«Оккультисты и мистики всех времен»

Связь материи с душой возникает из добровольного определения индивидуального сознания по отношению к материальному плану. Но не следует полагать, что это смешение души и материи приводит к какому-либо фактическому союзу между ними в том же смысле, как в химическом мире водород и кислород соединяются, образуя воду. Ибо материя, как объяснялось выше, по своей природе является зеркалом, которое божественный свет души освещает, но которое неспособно принять в себя тот свет, которым оно освещается. «Но [отмечает Плотин] материя затемняет своей грязной смесью и делает слабым свет, который исходит от души, и, противодействуя водам порождения, она вызывает вхождение души в быстрый поток, и этим средством делает ее свет, который сам по себе энергичен и чист, загрязненным и слабым, подобно тусклым мерцаниям со сторожевой башни, видимым в бурю. Ибо если бы материя никогда не присутствовала, душа никогда бы не приблизилась к порождению; и это есть падение души — таким образом спуститься в материю и стать ослабленной и нечистой, поскольку материя запрещает многим силам души их естественную деятельность, охватывая и как бы сжимая место, которое содержит душа, в своих темных объятиях». Материя, таким образом, является причиной зла, присущего материальному миру, так как без этого душа навсегда осталась бы «постоянной и чистой».

Материя сама по себе не обладает формой, будучи неспособной поддерживать порядок или меру. Душа, однако, своим соединением с материей налагает на нее форму, причем эта форма является результатом сочетания ограничения, присущего материи, в соединении с архетипической идеей, выражением которой является душа. Мы имеем, таким образом, концепцию вселенной, в которой Единое представляет Бесконечность, а материя — противоположный полюс, или ноль. Однако из-за того, что никакие атрибуты или качества не могут быть приписаны Единому, и что это, в отрицательном смысле, также имеет место с материей, которая есть лишение бытия, мы приходим к некоторой путанице, попытки нашего философа объяснить материю приводят к фразам, которые в равной степени применимы к Бесконечности или Единому. Две крайности Абсолютного Бытия и Небытия, короче говоря, по-видимому, встречаются, и возникает результирующее замешательство в уме, которое, как можно заключить, не было полностью чуждо мысли самого Плотина. Можно предположить, в порядке гипотезы, что этот тупик возникает скорее из-за неспособности Плотина описать Единое в более позитивных терминах, чем из-за его дефектного описания отрицательных качеств материи. Тот факт, что Единое Плотина мыслится как таковое, что никакой язык не способен выразить его, в действительности не оправдывает философа в описании его в терминах отрицания, как бы позитивные утверждения ни были далеки от изображения Абсолютной Реальности. О самой материи, однако, мы, возможно, должны были бы утверждать относительную, хотя и низшую реальность; даже если мы признаем, что присутствие духа обратно пропорционально плотности материи.

По мнению Плотина, вселенная — это единый огромный сознательный организм, все части которого одинаково наделены сознанием. Он приписывает своего рода божественность Солнцу и звездам и, по-видимому, принимает теорию планетарных духов. Так же и Ориген отмечает: «Как наше тело, состоя из человеческих членов, все же удерживается вместе одной душой, так и вселенную следует мыслить как огромный живой организм, который удерживается вместе одной душой, силой логоса, Богом».

Согласно Плотину, вернее утверждать, что тело находится в душе, чем что душа находится в теле, поскольку душа трансцендентна, а также имманентна телесной форме. Таким образом, когда конкретное тело обретает жизнь, душа, которой суждено оживить его, в действительности не спускается в него и не отождествляется с ним, а скорее тело попадает в сферу ее влияния, тем самым достигая мира жизни. Это объяснение, как мне кажется, полезно для понимания постепенного процесса, посредством которого индивидуальное сознание входит в контакт с незрелыми телами детства. Следуя той же теории, мы можем понять доктрину ранних гностических сект о том, что Иисус из Назарета был осенен Христом, а также мы можем верить, если захотим, что ангелы-хранители маленьких детей, которые, как утверждал Иисус, «всегда видят лицо Отца Моего, Который на Небесах», являются, по сути, их собственными высшими духовными «я», привлеченными, с одной стороны, к тем физическим телам, чьими будущими жильцами они являются, а с другой — с сожалением оглядывающимися на свой дородовой дом в духовном мире.

Подобно Божеству, душа по своей природе является троицей, оккультная аксиома «Как наверху, так и внизу» подразумевается в философии Плотина. Таким образом, человек состоит, во-первых, из животной, или чувственной души, которая тесно соединена с телом; во-вторых, из логической, или разумной души; и в-третьих, из той индивидуализированной части божественной сущности, чьим надлежащим местопребыванием является Умопостигаемая Вселенная, частью которой она по своему происхождению является. Возвращение души к Единому осуществляется посредством постепенного процесса очищения, который в конечном итоге, по прошествии неизмеримого периода времени, освобождает душу от ее склонности к плану чувственности, т. е. ее влечения к материальному миру. Философия Плотина, таким образом, включала доктрину метемпсихоза, относительно утверждения истинности которой он очень категоричен. Ибо он заявляет, что «Боги даруют каждому судьбу, которая принадлежит ему и которая гармонирует с его предшествующими состояниями в его последовательных существованиях. Каждый, кто не осознает этого, грубо невежествен в божественных делах». Он даже, по-видимому, допускает, что временами падшие человеческие души заточаются в тела животных, но говорит об этом менее уверенно.

Концепции Плотина объясняют многие из тех психических феноменов, которые так озадачивали наших современных ученых, и предлагают решение для многократно обсуждаемых проблем, связанных с феноменами телепатии, магии и планетарного влияния. «Чувствительность природы [пишет д-р Уитби, резюмируя эту сторону философии Плотина] проявляется как жизненная связь, в силу которой каждая мельчайшая и отдаленнейшая частица вселенной тесно коррелирует и символически соединена с остальными. Вселенная в целом, хотя и наделенная таким образом потенциальной чувствительностью, тем не менее может считаться бесстрастной, потому что душа, которая оживляет и пронизывает ее, не нуждается в ощущениях для своего собственного просвещения и, по сути, не обращает на них внимания. Тем не менее, и по той простой причине, что природа — это живой организм, симпатический во всех отношениях, отдельные части вселенной обладают квазичувствительностью и реагируют на впечатления извне. Когда, например, звезды в ответ на человеческие призывы даруют людям блага, они делают это не добровольным действием, а потому, что их естественные или неразумные психические способности бессознательно затрагиваются. Аналогично демоны могут быть очарованы заклинаниями или молитвами, действующими на неразумную часть их природы». Ибо, согласно Плотину, вселенная — это огромная цепь, каждое существо в которой является звеном.

Плотин, как и любой другой, кто пытался решить Загадку Сфинкса, сталкивается с основными фактами существования. Как бы смело и настойчиво мы ни пытались взглянуть в лицо проблеме, Сфинкс сидит и улыбается той улыбкой, которая не сходит с лица, прекрасно зная, что как бы близко мы ни казались к решению тайны, проблема все равно будет сбивать нас с толку и оставаться нерешенной до конца. Мы можем постулировать Божество, которое есть все Совершенство, но если мы делаем это, то от нас зависит объяснить, как это зло присутствует во вселенной, если это Божество в действительности, как учили нас Плотин и другие философы, есть Все. Мы можем постулировать материю как по своей природе изначально злую, в оппозиции к Благу, но если так, откуда берется то, что не включено во Все? Если материя — это просто лишение блага, откуда берутся ее, по-видимому, очень позитивные качества? Если Все полно и совершенно само по себе, какая нужда в проявленной вселенной? Какая нужда в стремлении к высшему совершенству, которое опровергает Абсолютное Совершенство, приписываемое Единому? Мэтью Арнольд принял гипотезу о «Силе, не нас самих, которая стремится к праведности»; но в этой гипотезе он сначала отказывается от концепции единства Всего, а затем отбрасывает идею божественного совершенства. Ибо его Божество, в конце концов, только стремится к совершенству, которого оно еще не достигло.

Дуалистическая концепция, по правде говоря, представляет меньше трудностей для обычного ума. Она больше соответствует очевидным фактам существования, которые доводятся до нашего сведения каждый день нашей жизни. Обманчивой и иллюзорной, какой бы ни была эта концепция, мы все же, по-видимому, сталкиваемся с существованием гигантской борьбы между добром и злом, в которой два противника более близки по силам, чем мы готовы признать. Мы любим закрывать на это глаза и постулировать Божество бесконечной силы и бесконечной благости, но, делая это, мы вечно допускаем в нашу интеллектуальную сферу определенные концепции, которые идут вразрез с этой теорией, и чтобы освободить наше Божество от ответственности за зло, которое мы постоянно видим вокруг себя, мы делаем из Дьявола козла отпущения, который на практике несет на своих плечах грехи всего мира; или, альтернативно, мы принимаем концепцию Бога и Дьявола, которая идет по параллельным линиям с концепцией Спенлоу и Джаркинса у Диккенса. Если за Добром и Злом, двумя силами, которые вечно борются за господство, у нас есть, как уверяют нас Плотин и другие мудрейшие философы, некий принцип Единства, из которого оба одинаково проистекают, оправданы ли мы в постулировании для этого Единства Абсолютного Совершенства и Абсолютной Силы? Или мы не ближе к истине, описывая его в ницшеанской фразе как «по ту сторону добра и зла», как обладающее атрибутами и качествами, которые конечные мозги не способны постичь? Не затемняем ли мы действительно совет, приписывая этому Неизвестному совершенство, которое, в конце концов, вся гамма существования предполагает нам, никогда еще не было достигнуто за все эоны, даже если мы, возможно, приближаемся к нему каждый день и каждый час?

Творение вселенной, если мы принимаем систему Плотина, на самом деле не происходило во времени. Он аргументирует этот пункт с большой тонкостью и изобретательностью в своем эссе «о Провидении», отвергая гипотезу о «некотором предвидении и дискурсивном рассмотрении со стороны Божества, размышляющего, в каком состоянии мир должен быть особенно сформирован и какими средствами он может быть устроен насколько возможно к лучшему»; и принимая вместо этого предположение, что вселенная всегда имела бытие и что она была «сформирована согласно разуму, и разум не предшествует во времени, но приоритетен; потому что мир есть его отпрыск, и потому что разум есть причина, а мир — его образ, вечно существующий таким же образом и проистекающий из этого как из своего источника». Иными словами, столкнувшись с альтернативой предположения определенной даты, когда началась жизнь, или постулирования существования от всей вечности, он принимает последнее как представляющее меньшую трудность из двух; но чтобы сделать это, он оказывается вовлеченным в необходимость признания последовательности причины и следствия, которую конечный разум совершенно неспособен отделить от концепции времени. В противном случае вся его теория трех Божественных Ипостасей рушится. Если мы примем альтернативу, которую Плотин отверг, мы погрузимся в еще большее замешательство; ибо если творение началось во времени, почему Все или Единое ждало все эоны вечности для его начала? И как, действительно, само время эволюционировало из вечности, учитывая тот факт, что две идеи не имеют видимой связи друг с другом? Философ может

plunge into eternity where recorded time

Seems but a point, and the reluctant mind

Flags wearily in its unending flight

Till it sink dizzy, blind, lost, shelterless.[9]

Он может сделать это, действительно, но в конце концов он не решит Загадку Сфинкса.

III МАЙКЛ СКОТ

Имя Майкла Скота в основном знакомо английским читателям благодаря «Песни последнего менестреля» сэра Вальтера Скотта. «Буря» Шекспира и «Песнь последнего менестреля» Скотта, вероятно, являются двумя самыми известными произведениями среди английской классики, которые дышат странной и захватывающей атмосферой средневековой магии. Просперо — маг, и весь сюжет «Бури» основан на его магических практиках и их последствиях. Леди Бранксольм в «Песни последнего менестреля» также научилась у своего отца «запретному искусству».

Her father was a clerk of fame

Of Bethune’s line of Picardie:

He learned the art that none may name,

In Padua, far beyond the sea.

Men said, he changed his mortal frame

By feat of magic mystery;

For when, in studious mood, he paced

St Andrew’s cloistered hall,

His form no darkening shadow traced

Upon the sunny wall!

And of his skill, as bards avow,

He taught that Ladye fair,

Till to her bidding she could bow

The viewless forms of air.

Чтобы более эффективно достичь своих целей, она отправляет своего верного приспешника, Уильяма Делорейна, в аббатство Мелроуз, где похоронен волшебник Майкл Скот, а вместе с ним похоронена Книга Могущества, содержащая те мощные заклинания, с помощью которых великий волшебник достиг своей всемирной известности. «Монах из придела Святой Марии», ныне церковный ветеран, проживший около ста лет, в прежние дни сражался с мусульманами на полях Испании и там встретил и стал близким другом столь грозного волшебника. Он ухаживал за ним на смертном одре и сам похоронил его в аббатстве Мелроуз, получив от него в последние часы наказ никогда не позволять Книге Могущества быть выкопанной, «кроме как по нужде его вождя Бранксольма». Ибо сам Майкл Скот был уроженцем Тевиот-Дейла, хотя его жизнь прошла в Италии, в Испании и в Палермо на Сицилии при дворе императора Фридриха II, чья слава странным образом оказалась связана с его собственной. Дата отъезда Майкла Скота из Сицилии в Испанию была приблизительно 1210 годом н. э. и совпала с поворотным моментом той долгой войны столетий, которая закончилась изгнанием мавританских завоевателей с испанского полуострова. 1212 год н. э. был датой решающей битвы при Лас-Навас, которая привела к сокрушительному поражению мавританских сил и привела в течение пятидесяти лет к их уходу из всех частей Испании, за исключением провинции Гранада. Скот в это время находился в Испании, изучая алхимию, астрологию и запретные искусства в целом, а также переводя труды ученых арабов, Авиценны, Аверроэса и Гебера, и переписывая их парафразы Аристотеля на латинский язык, который тогда был универсальным средством распространения всех научных и философских знаний по всей Европе.

Мы можем представить монаха из придела Святой Марии в его ранние дни сражающимся с мавританскими полчищами в Испании и участвующим, возможно, в великой битве при Лас-Навас, которая предрешила их судьбу. Здесь он представлен поэтом как завязавший крепкую дружбу со студентом и философом Майклом Скотом и узнавший от него секрет его магических практик. Монах представлен рассказывающим Уильяму Делорейну:

“In those far climes it was my lot

To meet the wondrous Michael Scot,

A wizard, of such dreaded fame,

That when, in Salamanca’s cave,

Him listed his magic wand to wave,

The bells would ring in Notre Dame!

Some of his skill he taught to me;

And, Warrior, I could say to thee

The words that cleft Eildon hills in three,

And bridled the Tweed with a curb of stone:

But to speak them were a deadly sin;

And for having but thought them my heart within,

A treble penance must be done.”

Эти достижения, согласно легенде, приписывались «фамильяру» Майкла Скота, которому он поручал то одно, то другое задание, но, обнаружив его энергию слишком неутомимой и опасаясь, что он может заняться каким-нибудь озорством, которое пагубно отразится на нем самом, наконец отправил его плести веревки из песка в устье Твида. Эта операция, будучи бесконечной, как говорят, все еще продолжается, и, как повествует его биограф, последовательные попытки и неудачи духа указываются каждый раз, когда прилив выбрасывает или, отступая, обнажает вечно меняющиеся пески бара Бервика. Упоминание об обуздании Твида каменной дамбой — это аллюзия на базальтовую дамбу, которая пересекает русло реки возле Эднама. Майкл, согласно рассказу, обладал тем полным мастерством слов силы, которое в традициях древней магии является столь мощной силой в совершении чудес. Как записывает монах в своем разговоре с рыцарем Бранксольма:

“The words may not again be said

That he spoke to me, on death-bed laid;

They would rend this Abbaye’s massy nave

And pile it in heaps above his grave.”

Монах был не без причины встревожен той силой, которую этот архимаг заклинаний мог дать демонам тьмы, и принял меры предосторожности, чтобы похоронить его

... On St Michael’s night,

When the bell tolled one, and the moon was bright,

так, чтобы крест его святого покровителя, отраженный лунным светом от украшенного гербами оконного стекла, мог упасть на место, выбранное для его могилы. Снова в эту роковую ночь Красный Крест отразился на надгробном камне, и возможность, которую это давало овладеть Книгой Могущества, не будучи потревоженными полчищами тьмы, должна была быть использована без промедления. Внутри могилы была одна из тех вечно горящих ламп, для существования которых, по-видимому, есть некоторые исторические свидетельства, и которая должна была служить в данном случае дополнительной защитой для волшебника от демонов ночи. Задача Делорейна была достигнута «силой прохождения» с помощью железного прута, переданного ему монахом, свет

Streamed upward to the chancel roof

And through the galleries far aloof.

No earthly flame blazed e’er so bright;

It shone like Heaven’s own blessed light.

Before their eyes the Wizard lay

As if he had not been dead a day,

His hoary beard in silver roll’d,

He seem’d some seventy winters old;

A palmer’s amice wrapp’d him round,

With a wrought Spanish baldric bound,

Like a pilgrim from beyond the sea:

His left hand held his Book of Might;

A silver cross was in his right;

The lamp was placed beside his knee.

High and majestic was his look,

At which the fellest fiends had shook,

And all unruffled was his face;

They trusted his soul had gotten grace.

Уильям Делорейн колебался, совершить ли то, что казалось очень похожим на акт святотатства. Он привык к полям сражений, но паника охватила его в этой странной сцене, и монах в конце концов был вынужден предупредить его, что промедление в таких обстоятельствах опасно.

“Now speed thee what thou hast to do,

Or, warrior, we may dearly rue;

For those thou may’st not look upon

Are gathering fast round the yawning stone!”

Then Deloraine, in terror, took

From the cold hand the Mighty Book,

With iron clasped and with iron bound:

He thought, as he took it, the dead man frowned;

But the glare of the sepulchral light,

Perchance, had dazzled the warrior’s sight.

Как рыцарь и священник удалились из часовни после того, как надгробная плита была возвращена на место, в удвоенной тьме ночи, «с дрожащими шагами и головокружением», воображая, что стены часовни эхом отзываются дьявольским смехом, когда они отступали, — достаточно драматично пересказано бардом шотландской границы. Нам, возможно, более интересно знать, что это был за человек, Майкл Скот, и насколько эти записи о его магических силах основаны на чем-то большем, чем неаутентичная традиция. Факты, которыми мы располагаем относительно карьеры Майкла Скота, действительно убеждают нас в том, что он был человеком величайшей эрудиции и знаний, намного опередившим своих современников в этих отношениях. Он был известным математиком и, не довольствуясь получением высших почестей в школах Парижа того времени, впоследствии продолжил свои исследования в источнике математических и алхимических исследований в Толедо в Испании. Ибо следует помнить, что мы обязаны основой наших математических знаний прежде всего арабам, которые ввели в Европе не только арабские цифры вместо громоздких римских фигур, но также изучение Алгебры, само по себе арабское слово. Арабам также мы обязаны основой нашей Химии — слова, которое, конечно, является синонимом Алхимии, которая опять же несет на себе печать своего арабского происхождения. Любопытно действительно отметить, насколько цивилизация арабов опережала цивилизацию большей части Европы в те дни. За пятьсот лет до того, как Майкл Скот отплыл из Сицилии в Испанию, арабы продвинулись через всю Северную Африку, завоевывая Египет, Триполи, Алжир и Марокко по очереди, и наконец переправились в Испанию, установив там отдельный халифат в восьмом веке христианской эры. Вторжение арабов в Испанию привнесло на Иберийский полуостров литературную культуру того рода, который до тех пор был совершенно неизвестен. Под властью мавританских суверенов процветали искусства и архитектура, и наука нашла приветствие, которое она не встречала нигде больше в христианизированной Европе.

Именно в мавританскую столицу направлялись студенты медицинского искусства, желавшие освоить последние открытия и самые современные методы лечения человеческого тела. Орошение у мавров стало прикладной наукой и широко применялось по всему Иберийскому полуострову с самыми выгодными результатами в повышении плодородия почвы. Нигде больше в Европе земля не давала таких богатых урожаев, и нигде больше наука сельского хозяйства не была так полно понята. Плодородные поля тех дней во многих случаях заменены бесплодными пустынями, а города с кишащим населением — руинами и необитаемыми пустошами. Невежественное крестьянство, занявшее место культурных сынов Аравии, все еще в вопросах цивилизации и коммерческой активности на сотни лет отстает от занятого и интеллигентного населения, которое в конце XV века они наконец изгнали за моря, подвергнув их самым жестоким преследованиям за приверженность вере своих отцов. Говорят, что три миллиона мавров были изгнаны с испанской земли по приказу гражданской власти, подстрекаемой церковной тиранией. Цивилизация до сих пор не оправилась от так называемого «триумфа Креста» в Испании. Это изгнание мавров с запада Европы совпало, как оказалось, с приходом турок в Константинополь; но здесь, по странному противоречию, турок как поборник магометанства представлял не прогресс, а торжество меча. Случай был инвертирован, но в каждом случае это представляло победу варварства над цивилизацией, будь то магометанин, продвигающийся на востоке, или христианин на западе. На востоке дряхлый остаток Восточной империи был сметен перед наступающими полчищами ислама. На западе гораздо более высокоразвитое и индустриальное население было уничтожено по приказу приспешников Папского Престола.

В течение пятисот лет мавры правили всей Испанией, кроме самой северной части, и еще 250 лет они удерживали провинцию Гранада. Бесчисленные примеры их богато украшенной и характерной полувосточной архитектуры остались как свидетельство их художественной культуры, а также многое из их языка, смешанного с языком расы, которую они сначала завоевали и которая в дни их роскоши и упадка в свою очередь завоевала их. Но интеллектуальная жизнь мавританской Испании, которая так долго была подобна маяку во тьме средневековой Европы, прошла, чтобы никогда не вернуться. Инквизиция ознаменовала собой высшую точку реакции христианского фанатизма против толерантной и широко мыслящей интеллектуальности, которая процветала под покровительственным владычеством расы, чья слава сегодня — лишь воспоминание о далеком прошлом.

Скот как математик, алхимик и астролог, если бы это была единственная работа всей его жизни, заслужил бы немаловажную нишу в храме Науки; но в дополнение к этому он оказал, хотя и совершенно косвенным образом, заметное влияние на историю Европы. Его таланты и знания рекомендовали его на должность наставника Фридриха II, в то время короля только Сицилии, но впоследствии «Императора римлян». Фридрих был сиротой, потерявшим обоих родителей в раннем детстве, и восприимчивый ум пылкого мальчика откликнулся с симпатией на наставления своего широко мыслящего и образованного учителя, которому суждено было впоследствии стать его доверенным лицом и другом.

Первые усилия Майкла Скота как автора имели своей целью образование его королевского ученика. Для этой цели он сначала написал Liber Introductorius, а затем Liber Particularis и Physionomia. Первые две из этих книг касались астрономии и астрологии, а последняя — физиогномики и чтения характера по физическому облику.

Браки устраивались рано в те дни, и Фридрих, будучи мальчиком всего четырнадцати лет, был соединен узами брака, по желанию Папы, с Констанцией, дочерью короля Арагона и вдовой короля Венгрии, которая была старше его лет на десять. Это положило конец присутствию Майкла Скота при дворе в Палермо, по крайней мере временно, и привело к тому, что он отплыл, как уже рассказывалось, к берегам Испании. По-видимому, Physionomia была его прощальным подарком на свадьбу своему прославленному ученику. По прибытии в Испанию Скот направился в штаб-квартиру научной деятельности тех дней, знаменитый город Толедо. Здесь, к середине XII века, была создана регулярная школа переводов с арабского, и именно такой работой занялся сам Скот. Здесь он перевел Abbreviatio Avicennæ с посвящением императору Фридриху в следующих выражениях: «О! Фридрих, Владыка Мира и Император, прими с преданностью эту книгу Майкла Скота, дабы она была благодатью для твоей головы и цепью на твоей шее» — не пустой комплимент, какими обычно бывают такие фразы, и не неоцененный его выдающимся получателем. Здесь также он продолжил свои исследования в алхимии, химии, медицине и астрологии. Алхимия в те дни была особым яблоком раздора: одна школа поддерживала ее осуществимость, а другая осуждала ее, на манер ученых XIX века, как простой блуждающий огонек. Вера в нее, которая позже охватила средневековую Европу, еще не встретила общего признания, хотя арабская школа в основном приняла ее, и нет сомнений, что ее придерживался сам Майкл Скот. Одна книга, действительно, по этому конкретному предмету, De Alchimia, приписывается его перу. Книга содержится в рукописи, находящейся в собственности колледжа Корпус-Кристи, Оксфорд. Если, однако, основная часть работы подлинна, что несколько сомнительно, то посвящение Теофилу, королю шотландцев, безусловно, таковым не является. У нас в этой книге есть любопытная формула для превращения свинца в золото, которая гласит следующее:

Медибибаз, сарацин из Африки, использовал ее для превращения свинца в золото следующим образом: — Возьми свинец и расплавь его трижды с едким веществом (comburenti), красным мышьяком, сублиматом купороса, сахаром квасцов и с той красной тутией из Индии, которая находится на берегу Красного моря, и пусть все это снова и снова гасится в соке Portulaca marina, дикого огурца, растворе нашатыря и моче молодого барсука. Пусть все эти ингредиенты затем, когда хорошо перемешаны, будут поставлены на огонь с добавлением некоторого количества поваренной соли и хорошо прокипячены, пока они не уменьшатся до одной трети своего первоначального объема, после чего вы должны приступить к их дистилляции с осторожностью. Затем возьмите марказит золота, приготовленный тальк, корни коралла, немного кархарута, который является травой, очень похожей на Portulaca marina; квасцы из Кумы, что-то красное и соленое, римские квасцы и купорос, и пусть последний будет сделан красным; сахар квасцов, кипрскую землю, немного красной варварской земли, ибо она дает хороший цвет; кумскую землю красного сорта, африканскую тутию, которая является камнем пестрых цветов и, будучи расплавленной с медью, превращает ее в золото; кумскую соль, которая является чистым красным мышьяком, кровь румяного человека, красный винный камень, камедь варварскую, которая красная и творит чудеса в этом искусстве; соль Сардинии, которая подобна.... Пусть все это будет растерто вместе в медной ступке, затем мелко просеяно и сделано в пасту с вышеуказанной водой. Высушите эту пасту и снова разотрите ее мелко на мраморной плите. Затем возьмите свинец, который вы подготовили, как указано выше, и расплавьте его вместе с порошком, добавив немного красных квасцов и еще немного различных солей. Эти квасцы находятся около Алеппо (Alapia) и в Армении и придадут вашему металлу хороший цвет. Когда вы это сделаете, вы увидите свинец, превращенный в чистейшее золото, такое же хорошее, как то, что приходит из Аравии. Это я, Майкл Скот, часто подвергал проверке и всегда находил это истинным.

Правдиво ли утверждение, появляющееся в рукописи под его именем, что Майкл Скот работал по этому рецепту, или нет, не позавидуешь задаче современного химика, которого призвали бы составить этот рецепт. Основная идея алхимии, которая со времени открытия радия рассматривается с некоторой благосклонностью некоторыми передовыми учеными, что все металлы сводимы к единому веществу и, следовательно, теоретически взаимозаменяемы, по-видимому, не находит большого места в этом любопытном рецепте, который предполагает идею того, что мы назвали бы сегодня золотозаменителем, а не сам подлинный металл, несмотря на тот факт, что нам говорят, что золото в вопросе окажется «таким же хорошим, как то, что приходит из Аравии».

Величайшей работой Скота как переводчика было его воспроизведение на латыни комментария Аверроэса к De Anima Аристотеля. Эта книга, которая излагала взгляды на теологические проблемы, которые были противоположны ортодоксальным, долго удерживалась от публикации покровителем Скота, императором Фридрихом, который колебался навлечь на себя позор, и в особенности враждебность Папы по причине ее публикации. Трение, однако, между Папским Престолом и Императором стало настолько острым в конце, что казалось бесполезным пытаться умиротворить папский фанатизм дальше, и публикация, о которой идет речь, была таким образом наконец дана миру.

Изучение трудов Аверроэса действительно очень сильно захватило воображение Скота, и если историю можно принять как аутентичную, он даже зашел так далеко, что попытался вызвать дух великого араба, по-видимому, с целью обеспечения его помощи в работе, которую он имел на руках. Нет ничего внутренне невероятного в предположении, что Скот практиковал или экспериментировал с такими методами вызова. Аверроэс умер всего двадцать лет назад, когда Скот был в Испании, и, придерживаясь тех взглядов, которых он придерживался, он вполне мог думать, что дух философа не ушел так далеко от физического плана, чтобы какая-либо форма некромантического заклинания его сознательной личности была неэффективной. Здесь, как и везде, кажется невозможным провести черту между записью факта и той тканью легенд и традиций, которая была соткана вокруг истории его жизни.

Ряд историй, рассказанных о магических достижениях Скота, сводятся в свете современных знаний к результатам высокоразвитых гипнотических способностей. Общеизвестно, что такие достижения не являются неизвестными в Индии в наши дни. Флорентийский авторитет приводит нам один из этих анекдотов. Гости Скота за обедом, как нам говорят, однажды попросили его показать им новое чудо. Месяц был январь. И все же, несмотря на сезон, он заставил лозы со свежими побегами и спелым виноградом появиться на столе. Компании было предложено каждому из них выбрать гроздь, но хозяин предупредил их не протягивать руки, пока он не даст знак. По слову «Режь!» о, виноград исчез, и гости обнаружили себя каждый с ножом в одной руке, а в другой — рукавом соседа. Другая история более или менее похожего характера рассказывается о пире, данном императором в честь его коронации в Риме, которая состоялась 22 ноября 1220 года.

Пажи все еще были на ногах с кувшинами и тазами ароматизированной воды и вышитыми полотенцами, когда внезапно Майкл Скот появился с компаньоном, оба они были одеты в восточные одежды, и предложили показать гостям чудо. Погода была гнетуще теплой, поэтому Фридрих попросил его обеспечить им ливень, который мог бы принести прохладу. Это маг сделал соответственно, подняв великую бурю, которая так же внезапно исчезла снова по их желанию. Будучи потребованным императором назвать свою награду, Скот попросил разрешения выбрать одного из компании, чтобы тот стал защитником его и его друга против некоторых их врагов. Это было свободно предоставлено, и их выбор пал на Ульфо, немецкого барона. Как показалось Ульфо, они отправились немедленно в свою экспедицию, покинув берега Сицилии на двух больших галерах и с могучим сопровождением вооруженных людей. Они проплыли через Лионский залив и прошли мимо Геркулесовых столпов в неизвестное и западное море. Здесь они нашли улыбающиеся берега, получили приветствие от странных людей и присоединились к армии этого места; Ульфо принял верховное командование. Две генеральные битвы и успешная осада составили инциденты кампании. Ульфо убил враждебного короля, женился на его прекрасной дочери и правил вместо него; Майкл и его компаньон ушли искать другие приключения. От этого брака родились сыновья и дочери, и двадцать лет пролетели как сон, прежде чем маги вернулись и пригласили своего защитника посетить сицилийский двор. Ульфо вернулся с ними, но каково было его изумление, войдя во дворец Палермо, обнаружить все точно так же, как это было в момент их отъезда так давно; даже пажи все еще держали чаши с водой для рук гостей императора. Это чудо совершив, Майкл и другой удалились и больше их не видели; но Ульфо, говорят, оставался навсегда безутешным по потерянной земле прелести и радостям супружеской жизни, которые он оставил навсегда, во сне, который не повторится.

По возвращении Скота ко двору Фридриха II после пребывания на Сицилии он добавил к своим прочим занятиям изучение и практику врачебного искусства. Лесли отмечает, что он «снискал большую похвалу как философ, астроном и врач», а Демпстер называет его «одним из первых врачей по своей учености». По-видимому, он брался за случаи, которые не поддавались обычной медицинской фармакопее, и в частности специализировался на проказе, подагре и водянке. Очевидно, действуя по его совету, Фридрих II провел различные реформы в медицинской практике. Было установлено, что подготовительный курс для получения квалификации должен состоять из трех лет изучения гуманитарных наук и пяти лет — медицины и хирургии. Были приняты законы, запрещающие фальсификацию лекарств, а врачам было запрещено требовать плату, превышающую полтарена золотом в день, что давало пациенту право на три визита в течение суток. Было оговорено, что бедных следует лечить бесплатно. Некоторые рецепты Майкла Скота сохранились до наших дней, и их можно изучить на латыни в Британском музее. Один из них носит название Pillulæ Magistri Michaelis Scoti. Похоже, это нечто вроде универсальной панацеи, и, возможно, если бы рецепт был взят на вооружение каким-нибудь предприимчивым современным фармацевтом, они могли бы соперничать со славой знаменитых пилюль Бичема!

По-видимому, Скот имел амбиции в отношении церковной карьеры; но хотя император приложил усилия, чтобы обеспечить своему любимцу желанную должность, и даже обратился по этому поводу к Папе, из этих представлений ничего практического не вышло. Вероятно, репутация Скота была слишком сомнительной, чтобы рекомендовать его главам ортодоксальной Церкви, и архиепископ Кентерберийский, к которому Папа обратился в его интересах, по-видимому, не ответил дружелюбно. Наконец, Майклу Скоту было предложено архиепископство Кашел в Ирландии, но в те времена ирландцы были немногим лучше варварского народа и говорили на ирландском языке, который был «закрытой книгой» для их будущего епископа. В любом случае, хотя капитул фактически избрал его на этот пост, он решил отказаться. У него, по-видимому, было слишком много принципов, чтобы принять должность отсутствующего епископа, а жизнь среди дикого и некультурного народа вряд ли пришлась бы по душе человеку, который общался с самыми интеллектуальными умами Европы. После того как эти надежды на церковное продвижение рухнули, Фридрих после долгой задержки решил предпринять шаги для публикации перевода трудов Аверроэса и некоторых книг Аристотеля с комментариями к ним арабских философов. Он издал императорский циркуляр, объявляющий об их выходе, и отправил Майкла Скота своим эмиссаром для организации их публикации в главных европейских центрах науки. Наконец, посетив Болонью и Париж, Скот направился в Англию, где, по-видимому, побывал в Оксфорде около 1230 года. Предание гласит, что оттуда он отправился на свою родину, в Шотландию. Но вскоре после этого мы теряем его из виду, и, хотя нет достоверных свидетельств относительно его смерти, он, по-видимому, скончался к 1232 году или ранее. В этом году в Мельфи был опубликован Abbreviatio Avicennæ в латинской версии, переведенной Скотом. Фридрих выбрал Генриха из Колонии для переписывания труда с императорского экземпляра, и биограф Скота, вероятно, прав, рассматривая эту работу как венок, возложенный его императорским другом на его могилу. Если бы Скот был еще жив, это дело, безусловно, было бы поручено ему самому.

Рассказывают, что Скот предсказал свою смерть от удара камня, упавшего ему на голову, и предание гласит, что однажды в церкви, когда он стоял с непокрытой головой во время освящения мессы, камень, выбитый из башни движением веревки колокола, упал ему на голову, смертельно ранив его. Предположительно, этот инцидент произошел в Шотландии; если, конечно, в этой истории есть хоть доля правды.

Другое предсказание также приписывается Майклу Скоту тем же хронистом — Пипини. Он утверждает, что тот предсказал и обстоятельства смерти императора, которая, как он заявил, произойдет «ad portas ferreas», то есть «у железных ворот», и в городе, названном в честь Флоры. Фридрих, как говорят, истолковал это как отсылку к Флоренции, которую он, соответственно, старался избегать. Однако во время своего последнего похода, в 1250 году, он заболел во Флорентино, в Апулии, где спал в комнате замка. Его кровать, гласит история, стояла у стены, недавно возведенной, чтобы заделать древние ворота башни, а железные скобы, на которых висели ворота, все еще составляли часть стены. Утверждается, что император, узнав эти подробности и вспомнив предсказание Майкла Скота, воскликнул: «Это место, где я закончу свой путь, как мне было предсказано. Да будет воля Божья, ибо здесь я умру». Несколько дней спустя великий император отошел в мир иной.

В учености и эрудиции Майкла Скота не может быть сомнений, несмотря на неблагоприятные критические замечания Роджера Бэкона относительно его знания языков, которые тем менее заслуживают внимания, если учесть, что собственные достижения Бэкона в этом направлении были гораздо скромнее, чем у Скота. Более справедливая критика его работ основывалась бы на их недостатке оригинальности и на том факте, что большая часть его литературного наследия была заимствована либо у арабов, либо у греков. Его таланты как непревзойденного мастера математики никогда не подвергались сомнению, а его исследования проблем астрономии пользовались большой популярностью в его время.

Хотя нет никаких доказательств, кроме красочных преданий, позволяющих предположить, что Майкл Скот был таким адептом магических заклинаний, каким его изображают, в наших исторических знаниях о его карьере нет ничего, что делало бы практику таких искусств им самим совершенно невероятной или даже маловероятной. Легенда преувеличила эту часть его многогранной деятельности, вытеснив ту область его трудов, которая, как можно было бы подумать, могла принести ему более прочную славу. Любители чудесного окружили таинственным и полузловещим ореолом имя человека, чья главная работа в жизни лежала в области философии, астрономии и медицинских исследований. Представляется вполне вероятным, что последнее из этих занятий привело этого смелого мыслителя к исследованию и практике того, что мы сегодня называем гипнозом, и его применению для изумления знакомых при создании иллюзий, источник которых мы теперь признаем в способности мастерского ума формировать силой воли пластичное воображение и субъективное сознание аудитории.

IV ПАРАЦЕЛЬС

Силы консервативной ортодоксии настолько сильны, что иногда задаешься вопросом, как это мир вообще продолжает вращаться; как поступательное движение прогресса умудряется, как это ни странно, одерживать верх над столькими ретроградными тенденциями, таким количеством предрассудков, столь сильной привязанностью к стереотипным условиям дня. В конце концов, чем больше об этом думаешь, тем больше убеждаешься, что весь прогресс мира — дело рук очень, очень немногих; что позитивный и прогрессивный интеллект — редкое исключение, и что если бы действительно возобладали демократические условия (чего, конечно, никогда не бывает), вся цивилизация пошла бы вспять и постепенно вновь вернулась бы к хаосу. Какая насмешка, в конце концов, эта Демократия! И как безнадежно заблуждается современный мир, думая, что где-либо или когда-либо Демократия действительно господствовала! На самом деле, большинство никогда не правило, никогда не желало править; они лишь просили, чтобы нашелся сильный человек, который повел бы их. Где было стадо овец, которое не следовало бы за вожаком? Кое-где мы встречаем мастерский ум, который — к добру или к худу — ведет за собой толпу, или, если не ведет, то по крайней мере указывает путь, по которому другие в конечном итоге последуют. Бок о бок с ним мы видим толпу, которая либо плывет по течению, либо ведома. «Работайте!» — говорил Вольтер, этот самый популярный из писателей, — «работайте для маленькой публики!» Вольтер знал, как знали все великие лидеры до и после него, что именно «маленькая публика» всегда доминирует в ситуации. Это «малая закваска, которая квасит все тесто». «Зрелище, любимое богами», — гласит старая поговорка, — «видеть доброго человека, борющегося с невзгодами». Но разве не более прекрасное зрелище — видеть сильного человека, сражающегося с силами ортодоксии и отказывающегося уступать свои позиции? Человеком такого склада был Филипп Бомбаст фон Гогенгейм, более известный под своим принятым именем Парацельс. Никогда не было никого, к кому знаменитая строка Шелли

The sun comes out and many reptiles spawn,

была бы более абсолютно уместна. Враждебность и ядовитый антагонизм его собственной профессии, за немногими примечательными исключениями, преследовали его на протяжении всей его медицинской карьеры. Смелость и независимость его медицинских взглядов раздражали как лидеров, так и рядовых представителей профессии. Но что еще больше раздражало их, чем его отсутствие ортодоксальности, так это тот факт, что его новые методы, какими они должны были казаться врачам того времени, были несоизмеримо более успешными, чем их собственные. Парацельс, действительно, никогда не давал и не просил пощады. Иоанн Креститель, обличающий фарисеев, пришедших к нему как «порождение ехидны», был неплохой параллелью к язвительным нападкам Парацельса на невежество и приверженность традициям его собственной профессии.

Парацельс (в возрасте 24 лет).

Многие, кому знакомо имя Парацельса, привыкли видеть в нем не более чем исключительно успешного шарлатана, который возродил традиции более ранней школы оккультизма вопреки более научным методам своего времени. На самом деле врачи его времени были в подавляющем большинстве случаев лишь теоретиками с небольшим реальным практическим опытом, но с изрядным запасом книжных знаний самого посредственного толка. Именно Парацельс черпал свои медицинские знания из экспериментов и опыта, приобрел большую часть своего медицинского и хирургического мастерства благодаря широким и разнообразным путешествиям, посетив больше стран и познакомившись с большим количеством разных национальностей, чем любой другой медицинский эксперт его дня, и научился благодаря реальному общению со всеми видами и условиями людей в разных климатических условиях гораздо большему, чем когда-либо могли дать ему книжные знания.

Период карьеры Парацельса совпал с Реформацией Лютера и более широким и общим движением Возрождения. Это последнее развитие событий вернуло в обиход изучение классической учености и классических идеалов, которые были дискредитированы примерно в период первого триумфа христианства и его утверждения в качестве мировой религии. Отношение ранних христиан, которые смотрели на языческих божеств как на дьяволов, а на греческих и римских классических писателей как на апологетов поклонения дьяволу, ушло в прошлое; и высшие сановники Церкви теперь часто отличались своей классической эрудицией и глубокими познаниями. С возвращением классических идеалов в ряде неожиданных мест вновь вошли в моду доктрины неоплатонизма. Когда Гипатия погибла в Александрии, ортодоксальное христианство поставило крест на Плотине и всех его трудах. Борьба в конце концов шла скорее между христианством и поздними греческими философами с их неоплатоническими концепциями, чем между христианством и языческим Римом. Боги Рима были уже мертвы. Пан был мертв, и воскресить его было невозможно. Опасность, угрожавшая христианству, заключалась в триумфе таких императоров, как Юлиан Отступник — Юлиан, чьим учителем был Плотин, а религией — неоплатонизм, просто облаченный в старое римское одеяние. Мыслителям и философам того времени триумф христианства казался победой экзотерической религии над внутренними эзотерическими истинами. Теперь, вместе со всем лучшим, что было в науке и искусстве Греции и Рима, вернулись мистические доктрины александрийских философов — вернулись не с триумфом, а осмелившись вновь заявить о себе перед лицом враждебного мира, который давно даже забыл об их существовании. Тысяча лет отделяла Гипатию от Корнелия Агриппы — тысяча лет, которые в сфере мысли вполне можно охарактеризовать как Темные века. Корнелий Агриппа Неттесгеймский родился в Кельне в 1486 году. Семь лет спустя, 10 ноября 1493 года, в Айнзидельне, близ Цюриха, у доктора Вильгельма Бомбаста фон Гогенгейма родился сын, которого крестили Теофрастом в честь Теофраста Тиртамоса, греческого врача, философа и последователя Аристотеля. Впоследствии этот ребенок станет известен славе и подвергнется поношению под именем Парацельс.

Это был период, когда мир был в муках великих событий. Всего годом ранее Колумб высадился на американской земле. В том же году или годом ранее скончался человек, чья жизнь была призвана произвести столь же великую революцию в истории человеческого рода, как и жизнь самого Колумба, — Уильям Кэкстон. Вернувшись после долгого пребывания в Нидерландах примерно в 1474 году, Кэкстон основал свою типографию в пределах Вестминстерского аббатства, и до его смерти, как известно, из этого первого английского печатного дома вышло не менее шестидесяти четырех книг. Ровно за десять лет до рождения Парацельса увидел свет третий из этих великих творцов революций. 10 ноября 1483 года в Эйслебене в Нижней Саксонии родился Мартин Лютер, и когда герою этих заметок было двадцать четыре года, Лютер прибил свои девяносто пять тезисов против доктрины индульгенций на дверях церкви в Виттенберге. Парацельс, когда представлялся случай, не пытался скрыть свою симпатию к этому смелому реформатору, хотя сам не принимал активного участия в движении, и враги обвиняли его в том, что он «медицинский Лютер», — обвинение, которое он старался показать, что нисколько не обижает его. Другой примечательный персонаж в сфере истории и литературы, Лоренцо Медичи, скончался за год до рождения нашего героя. В Англии Война Алой и Белой розы закончилась, и Генрих VII был занят укреплением монархии на прочной основе, а народ, измученный непрекращающейся борьбой, был рад принять правление Тюдоров, симпатизировавших, как всегда, средним и торговым классам. В Европе не было австрийского императора, и Италии еще предстояло на столетия оставаться «географическим понятием». Священная Римская империя простиралась от Немецкого и Балтийского морей на севере до Адриатического на юге. Польша и Литва простирались далеко вдоль ее восточной границы, а крайний предел владений московитов все еще находился в 500 милях к востоку от места, где столетие спустя Петр Великий основал и дал свое имя столице Российской империи. Завоеватель-турок гремел у ворот христианского мира. Фердинанд и Изабелла, покровители Колумба, правили в Мадриде. Повсюду в цивилизованном мире назревали огромные перемены, повсюду горизонт расширялся, и умы людей направлялись в новые русла и к свежим полям деятельности и мнений.

Существует много дискуссий о том, что именно означает имя «Парацельс» и как оно было впервые принято. Что кажется ясным, так это то, что фон Гогенгейм принял это имя сам, а не получил его от своих поклонников, как полагали некоторые. В те времена было принято писать книги под латинским псевдонимом, часто представляющим собой адаптацию имени автора на латынь. По всей вероятности, последние два слога имени, «celsus», были подсказаны словом «Hohen» (или «высокий»), поскольку «Hohenheim» буквально переводится как «высокий дом». Что касается первых двух слогов, то примечательно, что Парацельс иногда использовал их при наименовании своих медицинских трактатов. Так, есть один трактат под названием «Paramirum», а другой — «Paragranum». Это слово «para», по-видимому, использовалось в значении придания слову, к которому оно присоединялось, превосходной степени. Таким образом, «Paramirum» означало бы «чрезвычайно удивительное». Все слово, несомненно, представляет собой полиглотную мешанину: первая часть греческая, а вторая латинская; но средневековые писатели без колебаний адаптировали классические языки к своим собственным требованиям.

Чтобы следить за трудами Парацельса, необходимо понимать его фразеологию, его жаргон, как мы назвали бы это на современном сленге. Без этого он так же непонятен, как «собачья латынь» научного учебника для того, кто не является научным специалистом, или, если привести другой пример, как язык астрологии для того, кто не является астрологом. Парацельс считал, что существуют три основные субстанции, необходимые для существования всех тел. Он называл их Серой, Ртутью и Солью. Сера соответствует огню, или, скорее, принципу воспламеняемости; Ртуть — воде, или текучести; а Соль — земле, или твердости. За полным глоссарием терминов, которые он использовал, читателей отсылают к тому «Жизнь и философия Парацельса» покойного доктора Франца Хартмана. В этой терминологии Азот означает творческий принцип в Природе, или духовную жизненную силу; Ilech Primum — причинную силу; Cherio — сущность вещи, «пятый принцип», который составляет то, что мы называем ее существенными качествами; Evestrum — астральное тело человека, его эфирный двойник, который может действовать как ангел-хранитель и предупреждать его об опасностях; Элементарии — это астральные трупы умерших, и их не следует путать с Элементалями, или Духами Природы — Сильфами, Саламандрами, Ундинами и Гномами; Магия — это сознательное использование духовных сил для воздействия на внешнюю Природу. Многие из этих выражений были приняты теософами наших дней и изучающими оккультизм.

Ясно, что, хотя Парацельс намного опередил Ганемана, основателя гомеопатии, большая часть его медицинского учения является тем, что мы сейчас назвали бы гомеопатическим. Ганеман, по сути, многое заимствовал у Парацельса. Возьмем, к примеру, учение Парацельса относительно квинтэссенции или добродетели каждой субстанции. Это, учил он, хотя и бесконечно мало по количеству, даже в больших телах, тем не менее обладает силой воздействовать на массу насквозь, подобно тому как одна капля желчи делает горьким, а несколько зерен шафрана окрашивают большое количество воды. Применение гомеопатических лекарств теми, кто не знает гомеопатических принципов, часто приводило к ошибкам в этой связи; как, например, назначение доз, многократно превышающих то, что требует недуг, результатом чего является полная неспособность лекарства произвести желаемый эффект.

«Существуют большие различия, — говорит Парацельс, снова беря очень гомеопатическую ноту, — между тем, чему учили древние врачи, и тем, чему учим здесь мы, и поэтому наше искусство исцеления сильно отличается от их. Ибо мы учим, что то, что исцеляет человека, также ранит его, и то, что ранило, также исцелит его. Ибо крапиву можно изменить так, чтобы она не жгла, пламя — чтобы оно не опаляло, а чистотел — чтобы он не оставлял рубцов. Таким образом, подобное хорошо в исцелении, такая-то соль — от такой-то язвы. И вещи, которые исцеляют рану в Природе, исцеляют тот же вид раны у человека».

«Многие виды ржавчины, — говорит снова Парацельс, — встречаются в минералах; ибо каждый минерал имеет свою собственную особую природу». Эта ржавчина имеет форму болезни, и у железа одна болезнь, а у меди — другая. Подобным образом у человека есть язва, и она исцеляется лечением. У металла тоже есть язва, и ее можно исцелить лечением. «Металлические тела, — говорит Парацельс, намного опережая открытия сегодняшнего дня, — так же подвержены смерти, как и другие, ибо их соль — мышьяк». Вся земля связана воедино, и жизнь, которая проходит через тела людей, проходит также через тела минералов. Парацельс не имел терпения к тем, кто учил о панацее, которая исцелит все болезни. Он описывал их как людей, которые «ездили на всех лошадях с одним седлом», через которых больше вреда, чем пользы. Он утверждал, что врач должен знать больного и все обстоятельства, относящиеся к его состоянию, «точно так же, как плотник знает свое дерево». Он упоминает шесть существенных квалификаций для практикующего врача.

(1) Врач (говорит он) должен знать, сколько видов тканей существует в теле и как каждый вид соотносится с человеком.

(2) Он должен знать все кости, такие как ребра и их покрытия, разницу между одной и другой, их отношения друг к другу и их сочленения.

(3) Он должен знать все кровеносные сосуды, нервы, хрящи и то, как они скреплены вместе.

(4) Он должен знать длину, количество, форму, состояние и назначение каждого члена тела, его особую плоть, костный мозг и все другие детали.

(5) Он должен знать, где лежат все эмунктории (выделительные органы) и как их следует очищать; также что находится в каждой полости тела и все о кишечнике.

(6) Он должен всеми силами и всем своим существом стремиться понять жизнь и смерть, что означают главные органы у человека и что каждый член может и должен страдать.

Если мы смотрим на Парацельса как на истинного основателя гомеопатии, то мы должны рассматривать его и как пионера магнетизма и магнитного исцеления. Человек, утверждал он, питается через магнитную силу, которая пребывает во всей Природе и посредством которой каждое отдельное существо притягивает к себе свое специфическое питание. Он называл эту магнитную силу Mumia в своей специальной фразеологии, и он придавал большое значение целительной силе, которая пребывала в этой Mumia. «Точно так же, как сила лилии прорывается в аромате, который невидим, так, — пишет он, — невидимое тело посылает свое целительное влияние. Точно так же, как в видимом теле есть удивительные действия, которые могут воспринимать чувства, так и в невидимом теле лежат силы, которые могут творить великие чудеса». Для него вся вселенная была едина и связана нерасторжимыми узами.

«Астральные токи, созданные воображением Макрокосма, — пишет он, — действуют на Микрокосм и вызывают определенные состояния в последнем, и точно так же астральные токи, созданные воображением и волей человека, вызывают определенные состояния во внешней Природе; и эти токи могут достигать далеко, потому что сила воображения достигает так далеко, как может идти мысль. Физиологические процессы, происходящие в теле живых существ, вызваны их астральными токами, а физиологические и метеорологические процессы, происходящие в великом организме Природы, вызваны астральными токами Природы в целом. Астральные токи одного действуют на другое, сознательно или бессознательно; и если этот факт правильно понят, то перестанет казаться невероятным, что разум человека может производить изменения в универсальном разуме, которые могут вызывать изменения в атмосфере — ветры и дожди, бурю, град и молнию — или что зло может быть превращено в добро силой Веры. Небо — это поле, в которое воображение человека бросает семена».