«Зарисовки в пути: Путешествие по Европе»

Почести такого рода должны быть очень большим стимулом. Их носят очень гордо во Франции. Вы видите людей всех классов с полосатой лентой в петлице, отмечающей их как героев трех дней июля. Поляки, французы и англичане, которые хорошо сражались в Варшаве, также носят значок; и это, безусловно, вызывает чувство уважения, когда проходишь мимо них на улице. Есть несколько очень молодых людей, подростков на самом деле, которые бродят по Парижу с последним знаком отличия на груди и всяким признаком того, что это все, что они вынесли из своей несчастной страны. Поляки прибывают сейчас отовсюду. Я иногда встречаю в обществе знаменитую польскую графиню, которая потеряла свое имущество и была вынуждена бежать из-за своей преданности делу. Луи-Филипп сформировал полк из беженцев и отправил их в Алжир. Он не позволяет либералам оставаться в Париже, если может этому помочь. Испанцы и итальянцы, в частности, отправляются в Тур и другие провинциальные города, как только становятся пенсионерами правительства.

Вчера вечером я был представлен королю вместе с двумя нашими соотечественниками, мистером Карром и мистером Ричи. Мы, разумеется, готовились к неловкой церемонии — ожидание, которое в моем случае лишь усиливалось необходимостью облачиться в расшитый камзол, кюлоты и шпагу. Мы въехали во двор Тюильри, когда дворцовые часы пробили девять, в костюмах придворных времен Людовика XII, крайне беспокоясь о прочности наших пряжек на коленях и совсем не будучи уверенными в том, что портной должным образом справился с нашими непривычными фигурами. Не говоря уже о моем внешнем виде, я уверен, что чувствовал бы себя гораздо более джентльменом в своем обычном гражданском костюме. Однако к тому времени, как мы прошли через руки всех камергеров и прошествовали через все подготовительные залы и гостиные, в каждой из которых находились дежурные джентльмены, одетые, как и мы, в кружева и короткие штаны, я примирился с самим собой и начал чувствовать, что, возможно, выглядел бы неуместно в своей обычной одежде. Атмосфера двора в этом отношении весьма заразительна.

Вдоволь надивившись длинным залам, фрескам и гвардейцам ростом, по-видимому, в семь или восемь футов (самые высокие люди, которых я когда-либо видел, стояли с алебардами у дверей), мы были введены в Тронный зал — большой зал, повсюду обитый малиновым бархатом, с троном в центре одной из сторон. Около полудюжины джентльменов стояли у камина, непринужденно беседуя; среди них были британский посол лорд Гренвиль и бразильский посланник, с которыми я уже встречался ранее. Короля там не было. Шведский посланник, человек благородной наружности с белоснежными волосами, был единственным другим официальным лицом; каждый из министров пришел представить одного или двух своих соотечественников. Через несколько минут вошел король в простом армейском мундире и присоединился к группе у камина с самой непринужденной и сердечной вежливостью; каждый министр представлял своих соотечественников по мере возможности, безусловно, с гораздо меньшей церемонностью, чем можно увидеть на большинстве званых обедов в Америке. Поговорив несколько минут с лордом Гренвилем, расспрашивая о ходе эпидемии холеры, он повернулся к мистеру Ривзу, и нас представили. Мы стояли небольшим кругом вокруг него, и он беседовал с нами об Америке минут десять или пятнадцать. Он поинтересовался, из каких мы штатов, и сказал, что бывал на западе вплоть до Нэшвилла, штат Теннесси, и часто спал в лесу, причем так же крепко, как когда-либо в более роскошных условиях. Он попросил прощения у мистера Карра, который был из Южной Каролины, за то, что нашел южные таверны не особенно хорошими. Он предпочитал север. Все это время я прислушивался, нет ли в «королевском английском» какого-либо акцента. Он говорит на языке со всей небрежной правильностью и беглостью родной речи. Мы все были удивлены этим. Впрочем, это американский английский. В его речи нет ни капли кокни, ни наполовину ирландского, ни наполовину шотландского выговора, с которым говорят многие англичане. Должно быть, он самый космополитичный король, который когда-либо правил. Он даже сказал, что бывал в Танжере, месте консульства мистера Карра. Сделав несколько приятных комплиментов нашей стране, он перешел к бразильскому посланнику, стоявшему с другой стороны, оставив нас в восторге от своих манер и, вероятно, вопреки нашей независимости, гораздо более склонными, чем прежде, снисходительно смотреть на его политику. Тем временем вошла королева с сестрой короля, леди Аделаидой, и одной или двумя фрейлинами; и, сказав что-то любезное каждому на своем языке и заверив нас, что его величество очень любит Америку, королевская группа откланялась, оставив нас снова одних.

Мы оставались еще несколько минут, и я занялся тем, что рассматривал золотой с малиновым бархатом трон передо мной, вспоминая весь мир исторических обстоятельств, связанных с ним. Вы легко можете себе это представить. Трон Франции, пожалуй, самый интересный в мире. Но из всех связанных с ним ассоциаций ни одна не поразила меня так сильно и не удерживала мое воображение так долго, как случайная драма, сценой которой он стал в течение трех июльских дней. Именно сюда народ принес студента Политехнической школы, смертельно раненного при штурме дворца, чтобы он умер. Он испустил дух на троне Франции в окружении своих товарищей и толпы патриотов. Это, я думаю, один из самых поразительных и трогательных эпизодов во всей истории.

Когда мы выходили, я мельком увидел через боковую дверь королеву и принцесс, сидящих вокруг стола, заваленного книгами, в небольшой гостиной, в то время как слуга в яркой придворной ливрее только что входил с чаем. Непринужденные позы фигур, мягкий свет лампы с абажуром и счастливые голоса детей, доносившиеся из-за двери, напомнили мне о доме больше, чем что-либо другое, виденное мною во Франции. Это странно, но самое острое чувство тоски по дому, которое я испытал с тех пор, как покинул Америку, пробудилось именно в тот момент — во дворце короля, при виде его королевы и дочерей!

Мы остановились в прихожей, чтобы записать свои имена в книгу посещений — церемония, которая гарантирует нам приглашения на все балы, даваемые при дворе в течение зимы. Первое уже пришло в виде печатной записки, в которой «адъютант короля и фрейлина королевы» сообщают нам, что мы приглашены на бал во дворец в понедельник вечером. К моему огорчению, внизу есть небольшое указание: «Les hommes seront en uniforme» («Мужчины должны быть в мундирах»), что снова обрекает тех из нас, кто не является военным, на неловкость этого нелепого придворного костюма. Я советую всем американцам, отправляющимся за границу, получить звание в ополчении, чтобы путешествовать с ним. Это полезно во многих отношениях.

Вчера я встретил графиню Гвиччиоли, гулявшую в Тюильри. Она выглядит намного моложе, чем я ожидал, и является красивой блондинкой, по-видимому, лет тридцати. Мне сказал один джентльмен, который ее знает, что она стала большой кокеткой и совершенно избалована обожанием. Знаменитость привязанности лорда Байрона, безусловно, сделала бы ее очень желанной знакомой, даже если бы она была гораздо менее хорошенькой, чем есть на самом деле; и мне говорят, что ее гостиная переполнена поклонниками всех наций, соперничающими за предпочтение, которое, будучи однажды отданным, как это было, должно было бы, я думаю, быть похоронено навсегда. Так, впрочем, должно было бы быть и с предпочтением императрицы Марии-Луизы, и вдовы епископа Хебера; а ведь последняя вышла замуж за греческого графа, а первая — за немецкого барона!

Я обнаружил, что был неточен в сообщении, которое дал вам о дуэли между мистером Гессе и графом Леоном. Подробности выяснились более полно, и из-за любопытного положения сторон (мистер Гессе, как я уже говорил, был внебрачным сыном Георга IV, а граф Леон — Наполеона) они заслуживают того, чтобы их повторить. Граф Леон проиграл несколько тысяч франков мистеру Гессе, которые отказался платить, утверждая, что в игре было нечестное ведение дел. Дело было передано на арбитраж, и мистер Гессе был полностью оправдан по этому обвинению. Леон все равно отказался платить и в течение пятнадцати дней упражнялся в стрельбе из пистолета с утра до ночи. По истечении этого времени он выплатил деньги и вызвал Гессе на дуэль. Последний потерял владение правой рукой в битве при Ватерлоо (сражаясь, конечно, против отца графа Леона), но принял вызов и стрелял левой рукой. Гессе был ранен в корпус и с тех пор скончался, а граф Леон не пострадал. Это дело произвело здесь большой фурор, так как у Гессе была молодая и прекрасная жена, всего семнадцати лет, и он был необычайно любим и почитаем; в то время как его противник — известный игрок и во всех отношениях презираемый человек. Впрочем, люди встречаются здесь за игорным столом, как и на улице, не задаваясь вопросом о характере.

Карнавал окончен. Вчера был «Mardi Gras» — последний день правления Глупости. Париж целую неделю был похож на город взрослых детей. С маскарадами всю ночь, ужинами или завтраками (как вам угодно) на рассвете и отходом ко сну между утром и полуднем, я чувствую, что исполнил свой долг в эксперименте с французскими нравами.

Было бы утомительно, если не сказать неприлично, описывать все нелепости, которые я видел и в которых участвовал последние две недели; но я должен попытаться дать вам некоторое представление о том, какой смысл французы вкладывают в сезон карнавала и как он празднуется.

В обществе это время всеобщего веселья и свободы. Вечеринки, костюмированные балы и частные маскарады устраиваются и продолжаются до утра. Этикет здесь несколько свободнее, а галантности предаются и следуют почти с привилегиями Сатурналий. Одной из самых веселых вещей, которые я видел, был костюмированный бал, данный одним светским человеком в начале сезона. Там были почти все «distingués» (знатные люди) Парижа; и это был, пожалуй, такой же верный образец элегантного веселья французской столицы, как и те, что случались во время карнавала. К десяти часам залы были полны. Все были в костюмах, а дамы — в платьях необычайной и дорогой роскоши. На «bal costumé» (костюмированном бале), конечно, нет масок, и танцы, вальсы и галопы следовали один за другим в обычном порядке, но со всем усиленным эффектом и дополнительным духом великолепного зрелища. Это было действительно красиво. Там были офицеры всех английских полков в своих прекрасных эффектных мундирах; и французские офицеры, привезшие костюмы из своих далеких походов; турки, египтяне, мусульмане и алжирские корсары — каждая страна, которой коснулись французские солдаты, была представлена в своем самом богатом костюме и людьми самой блестящей внешности. Там был полковник английской мадрасской кавалерии в мундире своего корпуса — сплошная масса синего и серебра, самый великолепно одетый человек, которого я когда-либо видел; а другой англичанин, о котором говорят, что он преемник лорда Байрона в милостях веселой и прекрасной графини Гвиччиоли, был одет как грек; и между изысканным вкусом и богатством его костюма и его действительно чрезмерной личной красотой он произвел немалое впечатление. Самой прекрасной женщиной там была молодая баронесса, чьи танцы, фигура и лицо так напоминали знаменитую филадельфийскую красавицу, что я постоянно ожидал, что ее музыкальный французский голос перейдет на английский. Она была одета как восточная танцовщица и парила с легкостью и грацией феи. Ее движение полностью опьяняло взгляд. Я видел ее позже в Тюильри, где в вальсе с красивым герцогом Орлеанским она была единственным объектом восхищения всего двора. Это маленькое, хрупкое создание с очень маленькими ножками и лицом, в котором больше блеска, чем правильной красоты, но все воздушность и дух. Очень милая, выглядящая ленивой англичанка с большими сонными глазами была одета как черкесская рабыня, с цепями от лодыжек до талии. Она была красивой частью зрелища, но слишком пассивной, чтобы заинтересовать кого-то. Были сильфиды и монахини, продавщицы метел и итальянские крестьянки, и очень многие в богатых польских костюмах. Это было не похоже ни на один другой костюмированный бал, который я когда-либо видел, по разнообразию и новизне представленных персонажей и дороговизне, с которой они были одеты. Вы не можете себе представить великолепие вальса в таком сверкающем собрании. Когда бал закончился, было уже время раннего завтрака.

Частные маскарады забавны для тех, кто близок к этому кругу. Незнакомец, конечно, недостаточно знаком с ним, чтобы развлекаться в надлежащих пределах, и недостаточно инкогнито, чтобы рисковать своими галантными похождениями. Я никогда не видел более решительно «triste» (грустных) собраний, чем балы такого рода, которые я посещал, где одинаковые черные маски и домино придавали вечеринке вид похорон, а сдержанность делала ее столь же меланхоличной.

Публичные маскарады — совсем другое дело. Они проводятся в главных театрах и начинаются в полночь. Партер и сцена превращаются в блестящий зал с оркестром в центре; музыка божественна, а этикет — полная свобода. Конечно, там много вульгарной публики, ибо допускается каждый, кто платит десять франков у входа; но все классы людей смешиваются в толпе; и если кто-то не развлекается, то это потому, что он не хочет ни слушать, ни говорить. Я думаю, требуется одна или две маски, чтобы глаз привык к зрелищу настолько, чтобы не испытывать отвращения к внешнему виду женщин. Сначала было что-то очень дьявольское для меня в мертвенно-черном изображении человеческого лица и длинном черном домино. Убеждать себя, что под такой внешностью скрывается красота, — это все равно что пытаться влюбиться в очень некрасивую женщину ради ее ума — довольно трудно. Впрочем, я скоро привык к этому и бесконечно развлекался. Конечно, можно зря потратить свое остроумие; ибо в толпе, столь редко «bien composée» (хорошо составленной), как они выражаются, неразличимый костюм дает каждому возможность сбить вас с толку; но ноги и манера ходить, а также тон и способ выражения являются достаточно верными признаками, чтобы принять решение и придать интерес преследованию; и при достаточной осторожности в девятнадцати случаях из двадцати вы будете вознаграждены за свои усилия.

На публичных маскарадах посетители не все в домино. По крайней мере половина — в карикатурных костюмах: мужчины в юбках, а женщины в сапогах и со шпорами. Не всегда легко определить пол. Одна английская леди, моя карнавальная знакомая, успешно ухаживала, благодаря высокой фигуре и большому духу, за несколькими особами своего пола. Она была в полувоенном мундире и была, безусловно, очень элегантным кавалером. Франция, действительно, настолько примечательна женоподобными мужчинами и мужеподобными женщинами, что половина населения могла бы сменить костюмы к очевидной выгоде. Французы любят карикатурить английских денди, и у них это отлично получается. Имитация бонд-стритовского диалекта на другом языке весьма забавна. Однажды ночью в театре «Varietés» были два имитатора-эстета, которые были одеты безупречно и, должно быть, тщательно изучили характер. Весь театр ревел, когда они вошли. Недовольные пользуются случаем, чтобы высмеять короля и министров, и это тоже получается превосходно. Устаешь от веселья. Это жизнь, которая становится утомительной задолго до окончания карнавала. Облегчение — снова сесть за книги и перо.

Три последних дня посвящены уличным маскарадам. Это самое нелепое из всего. Париж выплескивает все свое население на бульвары, и расставлена стража, чтобы удерживать идущих туда и обратно в отдельных рядах и предотвращать всякое скопление групп на «pavé» (мостовой). Люди в самых гротескных и абсурдных нарядах проходят пешком и в переполненных экипажах, и все это — бессмыслица и непристойность. Трудно представить мотив, который может побудить взрослых людей идти на расходы и хлопоты ради такого зрелища, просто чтобы развлечь мир. Описание этих глупостей было бы пустой тратой бумаги.

В предпоследнюю ночь карнавала я пошел на бал во дворец. Мы предъявили наши приглашения у дверей и поднялись через груды солдат линейных войск, толпы слуг в королевской ливрее и рощи экзотических растений на широких лестничных площадках в приемный зал. Нас проводили в Зал маршалов — большой зал, потолок которого поднимается в купол Тюильри, украшенный портретами в полный рост ныне живущих маршалов Франции. Галерея легкой воздушной конструкции проходит вокруг капителей колонн, и она, когда мы вошли и во все последующие часы бала, была заполнена бездельниками из собрания внизу — производя великолепный эффект, когда их сверкающие мундиры проходили взад и вперед под флагами и доспехами, которыми были густо увешаны потолки. Вскоре вошла королевская свита, и оркестр заиграл превосходный марш. Три ряда обитых бархатом сидений, один над другим, шли вокруг зала, оставляя проход позади, и перед ними королева и ее семья совершили круг вежливости, сопровождаемые женами послов, среди которых была наша соотечественница, миссис Ривз. Ее величество проходила мимо, улыбаясь, останавливаясь то здесь, то там, чтобы поговорить с дамой, которую она узнавала, а король следовал за ней со своей вечной и мучительно натянутой улыбкой, говоря что-то каждому второму человеку, которого встречал. У принцесс приятные лица, а у второй — выражение большой деликатности и нежности, но нет красоты. Как только королева села, оркестр сыграл кадриль, и толпа расступилась в центре для танца. Герцог Орлеанский выбрал свою партнершу, хорошенькую девушку, которая, кажется, была англичанкой, и первые пары вышли вперед под изысканную музыку новой оперы — «Роберт-Дьявол».

Я попал в маленькую свиту, стоявшую вокруг королевы, и целый час наблюдал за интересной компанией, танцующей первую кадриль. Герцог Орлеанский, которому почти двадцать и который кажется беззаботным, добродушным, незрелым молодым человеком, двигался очень грациозно со своей красивой фигурой и казался удивленным и совершенно не осознающим внимания, которое он привлекал. Принцессы были «vis-a-vis» (напротив), и у второй, темноволосой, стройной, интересной девушки девятнадцати лет, партнером был студент Политехнической школы. Он был красивым, галантного вида парнем, который, должно быть, отличился, чтобы быть приглашенным ко двору, и я не мог не восхититься прекрасным сочетанием уважения и уверенности в себе, с которыми он просил руки принцессы у фрейлины и беседовал с ней во время танца. Если королевский сан не запечатывает чувства, я с трудом мог представить, как существо, столь решительно принадлежащее к лучшей знати природы, красивое, грациозное и уверенное, могло войти в сферу чувствительной на вид девушки, как принцесса Кристина, и не оставить более чем мимолетного воспоминания в ее воображении. Музыка стихла, и я был так занят своими размышлениями о политехнике, что почти не заметил никого другого в танце. Он проводил принцессу обратно на ее место к фрейлине, низко поклонился, немного покраснел и смешался с толпой. Через несколько минут я увидел его в галерее, совсем одного, опирающегося на перила и смотрящего вниз на сцену внизу, по-видимому, оставив танцы на этот вечер. По чему-то в его лице и в манере поправлять шпагу я был уверен, что он пришел во дворец с этой единственной целью и больше танцевать не будет. Я не спускал с него глаз большую часть ночи и совершенно уверен, что он не танцевал. Если маленький роман, который я соткал из этого, не был правдивым, то не потому, что материал был невероятным.

Когда я все еще смотрел на кадриль, танцуемую перед королевой, доктор Боуринг взял меня под руку и предложил прогуляться по другим апартаментам. Я обнаружил, что огромная толпа в Зале маршалов составляла лишь около одной пятой части собрания. Мы проходили из зала в зал, в каждом из которых была музыка и танцы, все такие же переполненные и веселые, пока наконец не пришли в Тронный зал, где старики собрались за карточными столами и группами для беседы. Мой выдающийся спутник был мне здесь крайне полезен, ибо он знал всех, и в комнате едва ли нашелся человек, который не вызвал бы во мне сильного любопытства. По крайней мере половина из них были увечными; некоторые без рук, некоторые с деревянными ногами, с лицами в шрамах и обветренными, но все в полном мундире и почти все с тремя или четырьмя орденами чести на груди. Вы бы затаили дыхание, услышав перечисление их имен. За одним столом сидели маршал Груши и генерал Эксельман; в углу стоял маршал Сульт, беседуя с группой пэров Франции; а в окне, ближайшем к двери, генерал Бернар, друг и гражданин нашей страны, был усердно занят разговором с группой людей выдающегося вида, двое из которых, по словам моего спутника, были членами палаты депутатов. Мы постояли мгновение, и вокруг доктора Боуринга, который является большим любимцем среди литературных и либеральных людей Франции, немедленно образовался круг. Знаменитый генерал Фавье подошел среди прочих, а также поэт Кузен. Фавье, как вы знаете, занимал главное командование в Греции и был избран губернатором Парижа «pro tem.» (временно) после «трех дней». Это очень примечательный на вид человек, с головой, почти точно напоминающей голову бюста Сократа. Гравюры придают ему более оживленное и воинственное выражение, чем то, которое он носит в частной жизни. Кузен — мягкий, уединенного вида человек, и он был одним из очень немногих присутствующих, кто был не в придворном мундире. Среди стольких сотен расшитых золотом камзолов его простой черный костюм выглядел необычайно просто и поэтично.

Я оставил дипломата-поэта беседующим со своими друзьями и вернулся в танцевальные залы. Музыка и женская красота — более привлекательный металл, чем инвалиды-генералы, играющие в карты; и, встретив по пути атташе американской миссии, я расспросил об одном или двух лицах, которые меня заинтересовали, и, собрав достаточно информации, чтобы пройти через любезности танца, нашел партнершу и отдался, как и остальные, развлечению.

Ужин был подан в два часа, и более великолепного зрелища нельзя было представить. Длинный и великолепный зал на другой стороне Тронного зала был накрыт столами, уставленными всем, что могла предложить Франция, в королевских золотых и серебряных сервизах, в величайшем изобилии. Места хватило для всего огромного собрания, и когда королева села со своими дочерьми и фрейлинами, общество село, и все было так же тихо и хорошо организовано, как на званом обеде из четырех человек.

После ужина танцы возобновились, и королева оставалась до трех часов. При ее отъезде оркестр сыграл котильоны или вальсы с фигурами, в которых герцог Орлеанский продемонстрировал грацию, которой он славится, и в четыре часа, совершенно измученный усталостью и жарой, я пошел с другом или двумя в длинную стеклянную веранду, построенную Наполеоном как место для прогулок императрицы Марии-Луизы во время ее болезни, где тем, кто желал, после ужина подавали чай, кофе и мороженое. Это было довольно интересное место, и если бы мои глаза и конечности не болели так сильно, я бы хотел походить взад и вперед и немного поразмышлять о его воспоминаниях, но, проглотив чай как можно быстрее, я был слишком счастлив, чтобы сбежать и добраться домой в постель.

ПИСЬМО XVIII.

ХОЛЕРА — ВСЕОБЩИЙ УЖАС — БЕГСТВО ЖИТЕЛЕЙ — СЛУЧАИ В СТЕНАХ ДВОРЦА — ТРУДНОСТЬ ПОБЕГА — ПУСТЫННЫЕ УЛИЦЫ — НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННЫЕ СЛУЧАИ — СУХОСТЬ АТМОСФЕРЫ — РЕКОМЕНДУЕМЫЕ ПРОФИЛАКТИЧЕСКИЕ МЕРЫ — ОБЩЕСТВЕННЫЕ БАНИ И Т. Д.

Холера! Холера! Теперь это единственная тема. Нет другого интереса — нет другого страха — нет другого занятия для Парижа. Приглашения на вечеринки наконец отозваны — театры наконец закрыты или прозябают — бесстрашные начинают бояться — люди ходят по улицам с мешочками камфоры и нюхательными солями у ноздрей — всеобщий ужас во всех классах и всеобщее бегство всех, кто может позволить себе уехать. Я никогда не видел людей, столь поглощенных одной-единственной и постоянной мыслью. Официант принес мне сегодня утром завтрак с бледным лицом и тревожным вопросом, здоров ли я. Я послал за своим сапожником вчера, а он умер. Я зашел к другу, ганноверцу, одному из тех широкогрудых, цветущих, бессмертных на вид людей, в чьем здоровье на пятьдесят лет, если не считать насилия, можно быть абсолютно уверенным, и он был при смерти от холеры. Бедняга! Он прошел всю революцию в Греции; он спал под дождем и холодом, под открытым небом, много ночей, в течение десяти лет преследования профессии солдата удачи, прожив одну из самых замечательных жизней, о которых я когда-либо слышал, и быть сраженным здесь, посреди покоя и удовольствия, превратившись в тень от такой вульгарной и невоенной болезни, как эта, — это было слишком для его философии. Он болел три дня, когда я нашел его. Он исхудал до скелета за это короткое время, был слаб и беспомощен, и, хотя он не из тех, кто преувеличивает страдания, он сказал, что никогда не представлял себе такой сильной агонии, какую перенес. Он заверил меня, что если выздоровеет и когда-нибудь снова заболеет ею, то пустит себе пулю в лоб при первом же симптоме. Только его железная конституция затянула болезнь. Большинство людей, которые заражаются, умирают в течение от трех до двадцати четырех часов.

Что касается меня, я чувствовал и до сих пор чувствую себя в полной безопасности. Мои комнаты находятся в самом проветриваемом квартале Парижа, выходят на сады Тюильри, с окнами, выходящими на королевские; и, что касается воздуха, если его величество считает себя хорошо расположенным, было бы совершенно нелепо для такого незначительного человека, как я, тревожиться. При абсолютном здоровье, уверенном духе и довольно регулярных привычках я обычно думал, что можно бросить вызов почти всему, кроме любви или пули. Сегодня, однако, говорят, было два случая в стенах дворца, среди членов королевской семьи, и Казимир Перье, который, вероятно, хорошо живет и имеет достаточно занятий для ума, очень плох, и нельзя не чувствовать, что у него нет никакой гарантии, когда болезнь коснулась и тех, кто выше, и тех, кто ниже его. Я ходил сегодня в Мессажери, чтобы заказать место до Марселя, по пути в Италию, но места все заняты, как в почтовой карете, так и в дилижансе, на две недели вперед, а так как во Франции нет дополнительных рейсов, нужно ждать своей очереди. Исполнив свой долг перед самим собой этим запросом, я буду довольствоваться тем, что останусь в покое.

Я только что вернулся с дружеского чаепития в доме одной из немногих английских семей, оставшихся в Париже. Прошло чуть больше десяти, и улицы, по которым я шел, были пустынны и тихи, как будто это был город мертвых. Обычно до четырех или пяти утра те же улицы переполнены экипажами, спешащими туда и обратно, и всегда до полуночи тротуары забиты гуляющими. Сегодня вечером я почти не встретил пешеходов и лишь один одинокий кабриолет на миле пути. Контраст был действительно впечатляющим. Луна была почти полной и высоко в небе, а небо — абсолютно без следа облаков; ничто не прерывало полный широкий свет луны, и пустые улицы были почти такими же яркими, как в полдень; и, пересекая Вандомскую площадь, я мог слышать, впервые с тех пор, как я в Париже, хотя я проходил здесь в любое время ночи, эхо своих шагов, отражающееся от окружающих стен. Вы должны были побывать в этих переполненных городах Европы, чтобы осознать впечатляющую торжественность такого одиночества.

Говорят, что пятьдесят тысяч человек покинули Париж за последнюю неделю. Если добавить к этому тысячу человек в день, пораженных холерой, и уход, необходимый больным, то поредевшее население вполне объяснимо. Однако есть сотни больных этой ужасной болезнью, чьи случаи не зарегистрированы. Только те, кого доставляют в больницы, бедные и обездоленные, учитываются в официальных заявлениях. Врачи измучены своей частной практикой. Медицинские лекции приостановлены, и обычного врача найти почти невозможно. Едва ли найдется дом, в котором кто-то не заболел. Вы видите носилки и каталки, выходящие почти из каждых ворот, и высшие слои больше не щадят. Сестра премьер-министра, г-на Перье, умерла вчера; и на бирже сообщали, что несколько выдающихся лиц, которые болели ею, также умерли. Никто не чувствует себя в безопасности; а ужас и страх на каждом лице, которое вы встречаете, достаточно, чтобы кровь застыла в жилах. Я выходил сегодня немного размяться, чувствуя себя не очень хорошо, и был рад вернуться домой. Каждое существо выглядит пораженным смертельным страхом. И это среди французского населения, самого веселого и жизнерадостного народа при любых депрессиях в обычное время, — слишком сильный контраст, чтобы не чувствовать его болезненно. Есть что-то странное и в воздухе; неприятная, угнетающая сухость, которая, по словам врачей, должна измениться, иначе весь Париж будет поражен чумой. Он ясный и холодный, но почти удушающий от сухости.

Очень утешительно посреди столь многого угнетающего, что профилактические меры, рекомендуемые против холеры, столь приятны. «Живите хорошо, — говорят врачи, — и чаще купайтесь. Воздерживайтесь от излишеств, сохраняйте ясную голову и хорошее настроение и развлекайтесь как можно больше и как можно разумнее». Это отличный рецепт счастья, не говоря уже о холере. В Париже есть много возможностей для приятного соблюдения этой системы, особенно в еде и купании. Бани восхитительны. Вас принимают в красивых салонах, выходящих в сад в центре здания, украшенный статуями и фонтанами, с журналами, лежащими на диванах, и всем, устроенным с роскошью дворца. Ванные комнаты обставлены со вкусом; ванны мраморные и покрыты внутри безупречно белыми льняными простынями; вода надушена, и вы можете лежать и пить кофе или завтракать, поданный на крышке из красного дерева, которая закрывает вас — сочетание роскоши, которого достаточно, чтобы изнежить циника. Когда вы готовы выйти, звонок в колокольчик вызывает слугу, который приносит вам «peignoir» (халат) — длинную льняную накидку, нагретую в печи, в теплые складки которой вы заворачиваетесь и через три минуты совершенно сухи. В этом вы можете сидеть в свое удовольствие, читая или размышляя, или лежать на диване без стеснения тесной одежды, пока не будете готовы уйти; а затем четыре или пять франков, немного меньше доллара, оплачивают все.

ПИСЬМО XIX.

УТРЕННИЙ ВИД С УЛИЦЫ РИВОЛИ — БУЛОНСКИЙ ЛЕС — ГВИЧЧИОЛИ — ИСТОРИК СИСМОНДИ И Т. Д.

Сейчас середина апреля, и, сидя у своего окна на улице Риволи, я смотрю через одну из длинных, подстриженных аллей Тюильри и вижу арку из зеленых листьев, солнце восьми часов утра только что пробивается сквозь тонкую листву и пятнит прямую, ровную гравийную дорожку внизу, с видом лета, от которого мое сердце замирает. Холера положила конец разгулу, и встаешь рано по необходимости. Восхитительно выйти перед завтраком и перейти улицу в эти прекрасные сады, чтобы провести час или два на свежем воздухе и в размышлениях. Сейчас достаточно тепло, чтобы сидеть на каменных скамьях у фонтанов к тому времени, когда роса высыхает; и я не знаю ничего более созерцательного, чем занятие наблюдать за этими королевскими лебедями, с той мечтательной, почти незаметной грацией, с которой они скользят вокруг краев бассейнов. Золотые рыбки подплывают и кружат вокруг груди императорских птиц с движением почти таким же ленивым; а старый одноногий солдат, который был сделан смотрителем садов за свою службу, сидит, дремля на одном из стульев, или рисует укрепления своей палкой на гравии; и так случается, что посреди веселого и шумного города можно всегда чувствовать роскошное одиночество; и, будь он хоть сколько-нибудь беден, слоняться весь день, если захочет, среди сцен, которые только королевская щедрость могла предоставить ему. С Сеной, ограничивающей их с одной стороны, великолепным однородным фасадом улицы Риволи с другой, дворцом, простирающимся вдоль южной террасы, и густыми лесами Елисейских полей у противоположных ворот, куда еще можно пойти в мире, чтобы доставить своему вкусу или глазу более дорогое или восхитительное удовлетворение?

Булонский лес, о котором так много говорят парижане, менее по моему вкусу. Это ровный лес из небольших деревьев, покрывающий милю или две в квадрате и прорезанный из угла в угол прямыми дорогами для езды. Почва песчаная, и трава растет только пучками, дорожки всегда неровные и либо грязные, либо пыльные; и, если не считать экипажей и удовольствия перекинуться словом при встрече со знакомым, я нахожу поездку в этот знаменитый лес довольно скучным делом. Мне нужно либо одно, либо другое — ухоженные сады, как Тюильри, или дикий лес.

Я только что оставил графиню Гвиччиоли, с которой был знаком около двух-трех недель. Она очень напугана холерой и подумывает о поездке в Америку. Разговор вращался главным образом вокруг Шелли, которого она, конечно, знала близко; и она дала мне одно из его писем к ней в качестве автографа. Она говорит, что временами он был немного сумасшедшим — «fou», как она выразилась, — но что никогда не было более благородного или лучшего человека. Лорд Байрон, говорит она, любил его как брата. Она до сих пор переписывается с женой Шелли, о которой также отзывается с величайшей нежностью. В комнате висело несколько миниатюр Байрона, и я спросил ее, похожа ли какая-нибудь из них. «Нет, — сказала она, — эта больше всего похожа на него», снимая изысканно выполненную миниатюру итальянского художника, «mais il etaît beaucoup plus beau — beaucoup! beaucoup!» Она повторяла это слово с очень трогательной нежностью и продолжала смотреть на картину некоторое время, либо забыв о нашем присутствии, либо притворяясь. Она говорит по-английски сладко, с мягким, медленным, медовым акцентом, переходя на французский всякий раз, когда слишком увлекается, чтобы выбирать слова. Она продолжала говорить по-французски о художниках, которые рисовали Байрона, и сказала, что работа американца Уэста — лучшее сходство. Я не хотел говорить ей, что картина Уэста с нее самой была чрезмерно приукрашена. Я уверен, что никто не узнал бы ее по гравюре с нее, по крайней мере. Ее скулы высокие, лоб плохо сформирован, и в целом очертания ее черт решительно некрасивы. Она одевается тоже с худшим вкусом, и все же, при всем этом, и если отбросить поэзию и знаменитость, графиня Гвиччиоли — и прекрасная, и очаровательная женщина, которой человек с чувствами восхищался бы, даже в этом возрасте, очень искренне, но не за красоту. У нее, однако, белые и ровные зубы, а ее волосы — несравненно самые красивые, что я когда-либо видел. Они самого богатого и блестящего золотого цвета, шелковистые и пышные, и меняются, когда на них падает свет, с мягкой нежностью, прекраснее которой ничего не может быть. Это и ее неописуемо привлекательная манера теряются на картине, и поэтому, возможно, справедливо, что ей льстят иначе. Ее гостиная — одна из самых приятных в Париже в настоящее время, и это одно из главных «agrémens» (удовольствий), которые утешают меня за пребывание в атмосфере столь грустной, а также опасной.

Окно моей спальни выходит во двор внутри отеля Риволи, в котором я остановился. Выглядывая иногда на своих очень близких соседей напротив, я часто замечал седого, похожего на ученого, красивого старика, пишущего у окна этажом ниже. Человек не слишком беспокоится о своих сожителях, и я видел этого джентльмена за работой в любое время, в течение месяца или дольше, не имея достаточно любопытства, чтобы даже спросить его имя. Сегодня утром слуга вошел с «Mon Dieu!» и сказал, что г-н Сисмонди напуган холерой и покидает свое жилье в этот момент. Имя поразило меня, и, наведя справки, я обнаружил, что мой седой сосед — не кто иной, как знаменитый историк итальянской литературы, и что я жил под одной крышей с ним неделями и наблюдал за его классическими трудами, совершенно не осознавая чести его соседства. Это добрый, благожелательный на вид человек, лет шестидесяти, я думаю; и всегда имел особенно нежную манеру по отношению к своей жене, которая, как мне сказал камердинер, англичанка. Я чрезвычайно сожалел о возможности, которую упустил, чтобы узнать его, ибо есть немного писателей, о которых сохраняешь более дружеское и приятное воспоминание.

В разговоре с мистером Купером на днях он заметил, как мало значения придает себе любой человек в Париже, даже самый выдающийся. Мы гуляли в Тюильри, и замечание было вызвано тем, что я указал ему на одного или двух знаменитых людей, чьи имена достаточно известны, но которые ходят по общественным прогулкам совершенно незамеченными и неузнанными. Он сказал, что не думает, что в Париже есть пять человек, которые узнали бы его в лицо, хотя его произведения рекламировались во всех книжных магазинах, и он жил в Париже год или два и постоянно гулял там. Это был сильный довод, ибо французы боготворят Купера; а особенно легкий для перевода характер его работ делает их даже лучше читаемыми в хорошем переводе, чем в оригинале. Мне говорят, что так по всему континенту. Немцы, итальянцы и испанцы предпочитают Купера Скотту; и это легко объяснимо, если вспомнить, как много красоты романов Уэверли зависит от их изысканного стиля и как особенно превосходство Купера заключается в его точных, определенных, осязаемых описаниях. Нет более почитаемого автора в Европе, чем Купер, это совершенно точно; и меня ежедневно спрашивают, находится ли он сейчас в Америке — так мало люди этих переполненных городов интересуются тем, что находится непосредственно у них под локтями.

ПИСЬМО XX.

ГЕНЕРАЛ БЕРТРАН — ДРУГ ЛЕДИ МОРГАН — ФРЕНОЛОГИЯ — ДОКТОР СПУРЦХЕЙМ — ЕГО ЖИЛЬЕ — ПРОЦЕСС СНЯТИЯ СЛЕПКА С ГОЛОВЫ — ЗАКЛЮЧЕНИЕ ДОКТОРА БОУРИНГА И ДЕ ПОТТЕРА — СКУЛЬПТОР ДАВИД — ВИЗИТ ДОКТОРА СПУРЦХЕЙМА В СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ.

Мой сосед по комнате зашел день или два назад к генералу Бертрану, и вчера он нанес ответный визит и провел час у нас. Он с трудом говорил о Наполеоне и был очень взволнован, когда мой друг задал несколько вопросов о сохранности тела на острове Святой Елены. Вопрос был вызван некоторым уведомлением, которое мы видели в газетах о попытке ограбить гробницу Вашингтона. Генерал сказал, что склеп был глубиной пятнадцать футов и покрыт плитой, которую нельзя было сдвинуть без механизмов. Он сказал нам, что у мадам Бертран много памятных вещей Императора, которые она была бы рада показать нам, и мы пообещали навестить его.

На вечеринке, ночь или две назад, я разговорился с английской леди, которая прожила несколько лет в Дублине и была близким другом леди Морган. Она была необычайно прекрасной женщиной, как по внешности, так и по способностям к беседе, и рассказала мне много анекдотов о писательнице, защищая ее от всех обвинений, обычно выдвигаемых против нее, кроме тщеславия, которое она признавала. У меня в целом сложилось впечатление, что доброта сердца леди Морган была больше, чем компенсация за ее, безусловно, очень невинные слабости. Моя спутница была очень забавлена вопросом американца о «каминной решетке на Килдэр-стрит»; хотя она наполовину взяла назад свою сердечность, когда я сказал ей, что знаю своего соотечественника, который написал отчет о леди Морган, на который она так горько жалуется в «Книге будуара». Именно с этой леди прекрасная писательница «обедала на Шанз-Элизе», к своему большому удовлетворению.

Пока мы беседовали, подошел муж леди и, узнав, что я американец, задал несколько вопросов о прогрессе френологии по ту сторону воды. Как и у большинства энтузиастов этой науки, его собственная голова была необычайно красивой; и я вскоре обнаружил, что он был закадычным другом доктора Спурцхейма, с которым предложил меня познакомить. Мы договорились на следующий день, и компания разошлась.

Мой новый знакомый зашел за мной на следующее утро, согласно договоренности, и мы вместе отправились к резиденции доктора Спурцхейма. Проход у входа был заставлен шкафами, в которых стояли гипсовые слепки голов выдающихся людей, ораторов, поэтов, музыкантов — каждый класс на своей полке — составляя в целом самую жуткую компанию. Доктор принял моего спутника с большой сердечностью, обращаясь к нему по-французски и переходя на очень хороший немецко-английский, когда делал какое-либо замечание мне. Он высокий, крупнокостный человек и поразительно напоминает Хардинга, американского художника. Его голова тонко очерчена; черты лица смелые, с довольно немецким видом; а голос особенно привлекателен и меняет свои модуляции в споре от глубокого, серьезного тона мужчины до почти детской мягкости. Разговор вскоре перешел на Америку, и доктор выразил в пылких выражениях свое желание посетить Соединенные Штаты и сказал, что думал осуществить это предстоящим летом. Он говорил о докторе Чаннинге — сказал, что читал все его работы с жадностью и восторгом и считает его одним из самых ясных и широких умов века. Если бы у доктора Чаннинга не было сильного развития органов идеальности и доброжелательности, сказал он, он сомневался бы в своей теории больше, чем когда-либо находил причины. Он знал Вебстера и профессора Силлимана по репутации и, казалось, был знаком с нашей страной, как немногие люди в Европе. Естественно, встречая выдающегося френолога, хочется, чтобы он высказался о твоих собственных способностях; но мой друг предупредил меня, что доктор Спурцхейм отказывается от таких обследований как от общего принципа, не желая вводить людей в заблуждение и не желая рисковать обидеть их. Однако после получасового разговора он подошел через комнату и, просунув руки под мои густые массы волос, внимательно ощупал всю мою голову и сразу упомянул качество, которое, правильно или нет, придало направление всем моим занятиям в жизни. Так как он абсолютно ничего не знал обо мне, а джентльмен, который представил меня, знал не больше, я был немного поражен. Затем доктор попросил меня согласиться на операцию по снятию слепка с моей головы, предложение, которое было слишком любезным и особенным, чтобы от него отказаться; и, назначив час быть в его комнатах на следующий день, мы оставили его.

Я был там снова в двенадцать, на следующее утро, и обнаружил Де Поттера (бельгийского патриота) и доктора Боуринга с френологом, ожидающими той же операции. Приготовления выглядели очень грозно. Рама длиной с человеческое тело лежала посреди комнаты, с деревянной чашей для головы, матрасом и длинным белым платьем, чтобы не испачкать одежду. Так как я был самым молодым, я пошел первым. Это было очень похоже на подготовку к обезглавливанию. Моя шея была обнажена, волосы подстрижены, и надето длинное белое платье. Затылок снимается первым; и, так как я был погружен только до ушей в жидкий гипс, это было не очень пугающе. Вторая часть, однако, требовала большего терпения. Моя голова была снова помещена в затвердевшую форму первой половины, и, как только я смог привести свои черты в порядок, мне приказали закрыть глаза; мои волосы были смазаны маслом и уложены гладко, и жидкий гипс медленно лился на мой рот, глаза и лоб, пока я не был полностью заключен в затвердевающую маску. Затем материал лили густо, пока маска не стала толщиной в два или три дюйма, и голоса тех, кто стоял надо мной, были едва слышны. Я довольно свободно дышал через отверстия в носу; но опасный эксперимент мадемуазель Сонтаг, которая была почти задушена в той же операции, довольно живо пришел мне на ум; и мне показалось, что доктор обращался с гипсом совсем не осторожно, когда он начал формовать вокруг моих ноздрей. После получасового заточения гипс достаточно затвердел, и нить, которая была положена на мое лицо, была вытянута, разделив маску на две части. Затем ее постепенно удалили, очень цепко дергая за ресницы и брови и оставляя все полости моего лица заполненными частицами извести. Процесс — это дань тщеславию, которую не хотелось бы платить очень часто.

Я наблюдал за заключением доктора Боуринга без особого чувства облегчения. Думаю, видеть это куда тяжелее, чем переживать самому. Поэт — человек нервный; и пока были видны мышцы его лица, губы, веки и рот так сильно дрожали, что я едва ли верил в возможность составить о них какое-то впечатление. У него прекрасное лицо для ученого — четкие, правильные, тонкие черты, выражающие великую чистоту мысли; и лоб благородной ширины, белый и гладкий, как мрамор. Его волосы черные и вьющиеся (что, как заметил доктор Шпурцгейм, в большинстве случаев указывает на активность ума) и образуют классическое обрамление для его красивых висков. В целом, его голова хорошо смотрелась бы на картине, хотя его обычная и небрежная одежда, а также быстрая, суетливая манера поведения несколько портят это впечатление в обществе.

Де Поттер — один из самых благородных на вид людей, которых я когда-либо встречал. Он совершенно лыс, с широкой, объемистой, величественной головой — настоящий образец достоинства и интеллекта. Доктор Шпурцгейм считает его голову одной из самых необычных, что ему доводилось видеть. Твердость — наиболее развитый орган на ней. Его тон и манеры спокойны и весьма внушительны, и кажется, что он создан для великих свершений — человек, отмеченный печатью превосходства, которую другие признают, когда того требуют обстоятельства. Он занимается литературным трудом в Париже и только что опубликовал брошюру о том, «как проводить революцию, чтобы не потребовалось никакой последующей революции». Я перевел название неловко, но такова ее тема.

С тех пор я дважды слушал лекции доктора Шпурцгейма и был с ним на заседании «Антропологического общества» (президентом которого он является, а Де Поттер — секретарем), где присутствовал при вскрытии человеческого мозга. Это был весьма интересный и убедительный эксперимент в качестве иллюстрации френологии. Скульптор Давид является членом общества и присутствовал там. Впрочем, он больше похож на солдата, чем на художника — носит крест Почетного легиона, военный сюртук и держится прямо, сурово, по-военному. Шпурцгейм читает лекции в свободной, непринужденной манере, иногда с легким юмором, и строит свои аргументы исключительно на признанных фактах. Ничто не могло бы быть разумнее его предпосылок, и ничто не могло бы быть более похоже на аксиому, чем выводы, насколько я его слышал. Во всяком случае, верна его теория или ложна, она представляет чрезвычайный интерес, и время, потраченное на ее изучение, не будет потеряно; ведь это изучение человека, а значит, самое важное из всех исследований.

У меня было несколько долгих бесед с доктором Шпурцгеймом об Америке, и наконец я получил его твердое заверение, что он посетит ее. Сегодня утром он дал мне разрешение сказать (что, я уверен, будет приятно услышать всем любителям знаний), что он отплывает в Нью-Йорк в течение предстоящего лета и проведет год или более, путешествуя по Соединенным Штатам и выступая с лекциями. Он человек, способный сразу завоевать доверие и уважение такого народа, как наш, обладающий высочайшими моральными качествами и самым искренним и открытым умом.

ПИСЬМО XXI.

ОТЪЕЗД ИЗ ПАРИЖА — РАЗНОРОДНЫЕ ЗАМЕТКИ.

Завтра я покидаю Париж. Я только что начал собирать вещи, и это повергло меня в дурное расположение духа. Я прожил во Франции всего несколько месяцев, но если бы я прожил здесь всю жизнь, я не мог бы чувствовать себя более как дома. В своем почти всеобъемлющем круге знакомств я, конечно, обрел приятных друзей, и как бы время и странствия ни делали нас равнодушными к таким мимолетным привязанностям, я не могу сейчас разорвать эти нити близости, не задев при этом очень искренних чувств. Я сжигал груды бумаг и визиток, скопившихся в моих ящиках; и вид этих французских приглашений, являющихся памятными знаками восхитительных и очаровательных часов, почти поколебал мою решимость уехать. Это было пьянящее время для меня. Помимо более легких увлечений, этот мегаполис собирает в себе так много выдающихся людей и гениев со всего мира; а одаренные люди в Париже, приезжающие сюда просто ради удовольствия, настолько доступны, что начинаешь смотреть на них как на друзей, к которым привык и привязался, и покидаешь ту среду, в которой их встретил, так, словно был ее частью и имел право на то, чтобы по тебе скучали. Не думаю, что когда-нибудь еще проведу такую приятную зиму. К тому же мой интерес к здешним местам не так уж мал. Я большой любитель прогулок и исходил Париж вдоль и поперек. Я знаю его весь, от широких предместий до самых глухих тупиков. Я охотился с антикварами за монетами и старинными доспехами; с любителями приключений — за забавным и странным; с любопытствующими — за следами истории; с романтиками — за живописным. Париж — это целый мир для исследований. В нем, я полагаю, больше странных мест, больше странных людей и во всех отношениях больше материала для необычных развлечений, чем в любом другом городе вселенной. Можно прожить жизнь, полную новизны, не пересекая городской заставы. Все это незаметно привязывает к себе. В этот момент мой взгляд блуждает от бумаги к этим прекрасным садам, раскинувшимся под моим окном, и я не мог бы чувствовать большего сожаления, если бы они принадлежали мне. Прямо за длинной линией низко подстриженных деревьев, окаймляющих модную террасу, я вижу окна короля, находящиеся на расстоянии не более чем брошенного камня — окна, у которых стоял Наполеон и длинная череда монархов Франции, и это стало для меня такой привычкой мысли — сидеть здесь в сумерках и размышлять о тысячах и тысячах вещей, связанных с местом, которое охватывает мой взор, — что я чувствую, будто сросся с ним, будто Париж стал для меня тем, чем он пословично и вполне естественно является для француза — «миром».

У меня есть и другие связи, с которыми я расстаюсь менее болезненно, потому что надеюсь в будущем их возобновить — это связи с моими соотечественниками. Мало найдется более приятных кругов, чем круг американцев в Париже. Лафайет и его многочисленная семья — его часть. Я не мог бы научиться любить этого доброго человека еще больше, но частые встречи с ним делают почтение к нему более близким сердцу; и я считаю то немногое внимание, которое выпало на мою долю, самой почетной частью моей жизни и той частью, которую больше всего стоит записать и запомнить. День или два назад он заходил ко мне, чтобы оставить несколько экземпляров перевода письма мистера Купера о финансах нашего правительства, которые нужно было отправить моему другу доктору Хоу; но, к моему сожалению, я его не застал. Он не оставляет без внимания ни одного американца и всегда занят каким-нибудь проектом, связанным с их благополучием. Да благословит его Бог и впредь!

А говоря о мистере Купере, никто, кто любит свою родину или гордится ею, не может жить за границей, не чувствуя каждый день, чем мы обязаны патриотизму, а также гению этого одаренного человека. Если есть человек, который любит землю, давшую ему жизнь, и показывает это так, что нас за это больше уважают, то это он. Положение мистера Купера высоко; у него есть большие преимущества, и он использует их в полной мере. Его благожелательность и активность во всех начинаниях по облегчению страданий дают ему влияние, и он использует его как истинный филантроп и настоящий патриот своей страны. Я говорю это особо, хотя это может показаться слишком личным замечанием, потому что американцы за границей не всегда ведут себя как патриоты. Меня часто приводят в замешательство упреки иностранцев, цитирующих признания моих соотечественников, которые должны были бы быть последними словами на их устах. Один весьма выдающийся человек сказал мне день или два назад, что «американцы за границей — худшие враги, которые у нас есть в Европе». Трудно представить, находясь дома, как сильно жалит такое замечание. В той же мере человек прижимает к сердцу истинного патриота, и я считаю правильным сказать здесь, что любовь к стране и активная благотворительность мистера Купера выделяют его за границей даже больше, чем его гений. Его дом — один из самых гостеприимных и приятных в Париже; и благодаря Морзе и кругу художников и людей выдающихся и достойных вокруг него, расставание с ним — это знакомство, о котором искренне сожалеешь.

От мистера Ривза, нашего посланника, я получил всяческую доброту. Он прикомандировал меня к своей миссии, чтобы облегчить мой доступ к другим дворам и в общество других городов, а также избавить меня от всех задержек и неприятностей на границах и в таможнях. Это особая и ценная любезность, и мне приятно ее признать. Затем есть доктор Боуринг, любитель и защитник Соединенных Штатов, которого, как редактора Westminster Review, должны хорошо помнить в Америке; я много его видел и получил от него большую доброту. В целом, как я уже сказал, Париж для меня — дом, и я покидаю его с тяжелым сердцем.

Я взял место на крыше дилижанса на неделю. Это долгий срок, чтобы занимать одно место, но погода и время года восхитительны; и в крытом и просторном кабриолете, с кондуктором в качестве живого справочника и всеми удобствами, я рассчитываю провести время очень приятно, днем и ночью, пока не доберусь до Марселя. Воклюз по пути, и я, возможно, посещу его, если будет время и хорошая погода. В Марселе я намерен сесть на пароход до Ливорно, а оттуда отправиться прямо во Флоренцию, где останусь, пока не освоюсь с итальянским, по крайней мере. Я откладываю перо, пока весь этот план путешествия не будет выполнен, а посему — на данный момент прощайте!

ПИСЬМО XXII.

Шалон, на Соне. — Я прервал свой маршрут, чтобы остановиться в этом милом городке и завтра утром сесть на пароход, который идет вниз по Соне до Лиона. Я путешествовал два дня и две ночи; но отличный обед и разыгравшееся воображение не дают мне уснуть, и, за неимением лучшего развлечения в чужом городе ночью, я потрачу час на то, чтобы переписать поспешные заметки, сделанные мною на остановках.

По совету я выбрал часть дилижанса, называемую банкетом — крытое сиденье над передней частью кареты, откуда открывается весь вид и куда не долетает пыль из нижних отделений. Кондуктор занял противоположный угол, а между нами сел человек самой заурядной наружности; сиденье вмещало троих очень удобно. Дама и двое джентльменов занимали купе; драгун с семьей, направлявшийся к месту службы своего полка, заполнил ротонду; а внутри была пестрая компания, которую я едва видел после отправления; пассажиры разных частей дилижанса не общаются больше, даже за неделю пути, чем люди, живущие в соседних домах в городе.

Мы выехали из Парижа через предместье Сент-Антуан и в конце первой почтовой станции проехали мимо первого объекта, который меня заинтересовал — небольшого кирпичного павильона, построенного Генрихом IV для прекрасной Габриэль д'Эстре. Он стоит на унылой, ровной равнине, недалеко от берегов реки; и ничто, кроме того факта, что когда-то в нем жила женщина, больше всех пленившая сердце самого рыцарственного и ветреного из французских монархов, не заставило бы вас обратить на него внимание хоть на мгновение.

На протяжении двадцати или тридцати миль, которые мы проехали при дневном свете, я не увидел ничего особенно любопытного или красивого. Путеводитель очень пространно описывает замки и деревни на дороге, но я не видел ничего, кроме самых обычных сельских домов и такой же череды маленьких и грязных деревень, по самые дымоходы утопающих в нищете. Если я когда-нибудь вернусь в Америку, я совершу путешествие на запад, просто ради того, чтобы освежиться видом трудолюбия и бережливости. Меня тошнит от пауперизма и нищеты. Все, что находится рядом с большими городами во Франции, либо великолепно, либо отвратительно. Нет никакой середины в положении — ничего, что выглядело бы как довольство — нет того класса, который мы определяем в нашей стране как «респектабельный».

Луна была на ущербе, но яркая, и ночь была прекрасна. По мере того как мы продвигались вглубь страны, города начали выглядеть более живописно и антично; и благодаря смягчающему прикосновению лунного света и отсутствию нищих старые низкие здания и полуразрушенные церкви приобрели ту красоту, которую они носят в описаниях. Я спал в дороге, но эхо колес при въезде в почтовый город всегда будило меня; и я редко чувствовал живописность так остро, как в эти внезапные пробуждения от снов, возможно, о привычных вещах, обнаруживая себя напротив какой-нибудь призрачной реликвии другой эпохи; словно это было магическое перемещение от домашнего очага в место, историю которого я слышал или читал.

Я проснулся, когда мы въезжали в Санс при полном дневном свете. Мы как раз проезжали мимо великолепного старого собора, к которому я побежал обратно, пока дилижанс останавливался для смены лошадей. Он построен в стрельчатой архитектуре, почернел от времени и покрыт мхом. Именно в этот город удалился в опале Томас Бекет из-за своих разногласий с Генрихом II. В соборе есть часовня, посвященная его памяти. Французам, безусловно, следует отдать должное за то, что они оставляют вещи в покое. Эта старая громада стоит так, словно город, в котором она построена, был пустынным веками: ни одна буква старинной скульптуры не высечена, ни одна птица не лишена гнезда, ни одна нить нарастающего мха не сорвана. Все выглядит так, будто человеческая рука не прикасалась к нему — почти так, будто человеческий глаз не смотрел на него. В Америке такую старую церковь покрасили бы в белый или красный цвет, свалили бы колонны и поставили скамьи, продали бы картины на заслонки для каминов, а мозаичный пол засыпали бы песком или покрыли домотканым ковром.