«В чем моя вера»

Это слово, столь разрушительное для смысла учения Иисуса, является, таким образом, интерполяцией, которая не проникла в лучшие списки Евангелия вплоть до V века. Какой-то переписчик добавил это слово; другие одобрили его и предприняли его объяснение. Иисус не произносил, не мог произнести это ужасное слово; и первоначальный смысл отрывка, его простой, прямой, впечатляющий смысл, является истинным толкованием.

Теперь, когда я понял, что Иисус запрещает гнев, независимо от причины и без различия лиц, предостережение против использования слов «рака» и «безумный» имело смысл, совершенно отличный от любого запрета в отношении произнесения оскорбительных эпитетов. Странное еврейское слово «рака», которое не переведено в греческом тексте, служит для раскрытия смысла. «Рака» означает буквально «пустой, никчемный, то, чего не существует». Оно широко использовалось евреями для выражения исключения. Оно используется во множественном числе в Судей ix. 4 в смысле «пустые и никчемные». Это слово Иисус запрещает нам применять к кому-либо, как Он запрещает нам использовать слово «безумный», которое, подобно «рака», освобождает нас от всех обязательств человечности. Мы гневаемся, мы причиняем зло людям, а затем, чтобы оправдать себя, говорим, что объект нашего гнева — пустой человек, отброс человека, безумный. Именно такие слова, как эти, Иисус запрещает нам применять к людям. Он призывает нас не гневаться ни на кого и не оправдывать свой гнев тем, что мы имеем дело с пустым человеком, человеком, лишенным разума.

И так, вместо незначительных, туманных и неопределенных фраз, подлежащих произвольному толкованию, я нашел в Матф. v. 21-26 первую заповедь Иисуса: Живи в мире со всеми людьми. Не считай гнев оправданным ни при каких обстоятельствах. Никогда не смотри на человека как на никчемного или как на безумного. Не только воздерживайся от гнева сам, но не считай гнев других по отношению к тебе напрасным. Если кто-то гневается на тебя, даже без причины, примирись с ним, чтобы все враждебные чувства были стерты. Мирись скорее с теми, у кого есть обида на тебя, чтобы враждебность не возобладала к твоему ущербу.

Первая заповедь Иисуса, будучи таким образом освобожденной от неясности, позволила мне понять вторую, которая также начинается с отсылки к древнему закону:

«Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй. А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем. Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. Сказано также: кто разведется с женою своею, кроме вины прелюбодеяния, подает ей повод прелюбодействовать; и кто женится на разведенной, тот прелюбодействует». (Матф. v. 27-32.)

Этими словами я понял, что человек не должен, даже в воображении, допускать, что он может приблизиться к какой-либо женщине, кроме той, с которой он однажды соединился, и ее он никогда не должен оставлять, чтобы взять другую, хотя это и разрешалось законом Моисея.

В первой заповеди Иисус советовал нам погасить зародыш гнева и иллюстрировал Свой смысл судьбой человека, который предается судьям; во второй заповеди Иисус заявляет, что разврат проистекает из склонности мужчин и женщин рассматривать друг друга как инструменты сладострастия, и, будучи так, мы должны остерегаться всякой идеи, которая возбуждает чувственное желание, и, однажды соединившись с женщиной, никогда не оставлять ее ни под каким предлогом, ибо женщины, таким образом оставленные, ищутся другими мужчинами, и так разврат вводится в мир.

Мудрость этой заповеди глубоко впечатлила меня. Она подавила бы все зло в мире, которое проистекает из сексуальных отношений. Убежденные в том, что распущенность в сексуальных отношениях ведет к раздорам, люди, в послушании этому предписанию, избегали бы всякой причины для сладострастия и, зная, что закон человечества — жить парами, соединялись бы таким образом и никогда не разрушали бы узы союза. Все зло, проистекающее из разногласий, вызванных сексуальным влечением, было бы подавлено, поскольку не было бы ни мужчин, ни женщин, лишенных сексуальных отношений.

Но я был гораздо больше впечатлен, когда читал Нагорную проповедь, словами «кроме вины прелюбодеяния», которые разрешали человеку отвергнуть свою жену в случае неверности. Сама форма, в которой была выражена идея, казалась мне недостойной достоинства случая, ибо здесь, бок о бок с глубокими истинами Нагорной проповеди, встречалось, как примечание в уголовном кодексе, это странное исключение из общего правила; но я не буду останавливаться на вопросе формы; я буду говорить только о самом исключении, столь полностью противоречащем фундаментальной идее.

Я консультировался с комментаторами; все, Иоанн Златоуст и другие, даже авторитеты в экзегетике, такие как Рейсс, все признавали значение слов в том, что Иисус разрешал развод в случае неверности со стороны женщины и что в увещевании против развода в девятнадцатой главе Матфея те же слова имели то же значение. Я читал тридцать второй стих пятой главы снова и снова, и разум отказывался принять это толкование. Чтобы проверить свои сомнения, я обратился к другим частям текстов Нового Завета и обнаружил в Матфее (xix.), Марке (x.), Луке (xvi.) и в первом послании Павла к Коринфянам утверждение доктрины нерасторжимости брака. В Луке (xvi. 18) сказано:

«Всякий, разводящийся с женою своею и женящийся на другой, прелюбодействует, и всякий, женившийся на разведенной с мужем, прелюбодействует».

В Марке (x. 5-12) доктрина также провозглашается без какого-либо исключения:

«Он [Моисей] по жестокосердию вашему написал вам сию заповедь. В начале же создания, Бог мужчину и женщину сотворил их. Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью; так что они уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает. И в доме ученики Его опять спросили Его о том же. Он сказал им: кто разведется с женою своею и женится на другой, тот прелюбодействует против нее. И если жена разведется с мужем своим и выйдет за другого, прелюбодействует».

Та же идея выражена в Матф. xix. 4-9. Павел, в первом послании к Коринфянам (vii. 1-11), систематически развивает идею о том, что единственный способ предотвращения разврата — это чтобы каждый мужчина имел свою жену, и каждая женщина имела своего мужа, и чтобы они взаимно удовлетворяли сексуальный инстинкт; затем он говорит без обиняков: «Жене не разводиться с мужем: если же разведется, то должна оставаться безбрачною, или примириться с мужем своим, — и мужу не оставлять жены своей».

Согласно Марку, Луке и Павлу, развод запрещен. Он запрещен утверждением, повторенным в двух Евангелиях, что муж и жена — одна плоть, которую Бог сочетал. Он запрещен учением Иисуса, который призывает нас прощать каждого, не исключая прелюбодействующую женщину. Он запрещен общим смыслом всего отрывка, который объясняет, что развод провоцирует разврат, и по этой причине развод с прелюбодействующей женщиной запрещен.

На чем же тогда основывается мнение, что развод допустим в случае неверности со стороны женщины? На словах, которые так впечатлили меня в Матф. v. 32; словах, которые все понимают как означающие, что Иисус разрешает развод в случае прелюбодеяния женщины; словах, повторенных в Матф. xix. 9 в ряде списков евангельского текста и многими Отцами Церкви — словах «кроме вины прелюбодеяния». Я тщательно изучил эти слова заново. Долгое время я не мог их понять. Мне казалось, что должен быть дефект в переводе и ошибочная экзегеза; но где был источник ошибки? Я не мог его найти; и все же сама ошибка была очень ясной.

В противовес закону Моисея, который гласит, что если человек почувствует отвращение к своей жене, он может написать ей разводное письмо и выслать ее из своего дома, — в противовес этому закону Иисус провозглашает: «А Я говорю вам: кто разводится с женою своею, кроме вины любодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать». Я не увидел в этих словах ничего, что позволяло бы нам утверждать, что развод был разрешен или запрещен. Сказано, что всякий, кто разводится с женой, толкает ее на прелюбодеяние, а затем делается исключение в отношении женщины, виновной в прелюбодеянии. Это исключение, которое полностью возлагает вину за супружескую неверность на женщину, в общем и целом странно и неожиданно; но здесь, в связи с контекстом, оно просто абсурдно, ибо даже тот весьма сомнительный смысл, который в противном случае можно было бы ему приписать, полностью разрушается. Всякий, кто прогоняет свою жену, подвергает ее преступлению прелюбодеяния, и все же человеку позволено прогнать жену, виновную в прелюбодеянии, как будто женщина, виновная в прелюбодеянии, не совершит его снова после того, как ее прогонят.

Но это еще не все; внимательно изучив этот отрывок, я обнаружил, что в нем также отсутствует грамматический смысл. Слова гласят: «Всякий, кто разводится с женой, кроме вины прелюбодеяния, подвергает ее совершению прелюбодеяния», — и суждение закончено. Речь идет о муже, о том, кто, прогоняя свою жену, подвергает ее совершению преступления прелюбодеяния; в чем же тогда смысл уточняющей фразы «кроме вины прелюбодеяния»? Если бы суждение было в такой форме: всякий, кто прогоняет свою жену, виновен в прелюбодеянии, если только сама жена не была неверна, — это было бы грамматически правильно. Но в том виде, в каком отрывок существует сейчас, подлежащее «всякий» не имеет иного сказуемого, кроме слова «подвергает», с которым фраза «кроме вины прелюбодеяния» не может быть связана. В чем же тогда смысл этой фразы? Ясно, что, будь то с виной или без вины прелюбодеяния со стороны женщины, муж, который прогоняет свою жену, подвергает ее совершению прелюбодеяния.

Это суждение аналогично следующему предложению: «Всякий, кто отказывает в пище своему сыну, помимо вины злобности, подвергает его возможности стать жестоким». Это предложение, очевидно, не может означать, что отец может отказать в пище своему сыну, если последний злобен. Оно может означать лишь то, что отец, который отказывает в пище своему сыну, помимо того, что проявляет злобу по отношению к сыну, подвергает его возможности стать жестоким. И точно так же евангельское суждение имело бы смысл, если бы мы могли заменить слова «вина прелюбодеяния» на распущенность, разврат или какую-либо подобную фразу, выражающую не действие, а качество.

И поэтому я спросил себя, не заключается ли здесь просто смысл в том, что всякий, кто прогоняет свою жену, помимо того, что сам виновен в распущенности (поскольку никто не прогоняет свою жену, кроме как чтобы взять другую), подвергает свою жену совершению прелюбодеяния? Если бы в оригинальном тексте слово, переведенное как «прелюбодеяние» или «блуд», имело значение распущенности, смысл отрывка был бы ясен. И тогда я столкнулся с тем же опытом, который случался со мной ранее в подобных случаях. Текст подтвердил мои предположения и полностью развеял мои сомнения.

Первое, что пришло мне в голову при чтении текста, это то, что слово πορνεία, переведенное вместе с μοιχᾶσθαι как «прелюбодеяние» или «блуд», является совершенно иным словом, нежели последнее. Но, может быть, эти два слова используются как синонимы в Евангелиях? Я заглянул в словарь и обнаружил, что слово πορνεία, соответствующее на иврите zanah, на латыни fornicatio, на немецком hurerei, на французском libertinage, имеет очень точное значение и что оно никогда не означало и никогда не может означать акт прелюбодеяния, ehebruch, как перевели это слово Лютер и немцы после него. Оно означает состояние развращенности — качество, а не действие, — и никогда не может быть правильно переведено как «прелюбодеяние» или «блуд». Более того, я обнаружил, что «прелюбодеяние» выражается во всем Евангелии, так же как и в рассматриваемом отрывке, словом μοιχείᾳ. Мне оставалось только исправить ложный перевод, который, очевидно, был сделан намеренно, чтобы сделать совершенно недопустимым смысл, приписываемый комментаторами тексту, и показать правильную грамматическую связь πορνεία с подлежащим предложения.

Человек, знакомый с греческим языком, истолковал бы это следующим образом: παρεκτὸς, «кроме, вне», λόγου, «дела, причины», πορνείας, «распущенности», ποιεῖ, «принуждает», αὐτὴν, «ее», μοιχᾶσθαι, «быть прелюбодейкой» — что дает дословный перевод: «Всякий, кто прогоняет свою жену, помимо вины распущенности, принуждает ее быть прелюбодейкой».

Мы получаем тот же смысл из Мф. XIX, 9. Когда мы исправляем неавторизованный перевод πορνεία, заменяя «блуд» на «распущенность», мы сразу видим, что фраза εἴ μὴ ἐπὶ πορνείᾳ не может относиться к «жене». И поскольку слова παρεκτὸς λόγου πορνείας не могли означать ничего иного, кроме вины распущенности со стороны мужа, так и слова εἴ μὴ ἐπὶ πορνείᾳ в девятнадцатой главе не могут иметь иного значения, кроме того же самого. Фраза εἴ μὴ ἐπὶ πορνείᾳ дословно означает «если это не из-за распущенности» (предаваться распущенности). Тогда смысл становится ясным. Иисус отвечает на теорию фарисеев о том, что человек, который бросает свою жену, чтобы жениться на другой, не имея намерения предаваться распущенности, не совершает прелюбодеяния, — Иисус отвечает на эту теорию, что оставление жены, то есть прекращение сексуальных отношений, даже если не с целью распущенности, а чтобы жениться на другой, тем не менее является прелюбодеянием. Таким образом, мы приходим к простому смыслу этой заповеди — смыслу, который согласуется со всем учением, со словами, дополнением которых она является, с грамматикой и с логикой. Это простое и ясное толкование, так естественно гармонирующее с учением и словами, из которых оно было выведено, я обнаружил после самого тщательного и длительного исследования. На преднамеренном изменении текста была основана экзегеза, которая разрушила моральный, религиозный, логический и грамматический смысл слов Иисуса.

И таким образом я еще раз нашел подтверждение ужасного факта, что смысл учения Иисуса прост и ясен, что его утверждения категоричны и точны, но что комментарии к учению, вдохновленные желанием оправдать существующее зло, настолько затемнили его, что от того, кто хочет познать истину, требуются решительные усилия. Если бы Евангелия дошли до нас в фрагментарном состоянии, было бы легче (так мне казалось) восстановить истинный смысл текста, чем найти этот смысл сейчас, под наслоениями ложных комментариев, которые, по-видимому, не имеют иной цели, кроме как скрыть учение, которое они призваны разъяснять. Что касается рассматриваемого отрывка, то ясно, что для оправдания развода какого-нибудь византийского императора был использован этот остроумный предлог, чтобы затемнить учение, регулирующее отношения между полами. Когда мы отбрасываем внушения комментаторов, мы выходим из тумана неопределенности, и вторая заповедь Иисуса становится точной и ясной: «Остерегайтесь распущенности. Пусть каждый человек, имеющий право вступать в сексуальные отношения, имеет одну жену, а каждая жена — одного мужа, и ни под каким предлогом этот союз не должен быть нарушен никем из них».

Сразу после второй заповеди следует еще одно упоминание древнего закона, за которым следует третья заповедь:

«Еще слышали вы, что сказано древним: не преступай клятвы, но исполняй пред Господом клятвы твои. А Я говорю вам: не клянись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его; ни Иерусалимом, потому что он город великого Царя; ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным. Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого» (Мф. V, 33-37).

Этот отрывок всегда беспокоил меня, когда я читал его. Он не беспокоил меня своей неясностью, как отрывок о разводе; или противоречием с другими отрывками, как разрешение гнева по причине; или трудностью в исполнении, как в случае с заповедью подставить другую щеку; — он беспокоил меня скорее своей ясностью, простотой и практичностью. Рядом с правилами, величие и важность которых я глубоко чувствовал, было это изречение, которое казалось мне излишним, легкомысленным, слабым и не имеющим последствий ни для меня, ни для других. Я, естественно, не клялся ни Иерусалимом, ни небом, ни чем-либо еще, и мне не стоило ни малейшего труда воздерживаться от этого; с другой стороны, мне казалось, что клянусь я или не клянусь, это не может иметь ни малейшего значения ни для кого. И, желая найти объяснение этому правилу, которое беспокоило меня своей простотой, я обратился к комментаторам. В этом случае они оказали мне большую помощь.

Все комментаторы нашли в этих словах подтверждение третьей заповеди Моисея — не клясться именем Господним; но, кроме того, они объяснили, что эта заповедь Иисуса против клятвы не всегда обязательна и не имеет никакого отношения к клятве, которую граждане обязаны приносить перед властями. И они собрали цитаты из Писания не для того, чтобы поддержать прямой смысл заповеди Иисуса, а чтобы доказать, когда ее следует, а когда не следует соблюдать. Они утверждали, что Иисус сам санкционировал клятву в судах своим ответом «Ты сказал» на слова первосвященника «Заклинаю тебя Богом живым»; что апостол Павел призывал Бога в свидетели истинности своих слов, что, очевидно, было равносильно клятве; что закон Моисея, запрещающий клятву, не был отменен Иисусом; и что Иисус запретил только ложные клятвы, клятвы фарисеев и лицемеров. Прочитав эти комментарии, я понял, что если я не исключу из клятв, запрещенных Иисусом, клятву верности государству, то заповедь столь же незначительна, поверхностна и легка в исполнении, как я и предполагал.

И я задал себе вопрос: содержит ли этот отрывок призыв воздерживаться от клятвы, которую комментаторы Церкви так рьяно оправдывают? Не запрещает ли он нам приносить клятву, необходимую для объединения людей в политические группы и формирования военного сословия? Солдат, этот особый инструмент насилия, в России носит прозвище «присяга». Если бы я спросил солдата у Боровицких ворот, как он разрешает противоречие между Евангелиями и воинскими уставами, он ответил бы, что принял присягу, то есть что поклялся на Евангелиях. Это ответ, который солдаты дают всегда. Клятва настолько необходима для ужасов войны и вооруженного принуждения, что во Франции, где христианство не в чести, клятва остается в полной силе. Если Иисус не сказал прямо: «Не клянись», то этот запрет должен быть следствием его учения. Он пришел подавить зло, и если он не осудил клятву, он оставил ужасное зло нетронутым. Возможно, скажут, что во времена Иисуса это зло оставалось незамеченным; но это неправда. Эпиктет и Сенека выступают против принесения клятв. Подобное правило записано в законах Мани. Иудеи времен Иисуса обращали прозелитов и обязывали их приносить клятву. Как можно говорить, что Иисус не замечал этого зла, когда он запретил его в ясных, прямых и обстоятельных выражениях? Он сказал: «Не клянись вовсе». Это выражение столь же просто, ясно и абсолютно, как выражение «Не судите, не осуждайте», и столь же мало подлежит объяснению; более того, он добавил к этому: «Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет: а что сверх этого, то от лукавого».

Если послушание учению Иисуса состоит в постоянном соблюдении воли Божьей, как может человек клясться соблюдать волю другого человека или других людей? Воля Божья не может совпадать с волей человека. И именно это сказал Иисус в Мф. V, 36:

«Ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным».

А апостол Иаков говорит в своем послании, V, 12:

«Прежде же всего, братия мои, не клянитесь ни небом, ни землею, ни другою какою клятвою, но да будет у вас: «да, да» и «нет, нет», дабы вам не подпасть осуждению».

Апостол ясно говорит нам, почему мы не должны клясться: сама по себе клятва может быть неважной, но из-за нее люди осуждаются, поэтому мы не должны клясться вовсе. Как можно было бы выразить яснее изречение Иисуса и его апостола?

Мои мысли настолько запутались, что долгое время передо мной стоял вопрос: согласуются ли слова и смысл этого отрывка? — это кажется невозможным. Но, внимательно прочитав комментарии, я увидел, что невозможное стало фактом. Объяснения комментаторов гармонировали с теми, которые они предлагали относительно других заповедей Иисуса: не судить, не гневаться, не нарушать супружеские узы.

Мы организовали общественный порядок, который мы лелеем и считаем священным. Иисус, которого мы признаем Богом, приходит и говорит нам, что наша социальная организация неверна. Мы признаем его Богом, но не хотим отказываться от наших социальных институтов. Что же нам делать? Добавить, если можем, слова «напрасно», чтобы аннулировать заповедь против гнева; исказить смысл другого закона, как это сделали дерзкие лжецы, заменив заповедь, абсолютно запрещающую развод, фразеологией, которая разрешает развод; и если нет никакой возможности вывести двусмысленный смысл, как в случае с заповедями «Не судите, не осуждайте» и «Не клянитесь вовсе», то с величайшей наглостью открыто нарушать правило, утверждая при этом, что мы его соблюдаем.

На самом деле, главное препятствие к пониманию истины о том, что Евангелие запрещает всякого рода клятвы, заключается в том, что наши псевдохристианские комментаторы сами, с беспримерной дерзостью, приносят клятву на самом Евангелии. Они заставляют людей клясться Евангелием, то есть делают прямо противоположное тому, что повелевает Евангелие. Почему человеку, которого заставляют приносить клятву на кресте и Евангелии, никогда не приходит в голову, что крест стал священным только благодаря смерти того, кто запретил все клятвы, и что, целуя священную книгу, он, возможно, прижимается губами к той самой странице, где записана ясная и прямая заповедь: «Не клянись вовсе»?

Но меня больше не беспокоил смысл отрывка, содержащегося в Мф. V, 33-37, когда я нашел ясное провозглашение третьей заповеди о том, что мы не должны приносить никакой клятвы, поскольку все клятвы налагаются со злой целью.

После третьей заповеди идет четвертое упоминание древнего закона, за которым следует четвертая заповедь:

«Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два. Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся» (Мф. V, 38-42).

Я уже говорил о прямом и точном смысле этих слов; я уже говорил, что у нас нет никаких оснований основывать на них аллегорическое объяснение. Комментарии, которые делались на них со времен Иоанна Златоуста до наших дней, действительно удивительны. Слова нравятся всем, и они вдохновляют на всякого рода глубокие размышления, кроме одного — что эти слова выражают именно то, что Иисус хотел сказать. Церковные комментаторы, ничуть не смущенные авторитетом того, кого они признают Богом, смело искажают смысл его слов. Они говорят нам, конечно, что эти заповеди переносить обиды и воздерживаться от репрессалий направлены против мстительного характера иудеев; они не только не исключают всех общих мер по подавлению зла и наказанию злодеев, но и призывают каждого к индивидуальным и личным усилиям по поддержанию справедливости, задержанию агрессоров и предотвращению причинения зла другими — ибо в противном случае (говорят они нам) эти духовные заповеди Спасителя стали бы, как они стали среди иудеев, мертвой буквой и служили бы только распространению зла и подавлению добродетели. Любовь христианина должна быть по образцу любви Божьей; но божественная любовь ограничивает и порицает зло только в той мере, в какой это необходимо для славы Божьей и безопасности его слуг. Если зло распространяется, мы должны ставить границы злу и наказывать его — теперь это долг властей.

Христианских ученых и свободомыслящих не смущает смысл этих слов Иисуса, и они не колеблются исправлять их. Чувства, выраженные здесь, говорят они нам, очень благородны, но совершенно неприменимы к жизни; ибо если бы мы практиковали буквально заповедь «Не противься злому», весь наш социальный строй был бы разрушен. Это то, что говорят нам Ренан, Штраус и все либеральные комментаторы. Если, однако, мы примем слова Иисуса так, как мы приняли бы слова любого, кто говорит с нами, и признаем, что он говорит именно то, что он говорит, все эти глубокие околичности исчезают. Иисус говорит: «Ваша социальная система абсурдна и неверна. Я предлагаю вам другую». И затем он произносит учения, изложенные Матфеем (V, 38-42). Казалось бы, прежде чем исправлять их, нужно понять их; теперь это именно то, чего никто не хочет делать. Мы заранее решаем, что общественный порядок, который контролирует наше существование и который отменяется этими словами, является высшим законом человечества.

Со своей стороны, я считаю наш общественный порядок ни мудрым, ни священным; и именно поэтому я понял эту заповедь, когда другие не поняли. И когда я понял эти слова именно так, как они написаны, я был поражен их истинностью, их ясностью и их точностью. Иисус сказал: «Вы хотите подавить зло злом; это неразумно. Чтобы уничтожить зло, избегайте совершения зла». И затем он перечисляет случаи, когда мы привыкли отвечать злом на зло, и говорит, что в этих случаях мы не должны так поступать.

Эта четвертая заповедь была той, которую я понял первой; и она открыла мне смысл всех остальных. Эта простая, ясная и практичная четвертая заповедь гласит: «Никогда не противься злу силой, никогда не отвечай насилием на насилие: если кто-то бьет тебя, терпи; если кто-то хочет лишить тебя чего-либо, уступи его желаниям; если кто-то принуждает тебя к труду, трудись; если кто-то хочет забрать твою собственность, оставь ее по его требованию».

После четвертой заповеди мы находим пятое упоминание древнего закона, за которым следует пятая заповедь:

«Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники? Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. V, 43-48).

Эти стихи я раньше рассматривал как продолжение, изложение, усиление, я мог бы почти сказать преувеличение, слов «Не противься злому». Но поскольку я нашел простой, точный и практичный смысл в каждом из отрывков, начинающихся с упоминания древнего закона, я ожидал подобного опыта и здесь. После каждого упоминания такого рода до сих пор следовала заповедь, и каждая заповедь была важной и отчетливой по смыслу; так должно быть и сейчас. Заключительные слова отрывка, повторенные Лукой, которые сводятся к тому, что Бог не делает различия между людьми, но щедро одаряет всех, и что мы, следуя его заповедям, должны считать всех людей в равной степени достойными и делать добро всем, — эти слова были ясны; они казались мне подтверждением и изложением какого-то определенного закона — но что это был за закон? Долгое время я не мог понять его.

Любить своих врагов? — это было невозможно. Это была одна из тех возвышенных мыслей, которые мы должны рассматривать только как указание на моральный идеал, недостижимый для осуществления. Это требовало всего или ничего. Мы могли бы, возможно, воздержаться от причинения вреда нашим врагам — но любить их! — нет; Иисус не заповедовал невозможного. И к тому же, в словах, относящихся к древнему закону: «Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего», — был повод для сомнения. В других упоминаниях Иисус цитировал текстуально условия закона Моисея; но здесь он, по-видимому, цитирует слова, не имеющие такого авторитета; он, кажется, клевещет на закон Моисея.

Как и в отношении моих прежних сомнений, так и теперь комментаторы не дали мне объяснения этой трудности. Все они соглашались, что слов «ненавидь врага твоего» не было в законе Моисея, но они не предлагали никакого предположения относительно смысла неавторизованной фразы. Они говорили о трудности любви к своим врагам, то есть злым людям (так они исправляли слова Иисуса); и они говорили, что, хотя невозможно любить наших врагов, мы можем воздерживаться от пожелания им вреда и от причинения им ущерба. Более того, они намекали, что мы можем и должны «убеждать» наших врагов, то есть сопротивляться им; они говорили о различных степенях любви к нашим врагам, которых мы могли бы достичь — из всего этого окончательный вывод заключался в том, что Иисус по какой-то необъяснимой причине процитировал как из закона Моисея слова, которых там нет, а затем произнес ряд возвышенных фраз, которые в основе своей невыполнимы и пусты по смыслу.

Я не мог согласиться с этим выводом. В этом отрывке, как и в отрывках, содержащих первые четыре заповеди, должен быть какой-то ясный и точный смысл. Чтобы найти этот смысл, я прежде всего задался целью обнаружить смысл слов, содержащих неточную ссылку на древний закон: «Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего». У Иисуса была причина поместить во главе каждой из своих заповедей определенные части древнего закона, чтобы они служили антитезами его собственного учения. Если мы не понимаем, что подразумевается под цитатами из древнего закона, мы не можем понять, что Иисус запретил. Комментаторы откровенно говорят (невозможно не сказать так), что Иисус в данном случае использовал слова, которых нет в законе Моисея, но они не говорят нам, почему он это сделал или какой смысл мы должны придавать словам, использованным таким образом.

Мне казалось прежде всего необходимым знать, что Иисус имел в виду, когда цитировал эти слова, которых нет в законе. Я спросил себя, что могут означать эти слова. Во всех других упоминаниях такого рода Иисус цитирует одно правило из древнего закона: «Не убивай», «Не прелюбодействуй», «Не преступай клятвы», «Око за око, зуб за зуб» — и в отношении каждого правила он излагает свое собственное учение. В рассматриваемом случае он цитирует два контрастирующих правила: «Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего», — из чего следовало бы, что контраст между этими двумя правилами древнего закона, касающимися ближнего и врага, должен быть основой нового закона. Чтобы ясно понять, в чем заключался этот контраст, я искал значения слов «ближний» и «враг», как они используются в евангельском тексте. После консультации со словарями и библейскими текстами я убедился, что «ближний» на языке иврит означал неизменно и исключительно еврея. Мы находим тот же смысл, выраженный в евангельской притче о самарянине. Из вопроса иудейского книжника (Луки X, 29): «А кто мой ближний?» — ясно, что он не считал самарянина таковым. Слово «ближний» используется в том же значении в Деяниях VII, 27. «Ближний» на евангельском языке означает соотечественника, человека, принадлежащего к той же национальности. И поэтому антитеза, использованная Иисусом в цитате «люби ближнего твоего, ненавидь врага твоего», должна заключаться в различии между словами «соотечественник» и «иностранец». Затем я искал иудейское понимание «врага», и я нашел свое предположение подтвержденным. Слово «враг» почти всегда используется в Евангелиях не в смысле личного врага, а, в общем, «враждебного народа» (Луки I, 71, 74; Мф. XXII, 44; Марка XII, 36; Луки XX, 43 и т. д.). Использование слова «враг» в единственном числе во фразе «ненавидь врага твоего» убедило меня, что смысл — «враждебный народ». В Ветхом Завете понятие «враждебный народ» почти всегда выражается в единственном числе.

Когда я понял это, я понял, почему Иисус, который до этого цитировал подлинные слова закона, здесь процитировал слова «ненавидь врага твоего». Когда мы понимаем слово «враг» в смысле «враждебный народ», а «ближний» — в смысле «соотечественник», трудность полностью разрешается. Иисус говорил о том, как Моисей предписывал евреям действовать по отношению к «враждебным народам». Различные отрывки, разбросанные по разным книгам Ветхого Завета, предписывающие угнетение, убийство и истребление других народов, Иисус подытожил одним словом «ненавидь» — веди войну с врагом. Он сказал, по сути: «Вы слышали, что вы должны любить тех, кто вашей расы, и ненавидеть иностранцев; но Я говорю вам: любите каждого без различия национальности». Когда я понял эти слова таким образом, я сразу увидел силу фразы «Любите врагов ваших». Невозможно любить своих личных врагов; но вполне возможно любить граждан иностранного государства наравне со своими соотечественниками. И я ясно увидел, что, говоря: «Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших», — Иисус хотел сказать, что люди привыкли смотреть на соотечественников как на ближних, а на иностранцев как на врагов; и это он порицал. Его смысл заключался в том, что закон Моисея устанавливал различие между евреем и иностранцем — враждебными народами; но он запретил любое такое различие. И затем, согласно Матфею и Луке, после того, как он дал эту заповедь, он сказал, что у Бога все люди равны, все согреваются одним и тем же солнцем, все пользуются одним и тем же дождем. Бог не делает различий между народами и щедро одаряет всех людей; люди должны поступать точно так же по отношению друг к другу, без различия национальности, а не как язычники, которые делят себя на отдельные национальности.

Таким образом, я еще раз нашел подтверждение со всех сторон простого, ясного, важного и практичного смысла слов Иисуса. Еще раз, вместо неясного предложения, я нашел ясное, точное, важное и практичное правило: не делать различий между соотечественниками и иностранцами и воздерживаться от всех результатов такого различия — от враждебности по отношению к иностранцам, от войн, от всякого участия в войне, от всякой подготовки к войне; установить со всеми людьми, какой бы национальности они ни были, те же отношения, что дарованы соотечественникам. Все это было так просто и так ясно, что я был удивлен, что не понял этого с самого начала.

Причина моей ошибки была той же, что и та, которая смущала меня в отношении отрывков, касающихся судов и принесения клятв. Очень трудно поверить, что трибуналы, поддерживаемые исповедующими христианство, благословленные теми, кто считает себя хранителями закона Иисуса, могут быть несовместимы с христианской религией; могут быть, по сути, диаметрально противоположны ей. Еще труднее поверить, что клятва, которую мы обязаны приносить хранителям закона Иисуса, прямо порицается этим законом. Признать, что все в жизни, что считается существенным и естественным, так же как и то, что считается самым благородным и великим, — любовь к стране, ее защита, ее слава, битва с ее врагами, — признать, что все это не только нарушение закона Иисуса, но и прямо осуждается Иисусом, — это, я говорю, трудно.

Наше существование сейчас настолько полностью противоречит учению Иисуса, что только с величайшим трудом мы можем понять его смысл. Мы были настолько глухи к правилам жизни, которые он дал нам, к его объяснениям — не только когда он повелевает нам не убивать, но когда он предостерегает нас против гнева, когда он повелевает нам не противиться злу, подставлять другую щеку, любить наших врагов; мы настолько привыкли говорить о группе людей, специально организованных для убийства, как о христианской армии, мы настолько привыкли к молитвам, обращенным к Христу за обеспечение победы, мы, которые сделали меч, этот символ убийства, почти священным объектом (так что человек, лишенный этого символа, своего меча, является обесчещенным человеком); мы настолько привыкли, я говорю, к этому, что слова Иисуса кажутся нам совместимыми с войной. Мы говорим: «Если бы он запретил это, он сказал бы это ясно». Мы забываем, что Иисус не предвидел, что люди, имеющие веру в его учение о смирении, любви и братстве, могут когда-либо, со спокойствием и предумышленностью, организовать себя для убийства своих братьев.

Иисус не предвидел этого, и поэтому он не запретил христианину участвовать в войне. Отец, который призывает своего сына жить честно, никогда никого не обижать и отдавать все, что у него есть, другим, не запретил бы своему сыну убивать людей на большой дороге. Никто из апостолов, ни один ученик Иисуса в течение первых веков христианства не осознавал необходимости запретить христианину ту форму убийства, которую мы называем войной.

Вот, например, что говорит Ориген в своем ответе Цельсу:

«Далее, Цельс призывает нас «помогать царю изо всех сил, трудиться вместе с ним в поддержании справедливости, сражаться за него; и, если он потребует, сражаться под его началом или вести армию вместе с ним». На это наш ответ таков, что мы, когда того требует случай, оказываем помощь царям, и, так сказать, божественную помощь, «облекаясь во всеоружие Божие». И мы делаем это в послушании наставлению апостола: «Итак, прежде всего прошу совершать молитвы, прошения, моления, благодарения за всех человеков, за царей и за всех начальствующих»; и чем больше кто преуспевает в благочестии, тем более эффективную помощь он оказывает царям, даже большую, чем та, что оказывается солдатами, которые выходят сражаться и убивать столько врагов, сколько могут. И тем врагам нашей веры, которые требуют от нас носить оружие ради общего блага и убивать людей, мы можем ответить: «Разве те, кто является священниками в определенных святилищах, и те, кто служит определенным богам, как вы их считаете, не держат свои руки свободными от крови, чтобы они могли с руками незапятнанными и свободными от человеческой крови предлагать назначенные жертвы вашим богам? И даже когда война на пороге, вы никогда не зачисляете священников в армию. Если это похвальный обычай, то насколько более похвально, что, пока другие заняты битвой, эти тоже должны участвовать как священники и служители Божьи, сохраняя свои руки чистыми и подвизаясь в молитвах к Богу от имени тех, кто сражается за правое дело, и за царя, который царствует праведно, чтобы все, что противостоит тем, кто действует праведно, было уничтожено!»

И в конце главы, объясняя, что христиане благодаря своей мирной жизни гораздо более полезны царям, чем солдаты, Ориген говорит:

«И никто не сражается за царя лучше, чем мы. Мы, правда, не сражаемся под его началом, хотя он того требует; но мы сражаемся от его имени, формируя особую армию — армию благочестия — вознося наши молитвы к Богу».

Вот как христиане первых веков относились к войне, и таким был язык, которым их лидеры обращались к правителям земли в период, когда мученики гибли сотнями и тысячами за то, что исповедовали религию Иисуса, Христа.

И теперь разве не решен вопрос о том, может ли христианин идти на войну или нет? Все молодые люди, воспитанные согласно учению Церкви, называемой христианской, обязаны в определенную дату каждой осенью являться в бюро призыва и под руководством своих духовных наставников сознательно отрекаться от религии Иисуса. Не так давно был крестьянин, который отказался от военной службы на том основании, что это противоречит Евангелию. Доктора Церкви объяснили крестьянину его ошибку; но, поскольку крестьянин имел веру не в их слова, а в слова Иисуса, его бросили в тюрьму, где он оставался до тех пор, пока не был готов отречься от закона Христа. И все это произошло после того, как христиане слышали в течение восемнадцати сотен лет ясную, точную и практичную заповедь своего Учителя, которая учит не считать людей другой национальности врагами, а считать всех людей братьями и поддерживать с ними те же отношения, что существуют между соотечественниками; воздерживаться не только от убийства тех, кого называют врагами, но любить их и служить их нуждам.

Когда я понял эти простые и точные заповеди Иисуса, эти заповеди, столь плохо приспособленные к остроумным искажениям комментаторов, — я спросил себя, каков был бы результат, если бы весь христианский мир верил в них, верил не только в чтение и пение их во славу Божью, но и в соблюдение их ради блага человечества? Каков был бы результат, если бы люди верили в соблюдение этих заповедей по крайней мере так же серьезно, как они верят в ежедневные молитвы, в посещение воскресных богослужений, в еженедельные посты, в святое таинство? Каков был бы результат, если бы вера людей в эти заповеди была такой же сильной, как их вера в требования Церкви? И тогда я увидел в воображении христианское общество, живущее согласно этим заповедям и воспитывающее молодое поколение следовать их наставлениям. Я попытался представить результаты, если бы мы учили наших детей с младенчества не тому, чему мы учим их сейчас — поддерживать личное достоинство, отстаивать личные привилегии против посягательств других (чего мы никогда не можем сделать, не унижая или не оскорбляя других), — а учить их, что никто не имеет права на привилегии и не может быть ни выше, ни ниже кого-либо другого; что только тот унижает и принижает себя, кто пытается властвовать над другими; что человек не может быть в более презренном состоянии, чем когда он гневается на другого; что то, что может казаться глупым и презренным в другом, не является оправданием для гнева или вражды. Я стремился представить результаты, если бы, вместо того чтобы восхвалять нашу социальную организацию в том виде, в каком она есть сейчас, с ее театрами, ее романами, ее роскошными методами стимулирования чувственных желаний, — если бы вместо этого мы учили наших детей наставлением и примером, что чтение сладострастных романов и посещение театров и балов — самые вульгарные из всех развлечений, и что нет ничего более гротескного и унизительного, чем проводить свое время в сборе и расстановке личных украшений, чтобы сделать из своего тела объект для показа. Я пытался представить состояние общества, где вместо того, чтобы разрешать и одобрять распущенность у молодых людей до брака, вместо того чтобы рассматривать разлуку мужа и жены как естественную и желательную, вместо того чтобы давать женщинам законное право заниматься торговлей проституцией, вместо того чтобы потворствовать и санкционировать развод, — если бы вместо этого мы учили словами и действиями, что состояние безбрачия, одинокое существование человека, должным образом одаренного для сексуальных отношений и не отказавшегося от них, является чудовищным и позорным злом; и что оставление жены мужем или мужа женой ради другого является актом против природы, актом скотским и бесчеловечным.

Вместо того чтобы рассматривать как естественное, что все наше существование должно контролироваться принуждением; что каждое из наших развлечений должно обеспечиваться и поддерживаться силой; что каждый из нас с детства до старости должен быть по очереди жертвой и палачом — вместо этого я попытался представить результаты, если бы наставлением и примером мы стремились вдохнуть в мир убеждение, что месть — это чувство, недостойное человечества; что насилие не только унизительно, но и лишает нас всякой способности к счастью; что истинные удовольствия жизни — это не те, что поддерживаются силой; и что наше величайшее внимание должно уделяться не тем, кто накапливает богатства в ущерб другим, а тем, кто лучше всего служит другим и отдает то, что у них есть, чтобы уменьшить горести своего рода. Если вместо того, чтобы рассматривать принесение клятвы и постановку себя и своих жизней в распоряжение другого как законный и похвальный акт, — я попытался представить, каков был бы результат, если бы мы учили, что просвещенная воля человека — единственное, что священно; и что если человек ставит себя в распоряжение кого-либо и обещает клятвой что угодно, он отрекается от своей разумной человечности и оскорбляет свое самое священное право. Я пытался представить результаты, если бы вместо национальной ненависти, которой нас вдохновляют под именем «патриотизма»; если бы вместо славы, связанной с той формой убийства, которую мы называем войной, — если бы вместо этого нас учили, напротив, ужасу и презрению ко всем средствам — военным, дипломатическим и политическим, — которые служат для разделения людей; если бы нас воспитывали смотреть на разделение людей на политические государства, на разнообразие кодексов и границ как на признак варварства; и что массовое убийство других — это самый ужасный проступок, который может быть совершен только развращенным и сбившимся с пути человеком, который пал до самого низкого уровня зверя. Я вообразил, что все люди пришли к этим убеждениям, и я обдумывал, что, как я думал, было бы результатом.

До этого времени (сказал я), каковы были практические результаты учения Иисуса, как я его понимаю? и невольный ответ был: Никаких. Мы продолжаем молиться, причащаться таинств, верить в искупление и в наше личное спасение, так же как и спасение мира Иисусом Христом, — и все же это спасение никогда не придет нашими усилиями, но придет потому, что наступит период, установленный для конца света, когда Христос явится во славе своей, чтобы судить живых и мертвых, и Царство Небесное будет установлено.

Теперь учение Иисуса, как я его понимал, имело совершенно иной смысл. Установление Царства Божьего зависело от наших личных усилий в практике учения Иисуса, как оно изложено в пяти заповедях, которые устанавливали Царство Божье на земле. Царство Божье на земле состоит в том, что все люди должны быть в мире друг с другом. Именно так еврейские пророки понимали правление Бога. Мир среди людей — величайшее благо, которое может существовать на этой земле, и оно доступно всем людям. Этот идеал в каждом человеческом сердце. Все пророки принесли людям обещание мира. Все учение Иисуса имеет только одну цель — установить мир, Царство Божье, среди людей.

В Нагорной проповеди, в беседе с Никодимом, в наставлениях, данных своим ученикам, во всех своих учениях Иисус говорил только об этом, о вещах, которые разделяли людей, которые удерживали их от мира, которые мешали им войти в Царство Небесное. Притчи проясняют нам, что такое Царство Небесное, и показывают нам единственный путь вхождения в него, который заключается в том, чтобы любить наших братьев и быть в мире со всеми. Иоанн Креститель, предтеча Иисуса, провозгласил приближение Царства Божьего и объявил, что Иисус должен принести его на землю. Иисус сам сказал, что его миссия — принести мир:

«Мир оставляю вам, мир Мой даю вам: не так, как мир дает, Я даю вам. Да не смущается сердце ваше и да не устрашается» (Иоанна XIV, 27).

И соблюдение его пяти заповедей принесет мир на землю. Все они имеют только одну цель — установление мира среди людей. Если люди только поверят в учение Иисуса и будут практиковать его, царство мира придет на землю — не тот мир, который является делом рук человеческих, частичный, ненадежный и зависящий от случая; но мир, который всеобъемлющ, нерушим и вечен.

Первая заповедь говорит нам быть в мире со всеми и не считать никого глупым или недостойным. Если мир нарушен, мы должны стремиться восстановить его. Истинная религия заключается в искоренении вражды среди людей. Мы должны примириться без промедления, чтобы не потерять тот внутренний мир, который является истинной жизнью (Мф. V, 22-24). Все включено в эту заповедь; но Иисус знал мирские искушения, которые препятствуют миру среди людей. Первое искушение, опасное для мира, — это искушение сексуальных отношений. Мы не должны рассматривать тело как инструмент похоти; каждый человек должен иметь одну жену, и каждая женщина — одного мужа, и никто никогда не должен покидать другого ни под каким предлогом (Мф. V, 28-32). Второе искушение — это искушение клятвы, которая вовлекает людей в грех; это неправильно, и мы не должны быть связаны никаким таким обещанием (Мф. V, 34-37). Третье искушение — это искушение мести, которую мы называем человеческим правосудием; к этому мы не должны прибегать ни под каким предлогом; мы должны переносить обиды и никогда не отвечать злом на зло (Мф. V, 38-42). Четвертое искушение — это искушение, возникающее из различия в национальностях, из враждебности между народами и государствами; но мы должны помнить, что все люди — братья и дети одного Отца, и поэтому заботиться о том, чтобы различие в национальности не приводило к разрушению мира (Мф. V, 43-48).

Если люди будут воздерживаться от исполнения хотя бы одной из этих заповедей, мир будет нарушен. Пусть люди исполняют все эти заповеди, которые исключают зло из жизни людей, и мир установится на земле. Исполнение этих пяти заповедей осуществило бы идеал человеческой жизни, существующий в каждом человеческом сердце. Все люди были бы братьями, каждый жил бы в мире с другими, наслаждаясь всеми земными благами до предела лет, отпущенных Творцом. Люди перековали бы свои мечи на орала, а копья свои — на серпы, и тогда пришло бы Царство Божие — то царство мира, предсказанное всеми пророками, которое предрекал Иоанн Креститель как близкое и которое Иисус провозгласил словами Исаии:

«Дух Господень на Мне; ибо Он помазал Меня благовествовать нищим, и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу, проповедовать лето Господне благоприятное». [10] ...И начал говорить им: ныне исполнилось писание сие, слышанное вами» (Луки 4:18, 19, 21).

Заповеди мира, данные Иисусом, — эти простые и ясные заповеди, предвидящие все возможности споров и предупреждающие все возражения, — эти заповеди провозгласили Царство Божие на земле. Иисус, значит, был воистину Мессией. Он исполнил то, что было обещано. Но мы не исполнили тех заповедей, которые мы должны исполнить, если Царство Божие должно установиться на земле, — того царства, которого люди во все века искренне желали и которого постоянно искали во все дни своей жизни.

ГЛАВА VII.

Почему же люди не поступают так, как заповедал им Иисус, и тем самым не обеспечивают себе величайшего счастья, доступного им, счастья, которого они всегда жаждали и желают до сих пор? Ответ на этот вопрос всегда один и тот же, хотя и выражается по-разному. Учение Иисуса (говорят нам) восхитительно, и правда, что если бы мы исполняли его, мы увидели бы Царство Божие, установленное на земле; но исполнять его трудно, и, следовательно, это учение неисполнимо. Учение Иисуса, которое учит людей, как им следует жить, восхитительно, оно божественно; оно приносит истинное счастье, но его трудно исполнять. Мы повторяем это и слышим, как это повторяют так много, много раз, что не замечаем противоречия, содержащегося в этих словах.

Для каждого человека естественно делать то, что кажется ему лучшим. Любое учение, обучающее людей тому, как им следует жить, наставляет их лишь в том, что является лучшим для каждого. Если мы показываем людям, что они должны делать, чтобы достичь того, что лучше для каждого, как они могут говорить, что хотели бы это сделать, но что это невозможно осуществить? Согласно закону своей природы, они не могут делать то, что хуже для каждого, и все же они заявляют, что не могут делать то, что лучше.

Разумная деятельность человека с самого начала его существования была направлена на поиск того, что является лучшим среди противоречий, окутывающих человеческую жизнь. Люди боролись за землю, за предметы, которые им необходимы; затем они пришли к разделу благ и назвали это собственностью; обнаружив, что это устройство, хотя его и трудно установить, является лучшим, они сохранили право собственности. Люди сражались друг с другом за обладание женщинами, они бросали своих детей; затем они нашли, что лучше, чтобы каждый имел свою семью; и хотя содержать семью было трудно, они сохранили семью, как они сохранили собственность и многое другое. Как только люди обнаруживают, что что-то является лучшим, как бы трудно это ни было достичь, они делают это. Что же тогда означает утверждение, что учение Иисуса восхитительно, что жизнь по учению Иисуса была бы лучше, чем жизнь, которую люди ведут сейчас, но что люди не могут вести эту лучшую жизнь, потому что это трудно?

Если слово «трудно», используемое таким образом, следует понимать в том смысле, что трудно отказаться от мимолетного удовлетворения чувственных желаний, чтобы получить большее благо, почему мы не говорим, что трудно трудиться ради хлеба, трудно посадить дерево, чтобы наслаждаться плодами? Каждое существо, наделенное даже самым зачаточным разумом, знает, что оно должно претерпеть трудности, чтобы получить любое благо, превосходящее то, которым оно наслаждалось раньше. И все же мы говорим, что учение Иисуса восхитительно, но неисполнимо, потому что оно трудно! Теперь оно трудно, потому что, следуя ему, мы вынуждены лишать себя многих вещей, которыми до сих пор наслаждались. Разве мы никогда не слышали, что гораздо выгоднее претерпевать трудности и лишения, чем удовлетворять все свои желания? Человек может опуститься до уровня зверей, но он не должен использовать свой разум, чтобы придумать оправдание своей скотскости. С того момента, как он начинает рассуждать, он осознает, что наделен разумом, и это сознание побуждает его различать разумное и неразумное. Разум не запрещает; он просвещает.

Предположим, что я заперт в темной комнате и, разыскивая дверь, постоянно ушибаюсь о стены. Кто-то приносит мне свет, и я вижу дверь. Я больше не должен ушибаться, когда вижу дверь; тем более я не должен утверждать, что, хотя лучше выйти через дверь, это трудно сделать, и что, следовательно, я предпочитаю ушибаться о стены.

В этом удивительном доводе о том, что учение Иисуса восхитительно и что его исполнение дало бы миру истинное счастье, но что люди слабы и грешны, что они хотели бы делать лучшее, а делают худшее, и поэтому не могут делать лучшее, — в этом странном оправдании есть явное заблуждение; здесь есть нечто большее, чем просто дефектное рассуждение; здесь есть также химерическая идея. Только химерическая идея, принимающая реальность за то, чего не существует, и принимающая несуществующее за реальность, могла привести людей к отрицанию возможности исполнения того, что, по их собственному признанию, было бы для их истинного блага.

Химерическая идея, которая привела людей к такому состоянию, — это идея догматической христианской религии, как она преподается через различные катехизисы всем, кто исповедует христианство Церкви. Эта религия, согласно определению, данному ее последователями, состоит в принятии за реальное того, что не существует, — это слова Павла, [11] и они повторяются во всех богословиях и катехизисах как лучшее определение веры. Именно эта вера в реальность того, чего не существует, заставляет людей делать странное утверждение, что учение Иисуса превосходно для всех людей, но ничего не стоит как руководство к их образу жизни. Вот точное резюме того, чему учит эта религия:

Личный Бог, который существует от вечности — одно из трех лиц, — решил создать мир духов. Этот Бог благости создал мир духов для их собственного счастья, но случилось так, что один из духов самопроизвольно стал злым. Прошло время, и Бог создал материальный мир, создал человека для его собственного счастья, создал человека счастливым, бессмертным и безгрешным. Блаженство человека состояло в наслаждении жизнью без труда; его бессмертие было обусловлено обещанием, что эта жизнь будет длиться вечно; его невинность была обусловлена тем, что у него не было представления о зле.

Человек был обольщен в раю одним из духов первого творения, который стал самопроизвольно злым. С этого начинается падение человека, который породил других людей, павших, как и он сам, и с этого времени люди претерпевают труд, болезни, страдания, смерть, физическую и нравственную борьбу за существование; то есть фантастическое существо, предшествовавшее падению, стало реальным, каким мы его знаем, каким у нас нет права или причины представлять его не быть. Состояние человека, который трудится, который страдает, который выбирает то, что для его собственного блага, и отвергает то, что было бы вредно для него, который умирает, — это состояние, которое является реальным и единственно мыслимым состоянием, не является, согласно учению этой религии, нормальным состоянием человека, но состоянием, которое является неестественным и временным.

Хотя это состояние, согласно учению, длится для всего человечества со времени изгнания Адама из рая, то есть с начала мира до рождения Иисуса, и продолжается после рождения Иисуса в точно таких же условиях, верующих просят верить, что это ненормальное и временное состояние. Согласно этому учению, Сын Божий, второе лицо Троицы, который сам был Богом, был послан Богом в мир в человеческом облике, чтобы спасти людей от этого временного и ненормального состояния; избавить их от болей, которыми они были поражены этим же Богом из-за греха Адама; и восстановить их в прежнем нормальном состоянии блаженства — то есть к бессмертию, невинности и праздности. Второе лицо Троицы (согласно этому учению), претерпев смерть от рук человека, искупило грех Адама и положило конец тому ненормальному состоянию, которое длилось с начала мира. И с того времени люди, имевшие веру в Иисуса, вернулись в состояние первого человека в раю; то есть стали бессмертными, невинными и праздными.