«Пальмовые листья»

Примечание корректора:

Очевидные опечатки были исправлены. Непоследовательность в написании и расстановке дефисов в оригинальном документе сохранена.

Страница 266: Ocklawaha, возможно, следует читать как Okalewaha.

ПАЛЬМЕТТО-ЛИСТЬЯ

АВТОР:

ГАРРИЕТ БИЧЕР-СТОУ.

С ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ.

БОСТОН: ИЗДАТЕЛЬСТВО ДЖЕЙМСА Р. ОСГУДА И КОМПАНИИ (БЫВШИЕ TICKNOR & FIELDS И FIELDS, OSGOOD & CO.) 1873.

Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1873 году компанией JAMES R. OSGOOD & CO. в Бюро библиотекаря Конгресса в Вашингтоне.

Бостон: Стереотипное издание, отпечатано Rand, Avery & Co.

СОДЕРЖАНИЕ.

PAGE. Nobody's Dog1 A Flowery January in Florida16 The Wrong Side of the Tapestry26 A Letter To the Girls40 A Water-coach, and a Ride in It53 Picnicking up Julington69 Magnolia87 Yellow Jessamines97 "Florida for Invalids"116 Swamps and Orange-Trees137 Letter-Writing148 Magnolia Week161 Buying Land in Florida175 Our Experience in Crops185 May in Florida196 St. Augustine206 Our Neighbor Over the Way225 The Grand Tour up River247 Old Cudjo and the Angel267 The Laborers of the South279

КАРТА РЕКИ СЕНТ-ДЖОНС, ФЛОРИДА.

НИЧЕЙНАЯ СОБАКА.

О, вот он снова! Посмотрите на него! Чья это собака? Мы сидим вокруг небольшой палубной надстройки парохода, идущего из Саванны, в том вялом состоянии изнеможения, которое охватывает путешественников, когда, несмотря на ясное небо, синие небеса и спокойное, как зеркало, море, ощущается та мягкая, коварная, плавная зыбь, которую называют донной волной.

Читатель, вы помните ее? Из всех обманчивых демонов морских глубин эта гладкая, скользкая, плутовская донная волна — самая дьявольская. Потому что, видите ли, это подлый бесенок, коварный, нечестный, мошеннический плут, который лишает вас всей славы стойкости. Приятная на вид, максимально правдоподобная, она говорит вам: «В чем дело? О чем еще можно просить, когда небо такое ясное, море такое гладкое, а эти волны такие блестящие и спокойные? Как вам повезло, что у вас такое исключительно спокойное плавание!»

И все же посмотрите на круг бледных лиц, застывших в гримасе стойкости, на руки, решительно сжимающие лимоны, — на эти взгляды, полные невыразимого, подавленного отвращения и терпения. Эти люди страдают от морской болезни? О нет, конечно, нет! «Конечно, — говорит скользкий, правдоподобный демон, — эти люди не могут болеть в такую восхитительную погоду и при таком восхитительном, гладком море!»

Но вот подходит собака, медленно переходя от одного к другому, — самая несчастная и удрученная из всех возможных собак. Впрочем, не такая уж плохая на вид; не без признаков хорошей собачьей породы.

Мы говорим друг другу, вяло оценивая его стати: «Шерсть у него тонкая и кудрявая: у него мог бы быть прекрасный хвост, если бы он не висел в таком жалком унынии и отчаянии. Очевидно, это собака, которая видела лучшие дни, — собака, которая принадлежала кому-то и привыкла к ласке». Его длинный нос и большие, влажные, почти человеческие глаза напоминают о крови пастушьей собаки.

Он подходит, садится напротив и смотрит на вас жалким, тоскливым, пристальным взглядом, словно говоря: «О! Вы знаете, где ОН? И как я здесь оказался? — бедный, несчастный пес, каким я стал!» Он слабыми, неуверенными шагами подходит к рулевой рубке, нюхает брызги соленой воды, делает один лиз, останавливается, а затем снова тихо садится: ничего не выходит.

«Бедняга! Он хочет пить», — говорит кто-то; и профессор, хотя и не самый проворный из людей, осторожно спускается по трапу в каюту за стаканом воды, приносит его и ставит перед собакой. Она жадно выпивает все до капли, а затем, с доверчивым взглядом собаки, не отвыкшей от доброты, смотрит так, будто хотела бы еще. Кто-то другой из нашей компании наполняет стакан, и она выпивает и его.

«Надо же, бедняга, посмотрите, как он хотел пить!» «Интересно, чья это собака?» «Кто-нибудь должен позаботиться об этой собаке!» — такие комментарии звучат среди дам, которые начинают бросать ей кусочки печенья, и она жадно их хватает.

«Он еще и голоден. Только посмотрите, как он голоден! Никто не кормит эту собаку. Чья она?»

Один из стюардов, проходя мимо, замечает: «Эта собака страдает от морской болезни: вот в чем дело. Нельзя ее кормить, нельзя: будет ужасный результат».

Очевидно, какая-то бродячая собака, случайно попавшая на пароход — возможно, искала потерянного хозяина; и вот теперь она здесь, одна и покинутая. Ничья собака!

Одна из пассажирок, нежная светловолосая девушка, начинает гладить его жесткую, пыльную шерсть, которая, хотя и тонкая и могла бы блестеть при должном уходе, сейчас полна веток и соломинок. Некрасивое пятно смолы портит его шерсть с одного бока, что, по-видимому, беспокоит его: он время от времени бесцельно кусает его, а затем поднимает глаза с безнадежным, умоляющим взглядом, словно говоря: «Я знаю, что выгляжу ужасно, но я ничего не могу с этим поделать. Где ОН? И где я? И что все это значит?»

Но ласка светловолосой леди внушает ему новую идею. Он больше не будет «ничьей собакой»: он выберет себе хозяйку.

С этого момента он становится тенью светловолосой леди: он следует за ней повсюду, печальный, терпеливый, с опущенным хвостом и поникшей головой, как собака, не уверенная в своем положении, но смиренно решившая обрести хозяйку, если только собачья верность и настойчивость могут этого добиться. Она идет по палубе, а за ней — цок-цок, топ-топ — четыре маленькие лапки. Она останавливается — он останавливается и смотрит с тоской. Где бы и когда бы она ни села, он подходит и садится у ее ног, глядя на нее с невыразимой мольбой.

Стюарды, проходя через палубную надстройку, время от времени отвешивают ему профессиональный пинок; и он выскальзывает в одну дверь только для того, чтобы тихо обогнуть угол, войти в другую и снова улечься у ее ног. Ее спутники смеются и подшучивают над ней из-за ее привлекательности для животных. Она время от времени гладит, ласкает и жалеет его, угощая кусочками печенья из своих запасов. Очевидно, она принадлежит к числу любителей собак. В утомительной скуке трехдневного путешествия собака становится темой для разговоров, а ее преданность светловолосой леди — предметом всеобщего внимания.

Мы спрашиваем, как его зовут. Стюарды называют его «Джек», но он, кажется, одинаково хорошо откликается на любое имя; и предлагается назвать его «Барнс» в честь судна, на котором мы плывем. Предложение повисает в воздухе из-за отсутствия энергии у нашей совершенно деморализованной компании. Не то чтобы мы страдали от морской болезни, нет, что вы! Мрачно выпрямившись, всегда за столом, съедая по три раза в день, кто посмеет намекнуть, что мы больны? Отбросьте эту мысль! Это лишь головокружительная, головная тупость с полным отвращением ко всему на свете, которая овладевает нами; и печальная морда Джека слишком верно отражает наши собственные внутренние невзгоды.

Но наконец мы в Саванне, в отеле Scriven House; и услужливые официанты бросаются к нам, принимают нас и окружают исчерпывающим вниманием. Здесь позвольте заметить разницу между отелями. В некоторых вас обслуживают с кислой миной, в некоторых — неохотно, в некоторых — небрежно, а в некоторых — с наглой халатностью. В Scriven House вас встречают как давно ожидаемых друзей. Все у вас под рукой, и старший официант устраивает все так благожелательно, словно он действительно счастлив сделать ваше пребывание комфортным. Так что мы провели золотое время в Scriven House, где есть все, чтобы путник мог насладиться отдыхом.

Бедный Джек был забыт в суматохе на пароходе и в последних муках высадки. Мы полагали, что потеряли его из виду навсегда. Но вот чудо! Когда светловолосая леди проходила по холлу к своей комнате, собака, отчаянная и пыльная, пробилась сквозь ряды официантов, чтобы добраться до нее.

«Это не наша собака; выведите его осторожно; не бейте его», — сказал отец молодой леди.

Но Джек был в отчаянии, он сражался за свою хозяйку, укусил официанта, который его выпроваживал, и, конечно же, был с силой вышвырнут на улицу.

На следующее утро один из нашей компании, выглянув в окно, увидел Джека, который украдкой наблюдал снаружи отеля. Очевидно, он ждал возможности броситься к ногам своей избранной защитницы.

«Если я только увижу ее, все снова будет хорошо», — говорит он сам себе.

Мы уехали из Саванны на поезде в тот же день; и последнее, что мы слышали о Джеке, — его видели бегущим за экипажем его избранной хозяйки, которая отправилась на прогулку в Бонавентуру.

Чем закончился роман бедной собаки, мы так и не узнали. Благословлен ли он теперь тем, что стал чьей-то собакой — обласканной, опекаемой, любимой, — или же он скитается по миру с опустошенным сердцем как «ничья собака», не имеющая прав на жизнь, свободу или стремление к счастью, нам узнать не дано.

Но безмерная глубина немого горя, нужды, страдания и мольбы, которая есть в глазах бродячей собаки, — это то, что всегда говорит нам о многом, особенно в собаках, которые, кажется, покидают свой собственный вид, чтобы примкнуть к человеку, и чувствуют, что их существование полно лишь тогда, когда они обретают человеческую дружбу. Это похоже на древние легенды о тех неполных натурах, стоящих чуть ниже человечества, которым требовалась близость с человеком для развития. Как много собаки страдают ментально — это то, для чего у них нет слов; но нет горя глубже, чем в глазах бездомной, одинокой, бесхозной собаки. Поэтому мы радуемся, узнав, что часть из двадцати тысяч долларов, которые бостонские дамы собрали для общества «Наши бессловесные друзья», будет использована на содержание приюта для бродячих собак.

Пусть никто не насмехается над этим. Если из «пяти малых птиц, продаваемых за два асса», ни одна не забыта нашим Отцом, то, безусловно, нам не подобает забывать бедных бессловесных спутников нашего земного пути, способных, как и мы, на любовь и ее печали, на верность и преданность. Нам рассказывают, что есть собака, которая бродит по станции в Ривере, ежедневно ожидая возвращения хозяина, которого она в последний раз видела там и который, увы, никогда не вернется. Есть много, очень много собак, отбившихся от семей, привыкших к доброте и ласке, которые потеряли всех, кого любили, и некому о них позаботиться. Дать им приют, пока они не найдут старых или новых хозяев, кажется лишь частью христианской цивилизации.

Чем больше торжествует дух Христа, тем больше мы сочувствуем всему, что может чувствовать и страдать. Бедное животное борется и страдает вместе с нами, спутник нашего таинственного странствия в этом дольнем мире; и кто сказал нам, что оно не может сделать шаг вверх в ином мире? Что касается нас, нам нравится та часть веры бедного индейца,

«Что верит: допущенный в те равные небеса,

Его верный пес составит ему компанию».

Столько о бедном Джеке. Теперь о Саванне. Это самый красивый из южных городов, распланированный квадратами, засаженный прекрасными деревьями, с рядом маленьких парков, пересекающих каждую улицу, так что можно гулять по прекрасным дорожкам под деревьями через весь город, вплоть до большого парка в самом конце. Здесь есть фонтан, чья очаровательная скульптура напоминает те, что на юге Франции. Пояс из вечноцветущих фиалок окружает его, а ухоженный сад цветов, закрытый вечнозеленой изгородью, окружает все это. Это похоже на кусочек Парижа и освежающе действует на того, кто два дня назад покинул Нью-Йорк в разгар снежной бури.

То, что каждый приезжий в Саванне идет посмотреть как нечто само собой разумеющееся, — это Бонавентура.

Это древнее и живописное поместье в нескольких милях от города, которое годами использовалось как кладбище.

Как дать человеку, который никогда не видел виргинских дубов или серого мха, представление об этом?

Торжественные аллеи этих гигантских деревьев с их узкими вечнозелеными листьями, узловатыми, искривленными ветвями, покрытыми папоротниками и паразитическими растениями, и задрапированными длинными колышущимися гирляндами этого серого, сказочного мха, производят необычное впечатление. Эффект торжественный и неземной; а далекие гробницы, урны и обелиски, мерцающие кое-где в тенях, делают его еще более впечатляющим.

Под деревьями большие заросли пальметто с их колышущимися зелеными веерами придают сцене тропический оттенок; в то время как желтый жасмин вьется и карабкается с дерева на дерево или сплетает ковры из желтых цветов вдоль земли. Это кажется лабиринтом сказочных гротов, и по своему общему впечатлению это нечто настолько уникальное, что никто ни при каких обстоятельствах не должен упустить возможность увидеть это.

Саванна — такой приятный город, и отели там так хорошо содержатся, что многие находят его достаточно южным для всех своих целей и проводят там зиму. Но мы направляемся дальше к экватору, и поэтому здесь мы обдумываем вопрос нашего дальнейшего пути.

Железная дорога со спальными вагонами Пулмана доставляет за одну ночь из Саванны в Джексонвилл, штат Флорида; затем есть пароход, который везет вас по открытому морю и вверх через устье реки Сент-Джонс в Джексонвилл. Любой, кто приехал посмотреть на пейзажи, должен выбрать этот маршрут. Вход в Сент-Джонс со стороны океана — один из самых необычных и впечатляющих пейзажей, через которые нам когда-либо приходилось проходить: в хорошую погоду вид великолепен.

Помимо этого, небольшое судно доставляет пассажиров в Джексонвилл так называемым внутренним путем — извилистым курсом через сеть островов, окаймляющих берег. Этот путь также представляет большой любопытный интерес для тех, кто впервые видит южные пейзажи, и привлекает тех, кто боится моря. Любым из этих путей до Флориды можно добраться за несколько часов или дней из Саванны.

ЦВЕТУЩИЙ ЯНВАРЬ ВО ФЛОРИДЕ.

Мандарин, Флорида, 24 января 1872 г.

Да, это свершилось. Зима прошла, и «время пения птиц настало». Они трудятся клювом и когтями — красные кардиналы, кошачьи пересмешники, болтливые сойки и щебечущие воробьи, занятые, забавные и яркие. Внизу, в болотистой местности перед нашим коттеджем, только что раскрываются четыре бутона калл; а в маленьком садике с одной стороны стоят розовые герани и камелии, белые и розовые, только что распускающиеся. Прямо напротив окна, через которое льется утреннее солнце, стоит величественное апельсиновое дерево высотой в тридцать футов, с раскидистой, изящной кроной и лакированными зелеными листьями, полное золотых плодов. Это те самые золотые яблоки Гесперид — яблоки, которые Аталанта бросила в знаменитом забеге; и они достаточно хороши, чтобы за ними бежать. То, что заполняет рынки Нью-Йорка и вежливо называется «апельсинами» — рыхлые, увядшие и кислые, — даже отдаленно не напоминает те золотые шары, которые отягощают большие глянцевые зеленые ветви вон того дерева. У подножия дерева тетушка Кэти всю зиму стирает белье под открытым небом. Мы измерили его рулеткой и обнаружили, что в обхвате оно сорок три дюйма; и по своей статной красоте ему нет равных. Это вызывает своего рода сердечный трепет обладания, когда говоришь о такой красоте: «Оно мое». Неудивительно, что в Писании сказано: «Бедный, не имеющий приношения, выбирает дерево, которое не гниет». Апельсиновое дерево, на наш взгляд, лучше всего достойно представлять древо жизни из всех, что растут на нашей земле. Оно самое прекрасное, самое благородное, самое щедрое, самое быстрорастущее и обильное из всех деревьев, которые Господь Бог насадил на востоке в Эдеме. Его древесина белая, твердая и прочная, способная выдержать огромный вес плодов. Настоящие хорошие спелые апельсины очень тяжелые; и щедрость дерева склоняет его плодоносить гроздьями. На днях мы насчитали гроздь из восемнадцати штук, низко свисающую и отягощающую ветку.

Но это большое апельсиновое дерево, и многие другие, еще больше этого, которые являются частью одного сада, — сравнительно недавние посадки. В 1835 году каждое из них было уничтожено до самого основания. Затем они начали расти с подлинной стойкостью истинного апельсинового дерева, которое никогда не сдается, и начали расти снова. Никто их не обрезал, не помогал им и вообще не заботился о них; и вы можете увидеть деревья, которые выросли в четыре, пять и шесть стволов — точно так же, как побеги выросли от корней. Затем, когда они сделали некоторый прогресс, появилось апельсиновое насекомое и почти снова их погубило. Владельцы земли, разочарованные, сломали заборы и уехали; и некоторое время земля оставалась открытым пастбищем, где бродил дикий скот и терся о деревья. Но все же, вопреки всему, они продолжали свой путь, радуясь, пока теперь не стали теми прекрасными созданиями, которыми являются. Поистине, мы можем назвать их деревьями Господними, полными сока и зелени; полными уроков стойкости для нас, которые замерзают и срезаются снова и снова в нашей жизни. Будем надеяться на Господа и снова возьмемся за дело.

Безусловно, совершенно необходимо иметь перед глазами такой пример, пытаясь основать здесь колонию. Как трудно нам было получить церковь и школу! — ведь в этих примитивных краях одно здание должно служить и тем, и другим. Потребовались бесконечные переговоры и дела, прежде чем можно было купить участок с чистым правом собственности; и Бюро по делам вольноотпущенников могло бы построить нам здание, где в будние дни можно было бы учить детей, а по воскресеньям проводить богослужения: но в конце концов это было сделано; и это было аккуратное, приятное местечко.

У нас был маленький миссионерский орган Mason and Hamlin, который мы обычно приносили по воскресеньям, и ткань, которая превращала учительский стол в будние дни в проповедническую кафедру; и поскольку у нас были священник, органист и хор — все из нашей собственной семьи, мы были уверены в них во всяком случае; и, наконец, собирался хороший приход. В будние дни велось обучение для белых и черных, пока из-за плохого управления школьным фондом не была израсходована сумма, выделенная на народные школы, и мы не остались без учителя на год. Но этой осенью наш друг мистер Д., который принял должность окружного инспектора школ, только что завершил приготовления к открытию школ как для белых, так и для черных, когда, о чудо! в одну ночь наша бедная маленькая школа сгорела дотла вместе с нашим органом Mason and Hamlin. В последнее время было неудобно носить его туда-сюда, поэтому его оставили запертым в шкафу, и он встретил огненную гибель. Мы не предполагаем никакого злонамеренного поджога. По-видимому, есть свидетельства того, что какие-то бродяги забрались туда переночевать и, вероятно, неосторожно обошлись с огнем. Южная сосна так же легко воспламеняется, как смола, и почти загорается от чирканья спички. Что ж, все, что нам оставалось сделать, — это подражать стойкости апельсиновых деревьев, что мы немедленно и сделали. Наш район пополнился тремя или четырьмя семьями; было немедленно проведено собрание, и каждый обязался собрать определенную сумму. Мы чувствуем нехватку школы даже больше, чем церкви. Мы продолжаем наши воскресные службы в домах друг у друга; но увы, бедным детям, черным и белым, которые так быстро растут, которые уже год не ходят в школу и теряют лучшие месяцы для учебы! Видеть людей, которые хотят и стремятся учиться, но растут в невежестве, — самое печальное зрелище, которое может огорчить человека; и мы считаем дни, когда у нас снова будут церковь и школа. Но тем временем Мандарин предстает перед нашими глазами в удивительно улучшенном виде. Два или три больших, красивых дома построены в нашем непосредственном соседстве. Ваш старый соавтор «The Christian Union» имеет самое очаровательное место недалеко от нас, откуда открывается великолепный вид вверх и вниз по реке. Справа от нас двое джентльменов из Ньюарка взяли по участку; и фронтоны дома одного из них смело возвышаются над апельсиновыми деревьями со стороны реки.

Эта южная сосна, неокрашенная, придает дому богатый, мягкий цвет. Будучи просто пропитанной маслом, она приобретает мягкий золотисто-коричневый оттенок, который очаровательно гармонирует с ландшафтом.

Насколько здесь холодно? Мы спрашиваем себя по дюжине раз в день: «Какой сейчас сезон?» Мы говорим: «Сейчас весна», «Сейчас лето», и вспоминаем нашу северную жизнь как «прошлую зиму». Бывают холодные ночи и, изредка, белые заморозки: но о степени холода можно судить по тому факту, что Calla Ethiopica продолжает выпускать бутоны и цвести на открытом воздухе; что розы La Marque не потеряли своих листьев и имеют длинные молодые побеги; и что наша служанка, хорошенькая молодая мулатка, время от времени приносит нам целое блюдо роз и бутонов, которые ее возлюбленный принес ей из какого-то дальнего коттеджа в сосновом лесу. Мы также съели последние свежие помидоры со старых лоз с тех пор, как приехали; но довольно сильный мороз прихватил их, а также погубил многообещающую партию молодого горошка, который только начинал завязываться. Но гороховые лозы будут расти дальше, и скоро у нас будут другие.

Мы едим редис прямо с грядки и салат, время от времени слегка прихваченный морозом; и мы получаем длинные веточки желтого жасмина, который только начинает цвести в лесу.

Да, сейчас весна; хотя все еще достаточно холодно, чтобы наш хороший яркий огонь стал местом сбора семьи. Хорошо поддерживать огонь в стране, где считается большим делом избавиться от дров. Складываешь и наваливаешь их с радостным настроением, когда думаешь: «Чем больше сожжешь, тем лучше». Это стоит только того, что платишь за рубку и перевозку. Мы начинаем получать обычное количество писем с вопросами обо всем этом, о том и о другом, касающемся Флориды. Всему свое время, друзья. Приезжайте сюда однажды, используйте свои собственные глаза, и вы узнаете больше, чем мы можем вас научить. А пока — прощайте.

ИЗНАНКА ГОБЕЛЕНА.

Нельзя отрицать, что добрая половина туристов и путешественников, приезжающих во Флориду, возвращаются глубоко разочарованными и даже испытывающими отвращение. Почему? Очевидно, потому что Флорида, как кусок вышивки, имеет две стороны — одну сторону, всю в лохмотьях и обрывках ниток, без порядка и расположения; и другую сторону, демонстрирующую цветы, арабески и блестящую расцветку. Обе эти стороны существуют. Оба являются неоспоримыми, бесспорными фактами не только в случае с Флоридой, но и с каждым местом и вещью под солнцем. У всего есть лицевая и изнаночная сторона.

Теперь, туристы и путешественники обычно приезжают с головами, полными определенных романтических идей о колышущихся пальмах, апельсиновых рощах, цветах и фруктах, все это в тропическом изобилии; и, как следствие, они проходят через Флориду с разочарованием на каждом шагу. Если бы берега Сент-Джонса были покрыты апельсиновыми рощами, если бы они цвели каждый месяц в году, если бы они всегда были нагружены фруктами, если бы ананасы и бананы росли дикими, если бы цветы висели гирляндами с дерева на дерево, если бы земля была усыпана ими всю зиму, так что вы ничего другого не видели, тогда они были бы удовлетворены.

Но, по правде говоря, приближаясь к Флориде, они находят мертвую песчаную равнину с участками грубой травы, высокими соснами, чьи верхушки так высоко в воздухе, что, кажется, не дают тени, и немного кустарника. Немногие дома, которые можно увидеть вдоль железной дороги, — самые заброшенные хижины. Скот, который бродит вокруг, худой и нищий, и выглядит так, будто находится на последних шатких стадиях голодания.

Затем, опять же, зима в субтропическом регионе имеет своеобразную пустынную неопрятность из-за того, что нет той очистки от деревьев и кустарников, которую вызывают сильные морозы северных регионов. Здесь листья, многие из них, хотя и потеряли свою красоту, исчерпали свои силы и завершили свой путь, не опадают полностью и чисто, а висят лохмотьями, ожидая, когда их сбросят набухающие почки следующего года. В Новой Англии природа — это решительная, умная, строгая мать, у которой есть свои времена и сезоны, и которая завершает свои дела с положительным рывком. Она не потерпит нерешительности. Когда приходит ее время, она тщательно и раз и навсегда очищает сады и леса, и они становятся чистыми. Затем она замораживает землю твердой, как железо; а затем она покрывает все чистым, белым саваном снега и запечатывает дела, как хорошая хозяйка свои банки с желе под бумажными крышками. Там вы в безопасности и чистоте. Если вы не подготовились к этому, тем хуже для вас! Если ваши нежные корни не выкопаны, ваш погреб не утеплен, ваши двери не обиты, она не может помочь: это ваша забота, а не ее.

Но природа здесь — это легкая, деморализованная, снисходительная старая бабушка, у которой нет определенного времени ни на что, и которая делает все, когда ей заблагорассудится. «Зима сейчас или нет?» — это вопрос, который часто возникает в декабре, когда все на Севере убрали летнюю одежду и перевели все свои дела на зимний режим.

Следовательно, по прибытии в середине зимы первое, что бросается в глаза, — это лохматый, неопрятный вид листвы и кустарника. Около трети деревьев — лиственные и стоят совершенно без листьев. Остальные — вечнозеленые, которые к этому времени, пережив яростную летнюю жару, приобрели опаленный и тусклый оттенок, отличный от яркой свежести ранней весны. В саду вы видите все половинчатые процессы, которые отмечают неопределенные границы сезона. Розовые кусты потеряли около половины своих зеленых листьев. Некоторые сорта, однако, в этом климате кажутся частично вечнозелеными. Розы La Marque и малиновые розы, иногда называемые Louis Philippe, кажется, сохраняют свою прошлогоднюю листву, пока весна не вытеснит ее новыми листьями.

Иногда, однако, природа, как бабушка в раздражении, обрушивается на вас с самым неожиданным щелчком. У вас случается холодная волна — настоящий мороз. За пять лет, в течение которых мы сделали это место нашей зимней резиденцией, дважды были заморозки, достаточно сильные, чтобы испортить урожай апельсинов, хотя и не причинившие существенного вреда деревьям.

Эта нынешняя зима была в целом холоднее обычной; но вредных заморозков не было. Но одна из главных причин отвращения и раздражения туристов во Флориде — это возникновение этих «холодных волн». Поистине забавно видеть, как люди, привыкшие к сильным морозам, дрейфующим снежным сугробам, колючему дождю, граду и снегу северной зимы, начинают возмущаться, когда термометр опускается до 30° или 32° по Фаренгейту (около 0°C) и на улице виден белый иней. Они совершенно возмущены. «Такая погода! Если это ваша флоридская зима, избавьте меня от нее!» В то же время они могли бы в любой день выйти в лес, как мы это делали, и собрать восемь или десять видов цветов, цветущих на открытом воздухе, и есть редис, салат и горох, выращенные в саду.

Что ж, надо признаться, что холод в теплых странах всегда оказывает особенно раздражающее воздействие на ум. Теплый регион похож на некоторых людей, которые приобретают такую репутацию за хороший нрав, что никогда не могут позволить себе даже искреннего опровержения без того, чтобы все не закричали на них: «Что привело вас в такую ярость?» и т. д. Так и природа, если она обычно претендует на дружелюбие в зимние месяцы, не может позволить себе маленькую ссору время от времени, белый иней, холодный дождливый шторм, не будучи сочтенной монстром.

Надо признаться, что холод в теплых странах, когда они холодны, своеобразен; и путешественникам следует подготовиться к нему не только морально, но и гардеробом, взяв с собой много теплой одежды и, прежде всего, бесценную резиновую грелку, которую они могут наполнить горячей водой, чтобы разогнать холод ночью. Опыт четырех зим заставляет нас носить обычную зимнюю одежду до марта или апреля. В первый день после нашего приезда, конечно, мы убрали все наши меха как вещи прошлого; но мы держим в изобилии теплые шали и, прежде всего, носим обычную фланель до поздней весны.

Больным, ищущим здесь дом, следует быть особенно осторожными, чтобы обеспечить себе комнаты, в которых можно развести огонь. Это так же необходимо, как и на Севере; и с этим комфортом холодные волны, какими бы редкими они ни были, можно легко пережить.

Наша главная особенность северного пейзажа, которую никогда не перестаешь упускать и о которой жалеешь здесь, — это трава. «Нагота земли» — это выражение, которое часто приходит на ум. Специфическую песчаную почву очень трудно привести в какой-либо опрятный вид. Вы не можете сделать из нее клумбы или аллеи: все это смешивается, как место, где куры рылись; и, следовательно, это самая трудная вещь в мире — иметь декоративные участки.

На Севере процесс придания новому месту опрятного и привлекательного вида очень быстр. Один сезон с семенами травы, и дело сделано. Здесь, однако, это самая трудная вещь в мире — заставить расти хоть какую-то дернину. Трава бермуда и некая грубая широколистная дернина — единственные виды, которые могут выдержать летнюю жару; и они никогда не имеют красоты хорошо ухоженной северной травы.

Мы потратили тревожные часы и много труда на маленький участок на нашем заднем дворе, который мы засеяли белым клевером и который одно время был зеленым и прекрасным для созерцания; но, увы, Писание подтвердилось слишком поразительно: «Когда солнце светит на него палящим зноем, трава засыхает, и красота вида ее исчезает».

Дело в том, что люди не могут искренне полюбить Флориду, пока не примут определенные недостатки как необходимую тень определенных достоинств. Если вы хотите жить в апельсиновой роще, вы должны отказаться от желания жить в окружении зеленой травы. Когда мы попадем на новое небо и новую землю, тогда у нас все будет правильно. Там у нас будет климат одновременно прохладный и бодрящий, но достаточно жаркий, чтобы созревали апельсины и ананасы. Наши деревья жизни будут приносить двенадцать видов плодов и давать новый каждый месяц. Из сочных лугов, зеленых, как изумруд, усыпанных всякими цветами, будут расти наши золотые апельсиновые деревья, цветущие и плодоносящие вместе, как сейчас. Не будет комаров, мошек, черных мух или змей; и, самое главное, не будет раздражительных людей. Все будут как хорошо настроенный инструмент, все звучат в согласии, и ни одного полутона не будет не на месте.

Тем временем мы предостерегаем всех, кто едет во Флориду: не надейтесь на слишком многое. Потому что вы слышите, что розы и каллы цветут на открытом воздухе всю зиму, а цветы изобилуют в лесах, не ожидайте найти вечное лето. Приготовьтесь увидеть многое, что выглядит грубо, пустынно и необработанно; приготовьтесь к нескольким холодным дням и ночам; и, что бы вы ни забыли взять с собой, возьмите решимость, твердую и прочную, всегда извлекать лучшее из вещей.

Что касается нас, мы примиряемся с своего рода разваливающейся, дикой, пикниковой жизнью — этой общей беспечностью, которую прививает Флорида. Если бы мы рисовали ее, мы бы не изобразили ее как опрятную, аккуратную девицу с накрахмаленными льняными манжетами и воротничком: она была бы брюнеткой, смуглой, но красивой, с великолепными тканями, общим беспорядком и блеском, и с своего рода веселой неопрятностью, свободной, легкой и радостной.

Великое очарование этой жизни, в конце концов, — это ее открытость. Возможность проводить зиму на открытом воздухе, даже если некоторые дни холодные; возможность сидеть с открытыми окнами; ежедневно слышать птиц; есть фрукты с деревьев и собирать цветы с живых изгородей всю зиму — вот и вся история. Это вы можете делать; и именно поэтому Флорида — это жизнь и здоровье для больного.

Мы каждый год получаем массу писем от людей с небольшим достатком, спрашивающих нашего совета, стоит ли им переезжать во Флориду. Со своей стороны, мы никогда не советуем людям переезжать куда-либо. Как правило, именно человек, который чувствует неудобства нынешнего положения настолько, что хочет переехать, будет чувствовать неудобства будущего. Во Флориде прекрасная зима; но есть и три грозных летних месяца — июль, август и сентябрь, когда жара чрезмерна, а вероятность болезней для новых поселенцев настолько велика, что мы никогда не хотели бы брать на себя ответственность привозить кого-либо сюда. Правда, довольно комфортное количество людей переживает их; но все же это отнюдь не шутка — переезжать в новую страну. Первая колония в Новой Англии потеряла ровно половину своих членов в первые шесть месяцев. Богатые низины вокруг Цинциннати стали могилами для многих семей, прежде чем их удалось возделать.

Но Флорида особенно приспособлена к нуждам людей, которые могут позволить себе два дома и хотят убежища от истощения, которое зима наносит здоровью. Как люди сейчас имеют летние дома в Наханте или Рае, так они могли бы за небольшую плату иметь зимние дома во Флориде и приезжать сюда, чувствуя себя как дома. Это великое очарование — быть дома. Дом здесь может быть простым и недорогим, но очень очаровательным. Уже вокруг нас поднимается красивая группа зимних домов: и мы с нетерпением ждем времени, когда их будет гораздо больше; когда вдоль всего берега Сент-Джонса коттеджи и виллы будут выглядывать из зеленых деревьев.

ПИСЬМО ДЕВУШКАМ.

Мандарин, Флорида, 13 февраля 1872 г.

Да, девушки! Позвольте посмотреть: кто они? Я имею в виду вас, Нелли, Мэри, Эмили, Шарлотту, Грейси, Сьюзи, Кэрри, Китти, и вас, с каждым красивым именем, мои очаровательные маленькие подружки «Pussy Willow»! Дорогие души, я благословляю ваши яркие глаза и представляю вас вокруг себя как своего рода вдохновение для моего письма. Я хотела бы, чтобы каждая из вас была здесь. Разве вы не хотите, чтобы «Тысяча и одна ночь» была правдой? И чтобы действительно существовали маленькие квадратные кусочки заколдованного ковра, на которых нужно только сесть и произнести два магических слова, и — прочь, летишь по воздуху, отправляясь в гости? Тогда, девушки, разве у нас не было бы хорошего широкого куска ковра? И разве не прилетела бы вся ваша яркая стайка, порхая вместе, чтобы поиграть с нами в крокет под апельсиновыми деревьями сегодня днем? И пока вы ждали своей очереди, вы бы протягивали руки, срывали ветку и угощались апельсинами; или вы бы присоединились к группе, которая сейчас отправляется в сосновый лес собирать желтый жасмин. Сегодня почтовый день; и, поскольку желтый жасмин в самом расцвете, девушки здесь отправляют маленькие коробочки с ним на Север своим друзьям по почте. Они только что принесли длинные гирлянды и гроздья, чтобы я посмотрела, и советуются, как их упаковать. Затем сегодня днем, когда мы закончим с крокетом, предлагается сформировать группу, чтобы навестить тетушку Кэти, которая живет примерно в двух милях отсюда в сосновом лесу, «за Джулингтоном», как говорят здесь люди. «За Джулингтоном» означает на притоке Сент-Джонса под названием Джулингтон-Крик, хотя он такой же широкий, как река Коннектикут в Хартфорде. Мы запрягаем старого мула в старую повозку и идем пешком и едем по очереди; некоторые из нас едут в одну сторону, а некоторые — в другую.

Старый мул по кличке Флай — изношенный, древний патриарх, который, проработав все свои дни, не видя в этом никакой особой пользы, теперь становится довольно мизантропичным в своей старости и упрямо решил не ставить одну ногу перед другой ни на йоту быстрее, чем его действительно заставляют. Только самое энергичное подгоняние может заставить его выйти из шага, хотя нам говорят, что у этого плута в запасе есть вполне приличная рысь. Если кто-то из темнокожих племен позади него, он никогда не думает ни о чем, кроме как навострить уши и рысить приличным темпом; но когда впереди только девушки и женщины, его уши опускаются, голова опускается, и он упрямо ползет вышеупомянутым созерцательным образом, выглядя, как самый грубый, обветшалый старый сундук в состоянии передвижения.

Что ж, я не виню его, бедное животное! Жизнь, я полагаю, для него такая же загадка, как и для философов; и он так и не смог понять, в чем дело, эта суета с периодическим запряганием в дерзкие тележки и вождением туда-сюда без какой-либо ценной цели, которую он мог бы увидеть.

Такой, какой он есть, Флай — абсолютная собственность девушек и женщин, будучи уже неспособным к фермерской работе; и хотя он никогда добровольно не делает ничего, кроме как идет шагом, все же его шаг значительно быстрее, чем у самой проворной из нас, и он во много раз лучше, чем ничего. Все признают, что он безопасный зверь, и он, конечно, никогда никого из нас не унесет.

Что касается выбора экскурсий, их несколько — одна к нашему соседу Боуэну, чтобы посмотреть на производство сахара, где мы можем наблюдать весь процесс, от измельчения тростника через различные чаны и котлы, пока, наконец, не увидим готовый сахар в виде мелких, ярких, соломенного цвета кристаллов в сахарном домике. Нас гостеприимно угощают блюдцами прекрасного янтарного сиропа, который находится как раз на стадии кристаллизации — жидким леденцом, от которого мы, конечно, не отказываемся. Затем, опять же, мы можем спуститься по берегу реки туда, где наш сосед Дункан расчистил небольшой участок в том, что раньше было девственным лесом, и где теперь уютный маленький коттедж начинает выглядывать своими многочисленными окнами на вид реки. Здесь яркий маленький ребенок — настоящий маленький флоридский цветок — недавно открыл пару прекрасных глаз и растет с каждым днем в грации и благодати. Перед этим коттеджем, спасенные от леса, стоят три больших величественных магнолии, таких деревьев вы никогда не видели. Их листья напоминают листья каучукового дерева — большие, глянцевые, лакированно-зеленые. Они вечнозеленые, и в мае покрыты большими белыми цветами, чем-то похожими на кувшинки, и с очень похожим ароматом. Деревья на Севере, называемые магнолиями, не дают никакого представления о том, что это такое. Это гиганты среди цветов; они кажутся достойными быть деревьями небес.

Затем есть всякие вещи, которые можно достать в лесу. Есть листья пальметто, которые можно прессовать, сушить и делать из них веера; есть длинная проволочная трава, которую можно сшивать в коврики, корзины и различные маленькие модные вещицы умелыми пальцами. Каждый день приносит что-то, чтобы исследовать лес: ни один зимний день не проходит без того, чтобы вы не могли принести домой разумный маленький букетик цветов. Многие цветы здесь не имеют своих сезонов, а, кажется, цветут круглый год: так что все время вы уверены, что найдете что-то. Леса сейчас полны ярких, нежных папоротников, которых не коснулись морозы и которые растут круглый год. Книга природы здесь никогда не закрывается и не застегивается на лед и снег, как на Севере; и, конечно, мы проводим около половины нашего времени на открытом воздухе.

Последняя сенсация нашего круга — наш красный кардинал. Мы не одобряем содержание свободных птиц в клетках; но тетушка Кэти принесла одному из нашей компании такого красивого парня, такого блестящего красного, с таким щегольским черным хохолком на голове и таким длинным, сверкающим красным хвостом, что мы не смогли устоять перед желанием подержать его немного, просто чтобы полюбоваться им. Тетушка Кэти настаивала, что он не примет это близко к сердцу; что он станет ручным через несколько дней и будет есть из наших рук: короче говоря, она настаивала, что он будет считать себя счастливой птицей, принадлежащей нам.

Тетушка Кэти, вы должны знать, — милая старая леди. Мы используем этот термин со смыслом; ибо, хотя она «черна, как шатры Кидарские», она — совершенная леди в своих манерах: она родилась, выросла и всегда жила в этом районе и знает каждую птицу в лесу так же хорошо, как если бы они были ее собственными цыплятами; и она обладает большим мастерством в том, чтобы заставить их приходить к ней, чтобы быть пойманными.

Что ж, нашего красного кардинала назвали Фебом, из того вида, который Одюбон называет кардиналом-дубоносом; и для него достали большую, просторную клетку, в которой раньше жила очень веселая и шумная птица-пересмешник; и тут возник вопрос: «Что нам с ним делать?» Ибо видите ли, девушки, имея мягкое место в сердце для всех питомцев, вместо того чтобы утопить некоторых наших котят осенью, как должны делать разумные люди, мы были соблазнены их играми и миловидностью, чтобы позволить им всем вырасти вместе; и результат таков, что теперь у нас в нашей домашней свите четыре взрослых кота самых внушительных размеров. «Вот поколения» наших котов: во-первых, Лиз, мать; во-вторых, Питер, ее старший сын; в-третьих, Анна и Люсинда, ее дочери. Питер — особенно воинственный, драчливый, неприятный зверь, очень пушистый и суетливый, с большими, полными, как луна, желтыми глазами и самым звучным, гулким голосом. В Питере огромное количество кошачьего. Он — концентрированная кошачесть, самородок чистого кота; и на самом деле мы все немного его побаиваемся. Он правит своей матерью и сестрами так, как будто никогда не слышал о Сьюзен Энтони и миссис Стэнтон. Лиз, Анна и Люсинда — тоже удивительно хорошо развитые кошки с отличным аппетитом. Теперь возникает проблема: как только красного кардинала впустили в его клетку, последовало мгновенное дерганье хвостов, сверкание больших желтых глаз и обнажение клыков, что обозначило ситуацию. Писание говорит нам, что придет время, когда лев будет лежать с ягненком; но это время во Флориде еще не пришло. Питер — настоящий язычник и не имеет ни малейшего представления о тысячелетнем царстве. В нем много львиного; но он никогда не смог бы мирно лежать с ягненком, если только, конечно, ягненок не был бы внутри него, когда он спал бы на нем без угрызений совести. Мы безошибочно видели в его глазах, что он считал Феба пойманным на завтрак; и он сидел, облизываясь в ожидании, как будто спрашивая: «Когда будет накрыт стол и все будет готово?»

А та особа, которой подарили красную птичку, также является святой покровительницей, «наставником, философом и другом» кошек. Именно она проверяет тарелки после каждого приема пищи и бережно собирает остатки, которые затем с похвальной регулярностью нарезает и готовит для их трапезы. Именно она председательствует и поддерживает порядок во время кошачьих обедов; и поскольку Питер в силу своей мужской силы и прожорливости склонен объедать мать и сестер, она подхватывает его и уносит рычащего от стола, когда он уже покончил со своей порцией и принимается за их еду.

Только представьте себе заботы женщины, у которой на уме четыре кошки и птица! В первую же ночь Феба пришлось тщательно укутать в одеяло, а затем клетку подвесили на прочных веревках к крыше веранды. На следующее утро Питер обнаружился сидящим на самой клетке и свирепо глядящим вниз. Клетку перевесили в другое место, но Питер взобрался на столб и устроился сбоку. Конечно, добраться до птицы он не мог, так как прутья были слишком частыми, чтобы просунуть лапу, но бедный Феб, казалось, обезумел от ужаса. Неужели ради этого он покинул родные края — чтобы быть выставленным в тюрьме на потеху диким, сверкающим глазами гиенам и тиграм?

Кошек увещевали, наказывали, прогоняли окриками «брысь» во всех наклонениях и временах, хотя их покровительница по-прежнему исправно подает им еду, решив, что у них не должно быть оправдания в виде пустых желудков. Феб, очевидно, философ — птица с большим здравым смыслом. Обнаружив после двух-трех дней испытаний, что кошки не могут до него добраться, имея под рукой гроздья вкуснейшего риса, свисающие с крыши клетки, и свежий хрустящий салат, маняще зеленеющий за прутьями, он, кажется, смирился с ситуацией; и когда на веранде никого нет, он возвышает голос в песне. «Что за радость! Что за радость!» — поет он, добавляя множество мелких трелей и булькающих звуков, для которых у нас нет нотных знаков. Тетя Кэти обещает вскоре принести ему жену; и если это случится, что помешает ему быть счастливым? С приходом апреля они совьют гнездо в клетке и подарят нам выводок маленьких красных птичек.

Ну что ж, девочки, письмо получается длинным, и на этой неделе этого будет достаточно.

ВОДНЫЙ ЭКИПАЖ И ПРОГУЛКА НА НЕМ.

Понедельник, 26 февраля 1872 г.

ДОРОГИЕ девочки, не хотели бы вы сесть на ту маленькую белую яхту, которая танцует и кланяется на голубых водах Сент-Джонса этим погожим понедельничным утром?

Это день из дней. Весна спустилась со всеми своими улыбками и розами за один час. Огромная синяя гладь воды мерцает и переливается, как жидкий лазурит; и вот приходит весть от нашего соседа, владельца прогулочной яхты: «Не хотите ли отправиться под парусом?»

Конечно, хотим! Это именно то, чего мы хотим. И тут же начинается беготня, сбор кланов, хлопанье широких шляп из пальметто; компании из всех трех домов выстраиваются в очередь, заявляя о своем желании развлечься. Огромная корзина апельсинов погружена на борт, белые паруса расправлены; и с «Юностью на носу и Удовольствием у руля» мы отправляемся в путь, а ветер вовсю дует в наши паруса. Река здесь около пяти миль в ширину от берега до берега, и мы давно знаем ее как весьма заманчивую и капризную особу. Она мягко ухаживает и соблазняет вас; она отправляет вас в путь при всяческих легких бризах, пока вы не окажетесь в самом центре, в двух милях от земли с обеих сторон, когда ваш парус вдруг обвисает, бриз улетает по своим делам, и вы остаетесь наедине со своими размышлениями. Впрочем, с нами этого не случилось сразу; хотя, когда мы оказались на середине реки, наш ход был достаточно медленным, чтобы дать нам массу возможностей обсудить корзину апельсинов. Мы решаем, что переправимся к Докторскому озеру. Это название носит широкий залив, который образует река, уходя в лес примерно на девять миль. Это знаменитый край для рыбалки и охоты, излюбленное и избранное место обитания аллигаторов. Говорят, в его дальнем конце есть болота, где они устраивают свои логова, откладывают яйца и выводят очаровательных маленьких аллигаторов. Прямо у входа, где река впадает в это озеро, стоят сети рыбаков, промышляющих шэдом, которые снабжают рынок Джексонвилла этим вкуснейшим продуктом. Мы намерены переправиться туда и наполнить наши корзины провизией, прежде чем они уйдут.

Теперь мы приближаемся к противоположному берегу реки. Мы видим огромную рощу испанских дубов, которая отмечает место дома старой плантации Макинтошей, когда-то самой процветающей во Флориде. Это поместье занимало девять тысяч акров земли, включая Докторское озеро и острова на нем, со всеми запасами болот, лесов, гнезд аллигаторов, рощами диких апельсинов и джунглями из пальметто. Именно своего рода территориальная гордость воодушевляла этих старых плантаторов-аборигенов; ибо из всех девяти тысяч акров, составлявших поместье, лишь около пятисот были когда-нибудь расчищены и возделаны. На днях мы планируем провести день на пикнике в этой старой, ныне заброшенной и приходящей в упадок плантации; и тогда мы сможем рассказать вам много любопытных вещей из ее истории. Но сейчас мы подходим вплотную к сетям для ловли шэда. Мы не находим рыбаков, с которыми можно было бы договориться. Заметив грубую хижину на противоположной стороне залива, мы направляемся туда, ожидая найти их там. Мы окликаем мальчика, который лениво лежит в лодке у берега.

«Эй, любезный! Не скажешь ли, где люди, которые присматривают за этой сетью?»

«Не знаю», — доносится ответ через воду.

«Можешь продать нам рыбы?»

«Есть пара форелей».

«Неси сюда». И мы устремляемся вперед, разрезая воду под легким бризом, в то время как мальчик с грациозной неторопливостью, характерной для движений местного населения, готовится последовать за нами.

«Не думаю, что он понял», — сказала одна из нас.

«О, да! Он просто не торопится, как и все здесь. Он догонит нас в течение утра».

Наконец он подходит к нам и показывает пару крупных, черных на вид, пучеглазых рыб, которые больше похожи на недоразвитую треску или пикшу, чем на форель. Тем не менее, какими бы они ни были, мы заключаем сделку, и наш мальчик уплывает с пятьюдесятью центами в кармане. Зачем ему пятьдесят центов в хижине на другой стороне Докторского озера — вопрос. Может ли он торговать с аллигаторами? Но у него есть лодка; и мы предвидим, что эта лодка совершит путешествие к бакалейной лавке на противоположном мысе, где продают виски, свинину и муку. Тем временем мы снова посмотрели на маленькую грубую хижину. Было утро понедельника; на веревке полоскалось белье, среди которого было немало детских вещей. Значит, там есть мать и семья растущих детей. Мы заметили блеск трех или четырех апельсиновых деревьев, вероятно, диких, вокруг дома. Теперь мы плывем по заливу, вплотную к берегу. Земля болотистая, и леса сверкают блестящими, лакированными листьями магнолий; и далеко внутри мы видели колышущиеся зеленые веера болотного пальметто. Деревья камеди и водяные дубы только начинали распускаться с той ослепительной зеленью ранней весны, которая почти металлическая по яркости. Клены выбрасывали кроваво-красные крылатки — крупнее и ярче, чем клены на Севере. Слышен шум крыльев; и вдоль противоположного берега залива дикие утки выстраиваются длинными эшелонами. Время от времени водяная индейка со своей длинной шеей и ногами разнообразит сцену. Пикирует скопа, и мы видим, как она несет в когтях серебристую рыбу, извивающуюся и бьющуюся в ее хватке. Мы были поражены сходством наших вкусов. Она любила шэд: и мы тоже. У нее в когтях была извивающаяся рыба, а у нас в корзине была пара бьющихся и прыгающих, которыми мы любовались. Было лишь одно различие. Она, несомненно, съест свою рыбу сырой, тогда как мы планировали нарезать нашу ломтиками и поджарить со свиным салом. В остальном скопа и мы были на одном и том же деле, с теми же результатами.

И все же, на первый взгляд, должен признаться, когда мы увидели, как она поднимается с извивающейся рыбой в когтях, она показалась нам чудовищем. Это казалось диким поступком, и мы жалели бьющуюся рыбу, в то время как наша еще хлопала в корзине. На этот процесс поедания неприятно смотреть. Кажется, все только этим и заняты. Это «хватай, кто может» во всем животном мире, пока дело не доходит до человека; и он съедает все, выбирая или отказываясь, как ему нравится. Удивляешься, почему не было создано высшего порядка существ, чтобы поедать нас. Комары и мошки время от времени кусают, конечно; но никто не предназначен для того, чтобы сытно пообедать нами, как мы, например, дикой индейкой. Но разговор о еде, о жареной рыбе и свином сале вызвал в нашей компании мучительные размышления. Мы обнаружили, что в час дня находимся посреди Докторского озера, а берег, где нас ждет обед, как минимум в пяти милях; и было решено единогласно, что пора поворачивать назад. Скопа навела нас на мысли об обеденном времени.

А теперь наступила самая прелесть этого мероприятия. Мы весело выехали из Докторского озера в прекрасную синюю середину Сент-Джонса: и там легкие бризы весело прошептали: «До свидания, друзья; и когда доберетесь до берега, дайте знать». Река была как расплавленное зеркало, солнце пристально смотрело вниз. Ничего не оставалось, как достать весла и грести сильно и ровно; что мы и сделали. Это старый трюк Сент-Джонса, благодаря которому укрепляется мускулатура. Сначала гребут двое джентльменов; затем дама берет одно весло, и мы пробираемся к берегу; но до него еще добрых четыре часа.

Приближаясь, мы проезжаем мимо бойкой девятилетней Дейзи, которая одна в своей лодке с коляской и куклой. Она плавала с утренним визитом к Бесси и теперь возвращается. На конце пристани мы видим всю семью, наблюдающую за нашим возвращением. Белая борода профессора и красная феска делают его яркой точкой в этой картине. Наш маленький друг Боб, и даже малыш с мамой, на наблюдательном пункте. Уже за четыре часа, обед давно прошел; и они все гадали, что с нами случилось. Мы идем прямо к дому с одной мыслью — обед. Мы перестаем винить скопу, будучи в состоянии полностью понять ее чувства: еще немного, и мы могли бы есть рыбу, как она — без жарки. Несомненно, она, миссис Скопа и маленькие скопы, возможно, обсуждали нас за своей вкусной трапезой; но мы находим мало что сказать, пока обед не съеден.

Последний час на борту лодки был посвящен размышлениям о нашей глупости, отправиться без ланча, и планированию более продуманной экскурсии вверх по Джулингтон-Крик со всей надлежащей атрибутикой; а именно: керосиновой плиткой для приготовления кофе, запасом сэндвичей с ветчиной, разнообразными пирожными, крекерами и сыром. Это, как предполагается, должно состояться завтра утром.

Вторник, 27 февраля. — Такова была моя программа; но увы! Сегодня утром, хотя день выдался ярким и ясным, не было ни дуновения ветра. Река весь день выглядела как зеркало. Над всем царит сонный, туманный покой. Все наши окна и двери открыты; и каждый звук кажется звонко отчетливым. Болтовня и смех детей (да благословит их Бог!), которые весь день резвятся на конце пристани или плавают в лодках; неспешный стук топоров людей, занятых ремонтом пароходной пристани; молоток плотников на еще не законченной части дома нашего соседа; крик соек в апельсиновых деревьях — все сливается в своего рода мечтательную неясность.

Сегодня один из двух знаменательных дней нашей недели — день прибытия почты. Вы, кто получает письма понемногу два-три раза в день, не можете представить себе интерес, который окружает эти два еженедельных прибытия. Все утро занято этим. Мы сидим на веранде и наблюдаем за почтовым катером далеко внизу по реке — крошечное белое пятнышко, когда он проходит через лесистый проем выше Джексонвилла. Он становится все больше и больше, плывя вверх, как большой белый величественный лебедь, сначала по дальней стороне реки, пока не доходит до Ридс-Лэндинг; а затем, повернув свою белую грудь прямо к пристани Мандарин, он плывет через реку, груженный всеми нашими надеждами и страхами. Затем следует спешка за почтой; затем распределение: после чего все расходятся по своим комнатам с письмами. Затем следуют чтения друг другу, общие новости и приветствия; и когда письма прочитаны дважды и тщательно обсуждены, приходят газеты. Вторник — день «Христианского союза», а также день еще дюжины других газет; и профессор с этого момента виден с раздувающимися карманами, как очень большая гвоздика, разрывающая свою чашечку. Он — ходячая груда бумаг.

Вторая половина дня была посвящена размышлениям, сплетням и различным экспедициям. Б. и Г. отправились кататься на лодке с мистером ——; и вернулись под вечер с волнующей новостью, что видели двух первых аллигаторов в этом сезоне. Это показывает, что следует ожидать теплой погоды; ибо ваш аллигатор — нежное животное и никогда не выходит, когда есть хоть малейшая опасность простудиться. Другая компания ездила на «Флай» через лес к Джулингтон-Крик и вернулась с сообщением, что видела сову. Профессор сообщает, что видел двух настоящих диких индеек и синего журавля — новость, которая всех нас нежно трогает; ибо у нас еще не было индейки к нашему праздничному столу. Мы сами играли в спокойную игру в крокет под апельсиновыми деревьями, играя до тех пор, пока не перестали видеть воротца. Так проходит наш день — ветреный, открытый и полный разнообразия. Ваш мир, мистер Юнион, виден в перспективе, далеко и туманно, как противоположные берега реки. Тем не менее, это место для чтения газет и книг; ибо все, что залетает в эту тихую бухту, долго и спокойно обдумывается. Мы скоро скажем кое-что о том, как вы все выглядите в синей перспективе расстояния.

Тем временем мы должны сказать девочкам, что Феб полностью приспособился к своей ситуации и будит нас по утрам своим пением. «Что за радость! Что за радость!» — говорит он. Намекает ли он на четырех кошек, или на свою большую клетку, или на свою собственную внутреннюю решимость, подобно Марку Тэпли, быть веселым, неясно.

На прошлой неделе тетя Кэти принесла ему подругу, которую окрестили Луной. Она была хорошеньким созданием, меньше, менее яркой, но грациозно сложенной, с милым хохолком на голове. С сожалением сообщаем, что она прожила всего несколько часов и была найдена мертвой в клетке утром. День или два назад было выражено большое сочувствие Фебу ввиду супружеского счастья пары красных птичек, которые прилетели осмотреть наш желтый жасмин с намерением устроить там хозяйство. Не подавило ли бы его дух зрелище свободы и супружеских радостей? Ничуть. Он, очевидно, создан для веселого холостяка; и пока у него есть прекрасные покои и много неочищенного риса, что ему до семейной жизни? Бессердечный малый запел: «Что за радость! Что за радость!» в тот самый день, когда клетка осталась в его распоряжении. Странно ли это? Одна дама за нашим столом заявила как всеобщий факт, что, как только умирает жена, мужчина немедленно заводит новый костюм. Ну, а почему бы и нет? Ничто так не способствует бодрости. В целом, мы считаем Феба образцовой птицей.

P. S. — Спросите автора «Моего лета в саду», не может ли он сократить свой рассказ о добродетелях «Кельвина» в брошюру, чтобы раздать ее нашим кошкам. Питер — такой закоренелый грешник, что немного кальвинизма могло бы подействовать на него благотворно.