландии, которые позволяют первым работать круглый год, отчасти с тем, что терпеливый, воловьей силы труд немца не является чертой ирландца, и отчасти с национальным пренебрежением ко времени, порождающим такую пословицу, как «Часы были созданы для рабов». Когда я извинялась за то, что так долго разговаривала с бедным человеком и его женой, она ответила: «Конечно, много лет мы будем отдыхать в могиле». Навещая моего друга Коллинза и его жену перед отъездом из графства, я обнаружила, что они уехали со своей лошадью на похороны очень уважаемого соседа, и, так как они отсутствовали так долго, несомненно, сопровождали похоронную процессию до места погребения, за двадцать миль. Производитель в графстве Корк сказал, что ирландские девушки на фабриках недостаточно жадны. Они предпочли бы меньшую зарплату и больше отдыха. Они не были ленивы, но немного веселья могло отвлечь их. Квакерша в Корке сказала мне: «Никто из ирландцев не бережлив. Они не ценят свое время». А позже: «Они бережливый народ на севере. Они используют свое время». Она сама родилась в Ирландии, но когда она говорила об ирландцах, она не имела в виду себя. Когда кто-то называл ирландцев ленивыми, я отвечала, что в Америке они такими не кажутся. Они покидали свой умеренный климат, приезжали в нашу страну и строили железные дороги под нашим палящим солнцем. Я слышала в Ирландии, что девушки, которые уезжают в Америку, говорят: «Если бы мы работали так же усердно в Ирландии, как в Америке, мы были бы там обеспечены».

Я говорила о том, что мистер и миссис Коллинз пили чай за ужином. Однажды, когда их не было, Мэри, служанка, зашла в мою комнату, чтобы спрятать чайник, чтобы мальчики не захотели сахара и хлеба.

«Что вы даете им на обед?» — спросила я.

«Стирабаут и свежее молоко», — ответила она.

«Картофель?» — предположила я.

«Они не заботятся о картофеле», — сказала она.

Наша кукурузная мука, среди многих других ирландских применений, похоже, вытесняет национальное блюдо. Какая перемена с 1847 года, года картофельного голода! Эта семья использовала индийскую муку, потому что она была дешевле овсяной, но она им не так нравилась. Что касается низших животных, то они иногда дают лошадям кукурузную муку, но обычно кормят их зимой овсом, репой, отрубями и сеном. Индийскую муку и отруби дают коровам с маленькими телятами. Свиньям кукурузную муку дают круглый год, иногда добавляя немного вареного картофеля, отсортированного. Их откармливают мукой и кислым молоком, когда его можно выделить. Птицы здесь в изобилии, и Ирландия экспортирует большое количество яиц. Я никогда не видела, чтобы кукурузная мука дома так постоянно стояла в курятнике, как у Коллинзов.

Я сказала, что служанка заходила в мою комнату, чтобы спрятать чайник. Напиток, который бодрит, но не опьяняет, пользуется здесь огромным спросом. Старая тетя хотела чаю. Дети донимали девушку из-за чая. Нищенка настаивала на чае. Трехлетняя Нора говорит, что у нее болит и она хочет чаю. Это могло бы быть очень счастливой вещью для Ирландии, если бы люди ограничились такими чашками; но, в то время как все другие производства в графстве Корк приходят в упадок, солодовые напитки и винокурни процветают. (Однако Шотландия, сказал мне один квакер, превосходила Ирландию в регулярном пьянстве.) Что касается того, что составляет умеренное питье, меня позабавили замечания одной девушки в Корке. Говоря о молодых людях, она сказала, что не возражает против бутылки портера за обедом и одной вечером, но семь или восемь бутылок в день она считала обжорством и грехом. Портер, однако, не дорог. На разлив он продается примерно по восемь центов за имперскую кварту. Виски — совсем другое дело. Я слышала, что налог на галлон составляет двенадцать шиллингов и девять пенсов, или около трех долларов. Говорят, что Ирландия платит за спиртное больше, чем за аренду; однако оценки, данные мне, показывают, что в то время как более девяти миллионов фунтов стерлингов ежегодно тратится на спиртные напитки, арендная плата страны составляет тринадцать миллионов фунтов. Пусть никто не делает поспешного вывода, что именно работающие фермеры тратят эту огромную сумму, ибо, несомненно, мелкие лендлорды являются большими потребителями.

Винокуры и пивовары — великие люди в такой стране. Я слышала о нескольких знаменитых протестантских церквях, обязанных им средствами. Винокур дал двадцать тысяч фунтов, а пивовар десять тысяч фунтов на помощь в строительстве или обновлении Епископального собора в Корке. Говорят, что Гиннессу, великому пивовару, стоило двести тысяч фунтов перестроить Епископальную церковь Святого Патрика в Дублине и построить прилегающие здания. А винокур дал большую сумму на ремонт Крайст-Черч в том же городе.

Вернемся к моему фермеру Коллинзу, в доме которого я не видела, чтобы пили спиртное. Он арендовал семьдесят акров, из которых двадцать были болотом, почти бесполезным; торф для сжигания в этой местности весь нарезался с болотистой земли. (Да и графство Корк, в целом, не является богатым сельскохозяйственным районом. Топографический словарь Льюиса, 1837 года, давал площадь около одного миллиона семисот тысяч акров, из которых около семисот тысяч акров были болотами и горами.)

Аренда Коллинза была на тридцать один год, из которых оставалось шесть. Он построил ту часть дома, в которой мы живем, покрыв ее шифером. Он также построил каменную конюшню и небольшую молочную с шиферными крышами. Лендлорд почти ничего не дал ему на эти улучшения, даже настил чердака. Камень Коллинз брал на месте. Когда он приехал сюда, стены полей были в основном из глины или грязи, и он построил каменные. В этой местности стены в основном построены из камня. В некоторых случаях они покрыты землей, и на них растут трава и другие растения. «Эти стены, — сказала я ему, — должны занимать много места. Та, что рядом с вашим домом, имеет ярд в ширину сверху».

Я указала арендную плату Коллинза примерно в сто семьдесят долларов за семьдесят акров. Земля, проданная в безусловное владение, по-видимому, редкая вещь, обычно приносит в двадцать раз больше годовой арендной платы. Однако, как сообщил мне адвокат в Корке, средняя стоимость здесь сейчас, при нынешних депрессивных обстоятельствах, составляет не более семидесяти пяти долларов за акр.

Я говорила о некоторых землях Коллинза как о низкого качества. Его отчет об их урожае, я поэтому делаю вывод, выше среднего урожая. Он говорит, что на этой земле пшеница должна давать пятнадцать центнеров с акра, центнер — сто двенадцать фунтов. (Это двадцать восемь бушелей, что считалось бы хорошим урожаем в пшеничном регионе Пенсильвании.)

Коллинз говорит, что на земле лучшего качества в хорошие годы пшеница, как ожидается, даст двадцать пять центнеров. На его собственной земле овес часто дает четырнадцать центнеров с акра, или около сорока трех бушелей. Эта земля дает около полутора тонн сена, а лучшая земля — около двух тонн с акра. Участок картофеля называется картофельным садом, даже если он содержит несколько акров. Способ посадки картофеля был странным для моего глаза. Земля разбивается на грядки шириной около четырех футов. Между этими грядками есть глубокие траншеи шириной полтора фута. Эти грядки или гребни делаются путем переворачивания шести дернин плугом. На грядке четыре ряда картофеля. Их пропалывают вручную и никогда не окучивают. Люди удобряют как можно сильнее для картофеля; а затем, без дополнительного удобрения, сажают на землю пшеницу. Используются навоз, гуано и искусственные удобрения. На почве Коллинза картофель дает около пяти тонн с акра, или около ста восьмидесяти шести бушелей. Картофель в Ирландии выродился; но в последнее время новый сорт, «Чемпион», очень обнадежил людей. На выставке в Корке в 1880 году некоторые фермеры утверждали, что вырастили от тринадцати до пятнадцати тонн с акра, или около пятисот бушелей. Репу удобряют, сеют в бороздки или ряды в мае и июне, прореживают, окучивают и пропалывают вручную. Она дает двенадцать тонн с акра. Два человека могут выкопать акр за день, и два человека могут обрезать ботву с акра за день, оставляя ботву на земле.

Домашние животные дорого стоят как еда. Быки иногда весят тринадцать и четырнадцать центнеров и приносят около трех фунтов за центнер. Хорошие жирные телята трех месяцев продаются за пять фунтов. Жирные овцы, весящие в разделанном виде около ста двадцати фунтов, принесут три фунта, или около пятнадцати долларов. У миссис Коллинз была исключительная свинья, предположительно хорошая беконная свинья, с хорошо смешанным постным и жирным мясом, или «ленточная» свинья. (Говорят, что ирландец кормил свою свинью один день и морил голодом на следующий, чтобы была полоска жира и полоска постного мяса.) Эта свинья миссис Коллинз весила в разделанном виде сто восемьдесят два фунта, и она получила за нее четыре фунта и десять шиллингов, или около двадцати центов за фунт. В свете таких цен поговорка моей хозяйки в Корке неудивительна: «Пусть Господь небесный избавит нас от американского мяса! Оно держит рынок в пределах нашей досягаемости».

Фруктов в графстве Корк, казалось, было немного. «Дети срывали бы крыжовник» — была причина, данная за то, что его нет. Предполагалось, что у одного священника в саду есть клубника и крыжовник, но, вероятно, любители фруктов дети не беспокоили плоды его преподобия. Когда отставной адвокат повел меня в свой сад, он отпер ворота. Он вырубил старый сад и не хотел сажать другой, потому что соседские дети доберутся до фруктов. Таким образом, поговорка служанки «Ничего никогда не берется» не кажется применимой к фруктам.

У меня было несколько разговоров с Коллинзом. Он свободно выражал свое неодобрение или неприязнь к британскому правительству. Работающие фермеры редко или никогда не подписываются на газету, но часто покупают ее в рыночном городе. Коллинз достал одну в Корке и хотел, чтобы я увидела в ней речь. Он сказал, что она упоминает производителя в Бларни, который получил приз на нашем Столетии.

«Что бы вы подумали, — сказал Коллинз, — когда люди производили товары, которые они не могли отправить прямо отсюда на рынок, а должны были отправлять в Ливерпуль, и там их разгружать и везти на телегах, а затем отправлять обратно, вызывая эти расходы? Вы бы подумали, что это справедливо?»

«Это не так сейчас?» — спросила я.

«Действительно так; товары этого производителя должны отправляться только таким образом; и вы бы подумали, что это справедливо?»

«Это довольно тяжело для него», — ответила я.

«И это справедливо?» — настаивал он. «Вы возьмете газету и прочитаете речь».

В Корке я зашла к мистеру Махони, упомянутому производителю, который сказал мне, что нет никаких правительственных постановлений, которые каким-либо образом препятствовали бы их производству. Это, несомненно, вопрос удобства — отправлять из такого большого порта, как Ливерпуль, так как суда не хотят останавливаться и брать небольшие количества в Квинстауне.

Когда Коллинз, его жена и я ехали на телеге, направляясь в рыночный город за маслом, я спросила, ожидает ли он, что наступит время, когда не нужно будет платить арендную плату. Он ответил, что нет.

«Я поняла, что вы сказали на днях, что ожидаете», — продолжила я.

«Нет, — ответил он; — было предложение, чтобы правительство взяло земли, а люди платили аренду в течение тридцати лет——»

«И тогда земля станет их?» — перебила я.

«Да, — ответил он; — но они никогда на это не пойдут. Более умеренные вещи они отвергли. Все, что мы хотим, — это сниженная арендная плата, так как люди больше не могут платить высокую».

На обратном пути у меня была отличная возможность поговорить с ним, пока он шел рядом с повозкой. Я заходила к мировому судье в рыночном городе, протестантскому джентльмену, который казался очень невежественным или необщительным. Он, однако, предположил перенаселенность как причину состояния ирландских дел. Этот мировой судья носил военный титул. Я передала ему рекомендацию, данную мне в Корке «преподобным Лоуренсом О'Бирном». Коллинз предлагал офицера рынка как подходящего человека, чтобы представить меня. Но я спешила и несла письмо. Мировой судья сказал, что не знает этого человека. «Нет, — сказал Коллинз по моему возвращении, — вы были неправы в двух вещах. Вы сказали, что вы из Филадельфии, а они боятся американцев или не любят их, и отец О'Бирн — не их типа человек».

Я сказала Коллинзу, что некоторые газеты в Америке писали, что их мировые судьи должны избираться, как у нас в некоторых штатах. Он ответил, что они назначаются из аристократии, землевладельческого класса, и, конечно, в случаях споров между лендлордами и арендаторами их симпатии на стороне их собственного класса.

«Если бы вы были в Америке, мы бы сказали, что у вас голова на месте», — сказала я; но мне пришлось интерпретировать сленг.

«В Ирландии произошли перемены, — добавил он, — за последние годы. Раньше богатые классы и ученые могли делать дураков из ирландского народа, но в последние годы стало больше образования, и люди видят вещи иначе. Ирландия была темной страной до католической эмансипации. До принятия этого акта ни один католик не мог занимать должность в этой стране. Теперь многие места открыты для них в акцизном ведомстве и в других местах».

Коллинз намекнул, что англичане неправы, боясь католических священников, ибо они советуют людям мирные меры, и они — единственные люди, которые имеют достаточный авторитет над ними, чтобы успокоить их. Я говорила об отце Мерфи и о священниках, которые председательствовали на собраниях Земельной лиги.

«Да, — сказал Коллинз, — когда советовали мирные меры».

Я ответила, что правительство не доверяет им, потому что думает, что люди могут возбудиться и вырваться из-под контроля священников, и потому что боится, что священники могут обмануть их. Замечание не понравилось Коллинзу. Он сказал, что люди были взволнованы сообщением об аресте отца Мерфи, потому что они так сплочены со своими священниками. «Один уже в тюрьме, — сказал он, — отец Шихи; и было проведено много собраний, чтобы подать петицию правительству об освобождении его и других лидеров движения Земельной лиги».

В одном неспокойном районе в другой части графства Корк мне рассказали о священнике, который отказался вступить в Лигу. Члены Лиги не стали отправлять своих детей в национальную школу, находившуюся под его началом, и люди, настроенные против него, называли его не каноником Десмондом, а просто Десмондом. С другой стороны, мне рассказали о двух влиятельных священниках, которых епископ недавно выслал из Корка за слишком активное участие в Земельной лиге. Их перевели на сельские приходы — понижение в должности — из-за влияния богатой католической клики, которая в политике придерживается не консервативной партии покойного лорда Биконсфилда, «как протестанты», а либеральной партии, занимающей промежуточное положение между консерваторами и Земельной лигой. Добавили, что один из этих священников отправился в Рим, чтобы представить свое дело папе, так как не смог добиться вмешательства архиепископа. Архиепископ счел неблагоразумным рассматривать эту жалобу.

Еще одно замечание Коллинза может показаться несправедливым по отношению к правительству. Он сказал, что конституция людей изменилась. Они больше не могут жить на одном картофеле. Им нужны индийская кукурузная мука, хлеб и чай. «Думаю, я бы уже умер, — сказал он, — если бы меня держали на картофеле; а когда конституция людей меняется, никакие законы, которые может принять правительство, не возымеют действия». Но именно свободная торговля в Великобритании и Ирландии делает хлеб и чай дешевыми.

Необходимо сказать несколько слов о крупных домашних мануфактурах. Коллинз однажды надел на рынок серый фризовый сюртук (там произносят «фриз»). Зайдя к ним в дом, я застал старушку за прядением шерсти для одежды мальчиков — шерсти, которая была прекрасно расчесана на фабрике. Сюртук Коллинза казался смесью черной и белой шерсти, но фриз часто красят в синий или красный цвет, и он также используется для женских нижних юбок. Вопрос о нехватке мануфактур — большой и несколько озадачивающий. В Дублине было удивительно обнаружить, что даже спички в моей комнате были помечены «Лондон». Нехватку угля называют одной из причин отсутствия мануфактур, но здесь есть огромные и обильные водные ресурсы. Нехватку капитала также называют причиной отсутствия мануфактур, и если мы вникнем в этот вопрос, то придем к двум открытым язвам Ирландии — отсутствующим капиталистам и отсутствию национального единства. В «Альманахе Гая» можно найти список землевладельцев, имеющих тысячу акров и более в графстве Корк, причем арендаторы со сроком аренды более девяноста лет записаны как полноправные владельцы. Таких землевладельцев триста семьдесят пять, из которых около двухсот проживают в графстве, а остальные — полностью нерезиденты, почти пятьдесят процентов! Что касается нехватки капитала, я спросил одного протестантского банкира, почему они не объединяются и не создают компании для производства. Он ответил: «Как только восемь ирландцев объединяются, чтобы что-то сделать, девять объединяются, чтобы им помешать». Отсутствие единства объясняется, по крайней мере частично, тем, что здесь все еще существуют две нации, если позволите так выразиться: завоеватели и завоеванные. Можно услышать, как методисты и квакеры, родившиеся в Ирландии, пренебрежительно отзываются об ирландцах. Женщина шотландского пресвитерианского происхождения заметила: «Есть такая поговорка: это благословенная земля и проклятый народ». Один квакер в Дублине сказал мне, что протестанты Севера так же озлоблены, как и католики, «и более виновны, поскольку у них есть Священное Писание». И в моей записной книжке есть запись о том, что те, кто желает считаться «высшим обществом», и протестанты из сельской местности очень пренебрежительно отзываются о Земельной лиге. Наконец, законы неравноправны: избирательный ценз в Ирландии выше, чем в Англии.

О мануфактурах один ирландский джентльмен сказал мне: «В Корк привозят много американской обуви. Кузнечные инструменты, сельскохозяйственный инвентарь и плотницкие инструменты привозят в эту страну из Америки. В них есть отделка и стиль, которых здесь не делают». Один католический фабрикант объяснил нехватку мануфактур отсутствием навыков и знаний у людей; но объясняет ли это упадок мануфактур? Еще в 1837 году в Корке ежегодно дубили сто тысяч шкур. Там было семь чугунолитейных заводов, пять фабрик по производству лопат и заступов, многочисленные и обширные бумажные фабрики и два крупных предприятия по производству флинтгласа. Но где большинство из них сейчас? Моя бойкая маленькая хозяйка в Корке, католичка, выразила очень простыми словами естественную причину этого упадка, сказав: «Нам не хватает энергии, потому что нет ни атома торговли, которую англичане не испортили бы. Здесь, в Корке, была хлопчатобумажная фабрика, и англичане прислали свои товары и продавали их на полпенни дешевле. Они наступили на эти вещи, благослови их Бог! Они вытеснили нас с рынка разными способами. На Севере есть небольшое производство льна, но я полагаю, что в Англии его не могут сделать так же хорошо».

Однако мистер Махони, успешный производитель твида в Бларни, говорит, что мануфактуры в Ирландии возрождаются. Он считает, что за пятнадцать лет было установлено триста механических ткацких станков. На севере также ведется судостроение.

Я поговорил с другим рабочим фермером. У него было опрятное хозяйство недалеко от Корка, пожалуй, самый аккуратный фермерский дом, который я видел, хотя в главной комнате не было ни пола, ни окна. Присутствовали двое здоровых детей и служанка. Жена родила в то утро, а дыхание мужа выдавало возлияния. «Такие, — сказала моя хозяйка, сопровождавшая меня, — не нанимают врача, а обращаются к «знающей женщине». Ее рекомендуют не за мастерство в профессии, а потому что «она удачлива». Если бы мы вошли в комнату, где был ребенок, они бы настояли, чтобы мы выпили стакан пунша, иначе мы бы забрали красоту у ребенка».