«Моя первая книга: Опыт писателей»

МОЯ ПЕРВАЯ КНИГА

ОТПЕЧАТАНО В ТИПОГРАФИИ SPOTTISWOODE AND CO., НЬЮ-СТРИТ-СКВЕР, ЛОНДОН

МОЯ ПЕРВАЯ КНИГА

ИСТОРИИ

WALTER BESANTR. M. BALLANTYNE JAMES PAYNI. ZANGWILL W. CLARK RUSSELLMORLEY ROBERTS GRANT ALLENDAVID CHRISTIE MURRAY HALL CAINEMARIE CORELLI GEORGE R. SIMSJEROME K. JEROME RUDYARD KIPLINGJOHN STRANGE WINTER A. CONAN DOYLEBRET HARTE M. E. BRADDON'Q.' F. W. ROBINSONROBERT BUCHANAN H. RIDER HAGGARD ROBERT LOUIS STEVENSON

С ПРЕДИСЛОВИЕМ ДЖЕРОМА К. ДЖЕРОМА И 185 ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ ЛОНДОН CHATTO & WINDUS, ПИККАДИЛЛИ 1894

ПРЕДИСЛОВИЕ СОДЕРЖАНИЕ СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ ПРИМЕЧАНИЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ

ДЖЕРОМ К. ДЖЕРОМ

— Пожалуйста, сэр, — сказал он, — не подскажете, который час?

— Без двадцати восемь, — ответил я, взглянув на часы.

— О, — заметил он. А помолчав, добавил для сведения: — Мне домой только к половине девятого.

После этого мы снова погрузились в прежнее молчание и сидели, наблюдая за сгущающимися сумерками: он на своем краю парковой скамейки, я — на своем.

— А ты живешь далеко? — спросил я, опасаясь, что если он ошибся в расчетах, то коротким ножкам придется нелегко.

— О нет, совсем рядом, — ответил он, широким жестом указав на северную часть Лондона, которая темнела за горизонтом, окаймленным дымовыми трубами. — Я часто прихожу сюда посидеть.

Это казалось странным занятием для столь юного гражданина. — И почему тебе нравится приходить сюда и сидеть? — спросил я.

— О, не знаю, — ответил он, — я думаю.

— И о чем же ты думаешь?

— О... о многом.

Он застенчиво оглядел меня искоса, но, по-видимому, остался доволен осмотром и пододвинулся чуть ближе.

— Мама не любит это вечернее время, — доверительно сообщил он мне, — оно всегда заставляет ее плакать. Но, — продолжал он объяснять, — у мамы было много неприятностей, а это, знаете ли, меняет отношение ко всему.

Я согласился, что это так. — А тебе нравится это вечернее время? — поинтересовался я.

— Да, — ответил он, — а вам?

— Да, мне тоже нравится, — признался я. — Но скажи мне, почему оно нравится тебе, а потом я скажу, почему оно нравится мне.

— О, — ответил он, — мысли приходят.

— Какие мысли? — спросил я.

Его критический взгляд снова прошелся по мне, и мне польстило, что этот осмотр его снова удовлетворил; он явно почувствовал, что перед ним человек, с которым другой джентльмен может говорить открыто и без обиняков.

Он заерзал, подсунул руки под себя и сел на них.

— О, фантазии, — пояснил он, — я собираюсь стать писателем, когда вырасту, и писать книги.

Тогда я понял, почему вид его маленькой фигурки заставил меня сойти с пути и сесть рядом, и почему это серьезное личико показалось мне таким знакомым, словно я когда-то давно его знал.

Мы разговорились о книгах и литераторах. Он рассказал, что, поскольку родился четырнадцатого февраля, его назвали Валентином, хотя привилегированные лица, такие как тетя Эмма, мистер Доусон и кузина Наоми, сокращали имя до Вэла, а мама иногда называла его Пиканини, но только когда они были совсем одни. В ответ я доверил ему свое имя и обнаружил, что он никогда о нем не слышал, что поначалу меня огорчило, пока я не понял, что он так же невежествен в отношении всех моих коллег, за исключением мистера Стивенсона; он жил среди героев и героинь прошлого, а «новый человек» и «новая женщина», новый пафос и новый юмор были ему одинаково чужды.

Скотт, Дюма и Виктор Гюго были его любимцами. «Путешествия Гулливера», «Робинзон Крузо», «Дон Кихот» и «Тысяча и одна ночь» были известны ему почти наизусть, и мы обсуждали их, обмениваясь многими приятными и полезными мыслями. Но психологический роман, как я понял, был не в его вкусе. Ему нравились «настоящие истории», — сказал он мне, наивно не осознавая сатиры, — «где люди что-то делали».

— Раньше я читал всякую ерунду, — смиренно признался он, — индейские сказки и все такое, знаете, но мама сказала, что я никогда не смогу писать, если буду читать этот мусор.

— И ты бросил это, — закончил я за него.

— Да, — ответил он. Но, как мне показалось, при этом он тихо вздохнул.

— А что ты читаешь сейчас? — спросил я.

— Сейчас я читаю пьесы Марло и «Исповедь» Де Квинси (он назвал его Квинси), — был его ответ.

— И ты их понимаешь? — поинтересовался я.

— Довольно хорошо, — ответил он. А затем добавил с надеждой: — Мама говорит, что чем дальше, тем больше они мне будут нравиться.

— Я хочу научиться писать очень, очень хорошо, — вдруг добавил он после долгой паузы, и его серьезное личико стало еще серьезнее, — тогда я смогу заработать кучу денег.

У меня на языке вертелось ответить ему, что не всегда книги, написанные очень, очень хорошо, приносят самые большие кучи денег; что если кучи денег — его главная надежда, то ему лучше посвятить свои силы славному искусству саморекламы и тонкому ремеслу заведения друзей в прессе. Но что-то в этом почти младенческом лице рядом со мной, обрамленном сгущающимися тенями, заставило замолчать мой цинизм среднего возраста. Невольно мой взгляд последовал за его взглядом через полоску вытоптанной травы, через унылый пруд, за дымку переплетенных деревьев, за далекий ряд оштукатуренных домов, и, оказавшись там вместе с ним, я заметил множество мужчин и женщин, одетых в одежды всех эпох и стран, мужчин и женщин, которые писали очень, очень хорошо и которые, несмотря на это, заработали кучи денег — плата, достойная труженика, — и не стыдились этого; мужчин и женщин, которые писали правдивые слова, с радостью прочитанные простыми людьми; мужчин и женщин, вознесенных к вечной славе аплодисментами своего времени. И перед молчаливыми лицами этих людей, ставших прекрасными благодаря времени, мелкие язвительные насмешки, которые я считал истиной, показались мне глупыми, так что я вернулся со своим юным другом на нашу зеленую скамейку у вытоптанной травы, чувствуя себя уже совсем не таким уверенным, как вначале, в том, кто из нас двоих лучше приспособлен учить другого мудрости.

— И что бы ты сделал, Валентин, с кучей денег? — спросил я.

На мгновение к нему вернулась его прежняя застенчивость. Возможно, это был не совсем уместный вопрос от столь недавнего знакомого. Но его откровенность боролась со сдержанностью и снова победила.

— Тогда маме не нужно было бы работать, — ответил он. — Она ведь не очень здорова, знаете ли, — пояснил он, — и я бы выкупил тот большой дом, где она жила, когда была маленькой девочкой, и увез бы ее жить в деревню — деревенский воздух для нее гораздо полезнее, знаете ли, — и тетю Эмму тоже.

Но признаюсь, что в отношении тети Эммы его тон не был восторженным.

Я говорил с ним — менее догматично, чем мог бы сделать это несколько минут назад, и, надеюсь, не обескураживающе — об испытаниях и невзгодах литературной карьеры, о трудностях и разочарованиях, ожидающих начинающего литератора, но мои пророчества его не испугали.

— Мама говорит, что любая стоящая работа трудна, — ответил он, — и что неважно, какую карьеру мы выберем, всегда есть трудности и разочарования, которые нужно преодолеть, и что я должен очень много работать и говорить себе: «Я добьюсь успеха», и тогда, в конце концов, знаете, я добьюсь.

— Хотя, конечно, это может занять много времени, — весело добавил он.

Только одно его хоть немного смущало — слабое знание орфографии.

— И я полагаю, — спросил он, — чтобы стать писателем, нужно писать очень грамотно?

Однако я объяснил ему, что этот недостаток обычно компенсируется небольшой разумной неразборчивостью почерка, и, когда все препятствия были устранены, занятие литератора показалось ему исключительно приятным и радостным.

— Мама говорит, что это благородное призвание, — доверительно сообщил он мне, — и что каждый должен гордиться и радоваться тому, что может писать книги, потому что они приносят людям счастье и заставляют их забыть о проблемах, и что нужно быть очень хорошим человеком, если собираешься стать писателем, чтобы быть достойным помогать другим и учить их.

— А ты стараешься быть очень хорошим, Валентин? — поинтересовался я.

— Да, — ответил он, — но это ужасно трудно, знаете. Я не думаю, что кто-то может быть совсем хорошим... пока, — поправил он себя, — не вырастет.

— Полагаю, — добавил он с легким вздохом, — взрослым легко быть хорошими.

Настала моя очередь подозрительно взглянуть на него, гадая, не пустили ли уже корни семена сатиры в этом крошечном мозгу. Но его глаза встретились с моими, не дрогнув, и я не преминул уйти от этой темы.

— А что еще твоя мама говорит о литературе, Валентин? — спросил я. Ибо странность заключалась в том, что, хотя я продолжал повторять про себя: «Прописные истины, прописные истины», надеясь таким паролем защититься от их влияния, слова все же пробуждали во мне старые детские мысли и чувства, над которыми я, в своей мудрости, давно научился смеяться и считал забытыми. Я, со своими годами знаний и опыта за плечами, казалось, на мгновение сидел вместе с Валентином у ног этой невидимой дамы, слушая, как я снова говорил себе, «прописные истины» и находя в них, вопреки самому себе, некий элемент правды, некую долю пользы, неприятный намек на упрек.

Он подсунул руки под себя, как и раньше, и сидел, болтая короткими ногами.

— О... о многом, — ответил он неопределенно.

— Да? — настаивал я.

— О, что... — он повторил это медленно, вспоминая слово в слово: — что тот, кто может написать великую книгу, выше короля; что хорошая книга лучше хорошей проповеди; что дар писательства дается кому-либо на хранение и что писатель никогда не должен забывать, что он слуга Божий.

Я подумал о болтовне в клубах и не смог сдержать улыбку. Но в следующее мгновение что-то побудило меня взять его за руку и, повернув его маленькое серьезное лицо к своему, сказать:

— Если когда-нибудь настанет время, маленький человек, когда ты будешь склонен посмеяться над старомодными представлениями своей матери — а такое время может настать, — помни, что человек старше тебя однажды сказал тебе, что хотел бы всегда хранить их в своем сердце, тогда он сделал бы лучшую работу.

Затем, испугавшись собственной серьезности, как это бывает с нами, мужчинами, считая ее, Бог знает почему, чем-то постыдным, я отшутился от его ответных вопросов и перевел разговор обратно на него самого.

— А ты когда-нибудь пробовал что-нибудь писать? — спросил я его.

Конечно, пробовал, к чему и спрашивать! И это была, как ни странно, история о маленьком мальчике, который жил с мамой и тетей и ходил в школу.

— Она вроде как, — пояснил он, — вроде как авто... био... графическая, понимаете.

— И что мама думает о ней? — был мой следующий вопрос, после того как мы обсудили преимущества использования личного опыта в качестве материала.

— Мама думает, что это очень умно... местами, — сказал он мне.

— Ты читаешь ей? — предположил я.

— Да, — признался он, — по вечерам, когда она работает, а тети Эммы нет.

Комната возникла передо мной: я видел миловидную даму в кресле у камина, ее белые руки, движущиеся над грудой шитья рядом, маленькое раскрасневшееся лицо мальчика, склонившееся над страницами, исписанными размашистым школьным почерком. Я видел любящий свет в ее глазах, когда она время от времени украдкой бросала взгляд на него, я слышал его детский дискант, то поднимающийся, то опускающийся, пока его маленький пальчик медленно двигался по листу.

Вдруг он сказал чуть отчетливее:

— Пожалуйста, сэр, не подскажете, который час?

— Чуть больше четверти, Валентин, — ответил я, просыпаясь и глядя на часы.

Он встал и протянул руку.

— Я не знал, что так поздно, — сказал он, — мне пора идти.

Но когда наши руки встретились, ему пришел в голову еще один вопрос.

— О, — воскликнул он, — вы сказали, что расскажете, почему вам нравится приходить сюда посидеть вечером, как мне. Почему?

— Так и есть, Валентин, — ответил я, — но я передумал. Когда ты станешь большим человеком, таким же старым, как я, ты придешь сюда посидеть и узнаешь. Но причина не такая приятная, как у тебя, Валентин, и ты бы ее не понял. Доброй ночи.

Он приподнял кепку со старомодной вежливостью и потрусил прочь, выглядя, однако, немного озадаченным. На некотором расстоянии по дорожке он обернулся и помахал мне рукой, и я смотрел, как он исчезает в сумерках.

Я посидел еще немного, размышляя о многом, пока сквозь поднимающийся туман не раздался хриплый, резкий крик: «Все вон, все вон», и я медленно двинулся домой.

CONTENTS

PAGE READY-MONEY MORTIBOY. By Walter Besant3 THE FAMILY SCAPEGRACE. By James Payn15 THE WRECK OF THE 'GROSVENOR.' By W. Clark29 PHYSIOLOGICAL ÆSTHETICS AND PHILISTIA. By Grant Allen43 THE SHADOW OF A CRIME. By Hall Caine53 THE SOCIAL KALEIDOSCOPE. By George R. Sims75 DEPARTMENTAL DITTIES. By Rudyard Kipling91 JUVENILIA. By A. Conan Doyle99 THE TRAIL OF THE SERPENT. By M. E. Braddon109 THE HOUSE OF ELMORE. By F. W. Robinson123 DAWN. By H. Rider Haggard135 HUDSON'S BAY. By R. M. Ballantyne151 THE PREMIER AND THE PAINTER. By I. Zangwill163 THE WESTERN AVERNUS. By Morley Roberts181 A LIFE'S ATONEMENT. By David Christie Murray193 A ROMANCE OF TWO WORLDS. By Marie Corelli206 ON THE STAGE AND OFF. By Jerome K. Jerome221 CAVALRY LIFE. By 'John Strange Winter' (Mrs. Arthur Stannard)239 CALIFORNIAN VERSE. By Bret Harte257 DEAD MAN'S ROCK. By 'Q.'269 UNDERTONES and IDYLS AND LEGENDS OF INVERBURN. By Robert Buchanan283 TREASURE ISLAND. By Robert Louis Stevenson297

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

Изображения можно увеличить, нажав на них. (примечание транскрибатора электронных книг.)

PAGE Jerome K. JeromeFrontispiece Walter Besant2 James Rice5 Julia7 Mr. Besant's Study9 The Oyster Shop12 A Book Plate13 A Wicked Sister16 James Payn17 It 'took off' from his Shoulder18 Mr. Payn's Study19 Count Gotsuchakoff21 'Would you mind just Reading a Bit of it?'22 The Servant came to put Coals on the Fire23 Mr. Payn's Office at Waterloo Place24 Killed by Lions25 Clark Russell28 Clark Russell as a Midshipman of Seventeen29 I was a Child of Thirteen30 Neatby31 Anchored in the Downs32 Some of the Crew33 The Magistrates34 The Wreck of the 'Grosvenor'35 Mrs. Clark Russell37 The Boatswain of the 'Grosvenor'38 The 'Hougoumont'39 Poor Jack!40 Grant Allen42 Fiction44 Science45 Andrew Chatto49 A Shelf in the Study50 'Thank you, sir'51 I left it54 Hall Caine55 My MS. went Sprawling over the Table56 Derwentwater57 Sty Head Pass58 Wastwater from Sty Head Pass59 The Horse broke away60 Something strapped on its Back61 The Castle Rock, St. John's Vale62 Thirlmere63 Rossetti walking to and fro64 Dante Gabriel Rossetti65 Mr. Hall Caine in his Study68 Mrs. Hall Caine69 Coming up in the Train71 12 Clarence Terrace75 The Hall76 George R. Sims77 George R. Sims78 The 'Social Kaleidoscope'79 The Snuggery80 Mr. Sims's 'Little Dawg'81 The Dining-room82 The Library83 'Sir Hugo'84 The Balcony85 'Beauty,' an old Favourite, Twenty Years old86 The Drawing-room87 'Faust up to Date'88 Mr. Sims's Dinner Party89 The Newspaper Files91 'Your Potery very good, sir; just coming proper Length to-day.'92 Rudyard Kipling93 Sung to the Banjoes round Camp Fires96 Departmental Ditties97 A. Conan Doyle98 I was Six99 On the Prairies and the Oceans100 My Début as a Story-teller101 'With the Editor's Compliments'102 'Have you seen what they say about you?'103 'Mrs. Thurston's little Boy Wants To See You, Doctor'105 Mr. Andrew Lang107 Lichfield House, Richmond110 The Hall111 The Dining-room112 The Drawing-room113 The Evening-room115 The Smoking-room116 The Library117 Miss Braddon's favourite Mare119 The Orangery120 Miss Braddon's Cottage at Lyndhurst121 Miss Braddon's Inkstand122 At Twenty124 F. W. Robinson125 Elmore House126 At Thirty127 Mr. Robinson's Library128 The Garden129 The Drawing-room130 At Forty131 Mr. Robinson at Work132 H. Rider Haggard134 The Front Garden135 Mr. Rider Haggard and his Daughters137 The Hall139 Mr. Rider Haggard's Study141 Some Curios143 A Study Corner145 Mr. Rider Haggard147 The Farm149 Where I wrote my First Book151 R. M. Ballantyne153 Mr. Ballantyne's House at Harrow155 Trophies from Mr. Ballantyne's Travels157 The Study159 Mr. R. M. Ballantyne161 Looking for Toole164 I. Zangwill165 I sat down and wrote something166 Arthur Goddard167 It was hawked about the Streets168 A Policeman told him to get down169 Such Stuff as Little Boys scribble upon Walls171 Life in Bethnal Green173 We sent it round175 Mr. Zangwill at Work177 Editing a Comic Paper178 A Fame less widespread than a Prizefighter's179 Mr. Morley Roberts180 Before the Mast181 I Married them all off at the End182 An American Saw-mill where Mr. Roberts worked183 Defying the Universe185 Cowboy Roberts186 The very Prairie Dogs taught me187 The California Coast Range189 By the Camp Fire190 D. Christie Murray192 I handed him Two Chapters194 I sent all my People into a Coal-mine195 They invested him with the Medal197 Consulting old Almanacs199 She drew from it a Brown-paper Parcel201 If there had been no 'David Copperfield'202 The Stock was transferred203 Some Novels204 The Drawing-room209 The Library211 The Study213 Facsimile of Marie Corelli's MS. as prepared for the Press217 My First-born222 Jerome K. Jerome223 'He and you had to carry Lisa Weber across the Stage'226 That Brilliant Idea227 I hated the dismal little 'slavey'230 The Study231 I am remembering234 Mr. Jerome K. Jerome237 Three Soldiers and a Pig239 John Strange Winter241 Mr. Arthur Stannard243 'The Firm' considering246 He Squinted!247 Miss Stannard248 'The Twins'—Bootles and Betty249 Long-legged Soldiers251 Cavalry Life253 I took up the 'Saturday Review'255 Bret Harte256 We settled to our Work258 A Circulation it had never known before259 'Consider them at your Service'261 I was inwardly relieved263 The Book sold tremendously265 A. T. Quiller Couch268 'Q.' Junior269 'The Haven,' Fowey273 Mr. and Mrs. Quiller Couch275 Fowey Grammar School Crew and Mr. Quiller Couch277 The old Study279 Mr. and Mrs. Quiller Couch in a Canadian Canoe281 Robert Buchanan285 Mr. Buchanan's House287 The Study291 Mr. Robert Buchanan and his favourite Dog295 Robert Louis Stevenson299 Mr. Stevenson's House in Samoa301 Mrs. R. L. Stevenson305 Stevenson telling 'Yarns'307

МОЯ ПЕРВАЯ КНИГА

«ГОТОВЫЕ ДЕНЬГИ МОРТИБОЯ»

УОЛТЕР БЕСАНТ

Не самая первая. Та, после того как стоила автору бесконечных трудов, преувеличенных надежд и горького разочарования, была предана огню, еще будучи в рукописи. Мой небольшой опыт работы с этим произведением искусства, которое так и не увидело свет, может помочь другим поверить в то, что постоянно отрицается: издатели действительно рассматривают присланные им рукописи. Моя рукопись была отправлена анонимно, без всяких рекомендаций, через друга. Ее не только прочитали — и отвергли, — но прочитали очень добросовестно и до самого конца. Это было доказано мнением рецензента, которое не только содержало причины — веские и достаточные причины, — по которым он не мог рекомендовать рукопись к публикации, но и косвенно содержало определенные намеки и предложения, открывшие новые идеи относительно искусства прозы и помогли заблудшей овце встать на верный путь. Теперь совершенно очевидно, что то, что было сделано для меня, должно постоянно и последовательно делаться для других. Мой самый первый роман, следовательно, был прочитан и отвергнут. Если бы только кандидаты на литературные почести могли понять, что отказ — это зачастую самое лучшее, что может с ними случиться! Но боги иногда наказывают человека, исполняя его молитвы. Каким тяжелым может быть бремя, возложенное на писателя его первой работой! Если кто-нибудь, например, наткнется на первые романы, написанные Ричардом Джеффрисом, он поймет тяжесть этого бремени.

Моя первая рукопись, следовательно, была обречена на сожжение или уничтожение каким-либо иным способом. Несколько лет она лежала в углу — скажем, валялась в углу — занимая много места. В сумерках я часто видел в этом углу среди бумаг странное, шаткое, бесформенное существо. Его тело, казалось, не подходило к конечностям, да и те не ладили друг с другом, а голова была непропорциональна всему остальному. Оно сидело на груде бумаг и плакало, заламывая руки. «Увы! — говорило оно. — Только не еще одного такого, как я. Не делай еще одного такого, как я. Я не вынесу еще одного такого, как я». Наконец, упреки существа стали невыносимыми, и я бросил связку бумаг в огонь, и оно исчезло. К тому времени я уже обнаружил, что для создания даже сносного романа необходимо перестать копировать других, наблюдать самостоятельно, изучать реалии, выйти из привычной колеи, полагаться на одну из великих человеческих эмоций и стараться удержать читателя драматическим представлением, а не разговорами. Я не говорю, что это открытие пришло сразу, но оно пришло постепенно и оказалось ценным.

Еще один момент. Постоянно слышится второе утверждение относительно редакторов. Говорят, что они не читают предложенные им материалы. Когда редакторы публично объявляют, что не принимают рукописи или не возвращают их, разумно предположить, что они их не читают. Что ж, вы слышали о моем первом опыте с издателем. Теперь послушайте об опыте с редакторами. Именно тому факту, что редакторы действительно читают присланные материалы, я обязан своим знакомством с Джеймсом Райсом и последующим сотрудничеством с ним. Именно благодаря непрошеному материалу я был обязан многолетней связью с определенным ежемесячным журналом. Наконец, именно благодаря непрошеному материалу я стал и некоторое время оставался автором передовых статей для одной крупной лондонской ежедневной газеты. Поэтому, когда я слышу, что редакторы не читают присланные материалы, я спрашиваю, изменилось ли что-то за двадцать лет — и почему?

Итак, я отправил статью, не будучи об этом прошенным и без рекомендаций, редактору Once a Week. Редактор прочитал ее, принял и отправил в печать. Сразу после этого он покинул журнал, потому что тот был продан Райсу, тогда еще молодому человеку, недавно окончившему Кембридж и только что допущенному к адвокатской практике. Он стал редактором, а также владельцем. Прежний редактор забыл сказать своему преемнику что-либо о моей статье. Райс, обнаружив ее в наборе и не зная, кто ее написал, вставил ее вскоре после того, как принял журнал, так что первым известием о том, что статья принята, стало для меня ее появление в журнале, изобилующее опечатками. Конечно, я с негодованием написал редактору. Я получил вежливый ответ с просьбой зайти. Я так и сделал, и дело было объяснено. Затем в течение года или двух я продолжал посылать материалы в Once a Week. Но журнал был далеко не процветающим. На самом деле, я полагаю, не было ни одного времени за все двадцать лет его существования, когда его можно было бы назвать процветающим. После трех лет отчаянной борьбы Райс решил сдаться. Он продал журнал. Он никогда не признавался, сколько потерял на нем, но амбиция стать владельцем и редактором популярного еженедельника больше не жила в его груди, и он становился задумчивым в последующие годы, когда этот эпизод всплывал в его памяти. В этот период, однако, я много видел из внутренней кухни, был допущен за кулисы и видел несколько замечательных и интересных людей. Например, был там некий литературный поденщик, чистой воды поденщик, который был нанят за жалованье поставлять столько-то колонок в неделю по заказу. Он был умен, отчасти ученый, отчасти поэт и мог написать весьма читабельную статью почти на любую тему. На самом деле, он ничуть не гордился собой и брался за все, что предлагали. В его обязанности не входило предлагать идеи, он не проявлял ни малейшего интереса к своей работе и не имел ни малейшего желания продвинуться. В большинстве случаев, я полагаю, он просто «заимствовал» материал, а если это обнаруживалось, он первым делом сокрушался, что «забыл поставить кавычки». Он был любителем выпить; у него не было энтузиазма, кроме как к выпивке; жил он, по сути, только ради выпивки; чтобы получить больше денег на выпивку, он жил в одной убогой комнате и ходил в лохмотьях. Однажды он уволился сам после инцидента, на который мы можем опустить завесу. Некоторое время спустя сообщалось, что он пытается пробиться на сцену в качестве статиста в пантомиме. Но судьба настигла его; он заболел; его отвезли в больницу, и пневмония открыла ему врата в иной мир. Он был создан для лучшего.

JULIA

Опять же, именно в маленькой задней комнате редакции я познакомился с молодой леди по имени Джулия, чью биографию я впоследствии описал. Весь день она была бухгалтером в переплетной мастерской, а по вечерам — фигуранткой в одном из театров. Думаю, она не была очень красивой девушкой, но у нее были хорошие глаза — мягкие, печальные, которые, кажется, принадлежат тем, кому суждено умереть молодыми; а вечером, когда она была при параде, она выглядела очень хорошо и ее ставили на передний план.

В редакцию приходили толпы оборванных и нищих литераторов; двадцать четыре года назад было не так много пишущих женщин, как сейчас, но было гораздо больше оборванных литераторов, потому что в те дни великие двери журналистики не были такими широкими и открытыми, как сейчас. Все, помню, хотели написать серию статей. Каждый по очереди предлагал серию, как будто это была новая и поразительная идея. Некий воздушный, веселый, красноносый человек, который когда-то ходил по больницам, предлагал, помню, «поймать науку на лету — на лету, сэр» — в серии статей; тяжелый, добросовестный человек, тоже красноносый, предлагал в серии статей наставить мир на путь истинный в экономике; безответственный, порхающий пожилой джентльмен в белом жилете и с красным носом думал, что серия статей о — скажем, церковных старостах нашей родной страны, будет пользоваться огромной популярностью; если не о старостах, то о вопросах образования, или эмиграции, или — или — еще о чем-нибудь. Главным для всех была не тема, а серия. Как оказалось, никому так и не позволили внести серию статей. Затем были люди, которые присылали статьи, и особенно бедные дамы, которые были на грани голодной смерти. Неужели редактор не возьмет их статью? Небеса! Что стало со всеми этими дамами? Это было двадцать четыре года назад; эти конкретные дамы, должно быть, давно погибли; но есть еще — и еще — и еще — все еще голодающие, как прекрасно знает каждый редактор.

MR. BESANT'S STUDY

Иногда, сидя в этом кабинете, я просматривал их рукописи за них. Иногда авторы приходили лично, и редактору приходилось их принимать, и если это были женщины, они уходили в слезах, хотя он всегда был настолько добр, насколько это возможно. Бедняжки! Но что можно было сделать? Их материал был слишком... слишком ужасен.

Еще одно слово о присланных материалах. В большинстве случаев было достаточно одного взгляда на первую страницу. Рукопись была самоосуждена. «О! — говорит автор. — Если бы только редактор сказал мне, что не так, я бы все исправил». Дорогой автор, ни у одного редактора нет времени на обучение. Вы должны прислать ему работу завершенной, законченной и готовой к печати; иначе она либо возвращается, либо лежит на полке. Когда Райс передал журнал своему преемнику, на всех полках лежали груды рукописей. Где сейчас эти рукописи? Конечно, я не верю, что среди них была хоть одна стоящая.

Райс написал роман в одиночку, для своего собственного журнала. Это была работа, которую он не переиздавал, потому что были определенные главы, которые он хотел переписать. Он всегда собирался переписать эти главы, но так и не сделал этого, и работа до сих пор остается на страницах Once a Week, где ее могут отыскать те, кто любопытен. Однажды, когда он сетовал на спешку, с которой был вынужден отправить в печать определенную часть, он сказал мне, что у него есть идея другого романа, которая казалась ему не только возможной, но и многообещающей. Он предложил, чтобы мы взялись за эту идею вместе, разработали ее, если она покажется мне такой же хорошей, как ему, и написали роман вместе.

Его идея, в самой первой грубой форме, была проста — настолько проста, что я удивляюсь, как она никому не приходила в голову раньше. Блудный сын должен был вернуться домой — по-видимому, раскаявшимся — на самом деле с единственным намерением симулировать раскаяние, получить от старика все, что можно, а затем вернуться к своим старым товарищам. Это было первое зерно.

Когда мы начали прорабатывать это вместе, потребовалось множество изменений. У распутника, запятнанного пороком, товарища негодяев, с ожесточенной, избитой и безрассудной совестью, все же оставалась, доселе не обнаруженная, какая-то человеческая слабость. Через эту слабость он должен был вернуться к лучшей жизни. Возможно, вы читали эту историю, дорогой читатель. Можно без хвастовства сказать, что она с самого начала привлекла некоторое внимание; я даже верю, что она дала толчок вверх — последний вздох — тиражу умирающего журнала.

Когда — забегая немного вперед — пришло время для публикации, мы столкнулись с тем, что новый и анонимный роман издатели естественно воспринимают с сомнением. Ничто не кажется более рискованным, чем такое предприятие. С другой стороны, мы были полностью уверены, что в нашем романе нет никакого риска. Это, конечно, мы выяснили не только из заверений тщеславия, но и из приема, который работа встретила во время ее публикации в журнале. Поэтому мы напечатали и переплели ее за свой счет и передали книгу, готовую к публикации, в руки мистера Уильяма Тинсли. Мы устроили дело так, что счет типографии был оплачен только тогда, когда пришли первые доходы от издателя. Благодаря этому хитроумному плану мы избежали каких-либо затрат. Мы напечатали лишь скромный тираж в 600 экземпляров, и все они разошлись, оставив, конечно, очень обнадеживающую прибыль. Дешевое издание было продано Henry S. King & Co. сроком на пять лет. Затем роман был полностью выкуплен Chatto & Windus, которые до сих пор продолжают его издавать — и, я полагаю, продавать. Как идут дела, у романиста есть основания быть довольным бессмертием, которое простирается за пределы двадцать первого года.

В другом месте я постоянно призываю молодых писателей никогда не платить за производство. Можно сказать, что я нарушил свое собственное правило.

Но будет замечено, что этот случай не был тем, в котором производство «оплачивалось» в обычном смысле этого слова — это была публикация по заказу книги, относительно которой, мы были совершенно уверены, не было ни сомнений, ни риска. И это действительно очень хороший способ публикации, при условии, что у вас есть такая книга и при условии, что ваш издатель будет продвигать книгу с такой же энергией, как свою собственную.

Теперь, поскольку происхождение истории нельзя назвать моим собственным, мне можно позволить высказать о ней мнение.

THE OYSTER SHOP

Распутник с его ужасным прошлым, тянущим его вниз; падшая женщина, на которой он женат; игрок, его сообщник; память о грабеже и тюрьме; и новые влияния вокруг него — девушка, которую он любит, чистая, милая и невинная; мальчик, которого он подбирает в сточной канаве; обломки его старого отца — все вместе образуют группу, которую я всегда считал внушительной, сильной, привлекательной, гораздо более интересной, чем любая в обычном ряду художественной литературы. Центральная фигура, которая, повторяю, не моя, а первоначальный замысел моего партнера, с тех пор имитировалась — в литературе и на сцене, — что показывает, насколько она сильна. Я не решаюсь высказать мнение о фактическом представлении или проработке этой истории. Без сомнения, ее можно было рассказать лучше. Но я хотел бы быть на двадцать пять лет моложе, снова сидя в том убогом маленьком офисе, где мы спорили из-за этого упрямого героя нашего, и должны были подавить так много — о! так очень много — ссор, неприятностей и драк, в которые он попадал даже после того, как стал респектабельным. Офис был удобен для Rule's и устриц. Мы делали перерыв на «вкусного моллюска», а затем возвращались в кабинет редактора, чтобы возобновить спор. Здесь нас прерывала Джулия, которая приносила счет переплетчика; или интересный, но любитель выпить поденщик, который приносил свой материал, а вместе с ним аромат рома; или воздушный джентльмен, который хотел поймать науку на лету, сэр — на лету; или экономический человек; или безответственный человек, готовый на все. Вечером мы обедали вместе, или шли в театр, или сидели в моих комнатах и играли в карты перед возобновлением спора — мы обычно тратили час на «двадцать одно» в качестве отдыха. И всегда в течение этого периода, что бы мы ни делали, куда бы мы ни шли, Дик Мортибой сидел между нами. Дорогой старый Дик притих к концу. Споры были закончены. Неизбежное было перед ним; он должен был заплатить за прошлое. Любовь не могла быть его, ни честь, такая, какая приходит к большинству людей, ни тихая семейная жизнь, которая является всем, что жизнь действительно может дать стоящего. Его кузен Фрэнк мог иметь любовь и честь. Для него — храбрые глаза Дика смотрели прямо перед собой — у него не было иллюзий; для него конец, который принадлежит девятнадцатому веку, человеку Запада, спортсмену и игроку, единственный конец — пуля из револьвера его сообщника, был верным и неизбежным. Так все закончилось. Дик умер. Роман был закончен.

A BOOK PLATE

Дик умер; наш друг умер; у него были свои недостатки — но он был Дик; и он умер. И увы! его история была полностью рассказана и закончена; рукопись завершена; последний спор окончен; роковое слово, меланхоличное слово, Finis, написано под последней строкой.

«СЕМЕЙНЫЙ ШАЛУН»

ДЖЕЙМС ПЕЙН

Я написал множество коротких рассказов и статей во всевозможных изданиях, от Eliza Cook's Journal до Westminster Review, прежде чем решился написать роман; и об их появлении я с тех пор имел повод пожалеть. Совсем не потому, что они были «незрелыми», и еще меньше потому, что я стыжусь их — напротив, я до сих пор считаю их довольно хорошими, — но потому, что большинство из них не были использованы в полной мере с литературной точки зрения, а также стоили очень дешево. Как заметил мне один друг, который был намного старше меня и чьим советом поэтому пренебрегли: «Ты похож на расточительного повара, который тратит слишком много материала на одно блюдо». Закуски рассказчика — его ранние и пробные эссе в художественной литературе — если у него действительно есть склонность к своему призванию, обычно открыты для этой критики. Позже он становится более экономным (иногда, правда, слишком экономным, потому что, увы! в шкафу так мало всего) и имеет гораздо более тонкое чувство пропорции.

A WICKED SISTER

Не знаю, сколько лет я продолжал писать рассказы о школьной и студенческой жизни и прясть короткие истории, как литературный паук, из своего собственного нутра, но не помню, чтобы мне когда-либо приходило в голову, что резервуар вряд ли может держаться вечно и что пора делать что-то в более постоянном и расширенном масштабе. Причиной этого акта благоразумия и проницательности был в основном передвижной зверинец. Я уже некоторое время подумывал написать нечто вроде автобиографии (из которой почти всегда состоят первые романы, или, по крайней мере, они ее содержат), но на самом деле воздерживался от этого на не лишенном оснований основании, что моя жизнь была совершенно лишена событий, представляющих общественный интерес. Правда, я исправил это дело совершенно безвозмездным выдумыванием безрадостного дома и злой сестры, но до сих пор не находил ничего более привлекательного для рассуждения, чем мои собственные домашние обиды. Даже если бы они существовали, было сомнительно, вызвали бы они общественное возмущение, и я не доверял своим способностям заставить их существовать. Что мне было нужно, так это драматическая ситуация или две (сюжет, эволюция которого отнюдь не приходит сама собой, хотя зерно часто является вдохновением, в то время была мне не под силу), и особенно возможность наблюдения.

Мой собственный скудный опыт был исчерпан, и воображению не на чем было работать; нельзя выдуть даже стекло из ничего. Как раз вовремя в Эдинбург, где я тогда редактировал Chambers's Journal, прибыл Тикеракандуа, «африканский укротитель львов». В то время (хотя с тех пор я видел их немало) львы были совсем не по моей части, как и укротители; но этот джентльмен был самым привлекательным экземпляром своего класса. Красивый, откровенный и умный, он сразу же приглянулся мне, и мы стали большими друзьями. «Его фактический рост, — гласит мой блокнот, — едва ли был меньше шести футов двух дюймов, в то время как он был искусственно увеличен венцом из петушиных перьев, установленным в корону, которую большинство восторженных зрителей считали чистым золотом. Шкура леопарда, надетая на манер шотландского пледа, подчеркивала куртку из зеленой кожи, а его ноги были закованы в огромные сапоги с отворотами». Это, конечно, был его костюм для выступлений, и я часто задавался вопросом, нравилось ли леопардам (с которыми он имел много дела) то, что он носит одежду их родственника. В «охоте на леопарда» (дважды в день) эти животные пробегали по нему, когда он стоял прямо, и каждый, когда он «отталкивался» от его плеча, оставлял там след своими когтями. Он был так любезен, что показал мне свое плечо, которое выглядело так, будто его обильно вакцинировали не в том месте. Гораздо более опасным, если менее болезненным, опытом были его ежедневные (и ночные) дела со львами. Их было двое, вместе со львицей с переменчивым характером, которая прыгала через обручи по его властному приказу с ворчанием и рычанием в знак протеста.

IT 'TOOK OFF' FROM HIS SHOULDER

— Вам никогда не бывает страшно? — однажды осторожно спросил я его.

— Если бы было, — ответил он тихо, но не презрительно, — я мог бы считать себя с того момента мертвецом. Потом, видите ли, у меня есть мой кнут. Это был кнут возницы, хорош, чтобы отпугнуть собаку, но вряд ли льва. — Рукоятка утяжелена, — пояснил он, — и я точно знаю, куда ими ударить, если дело дойдет до худшего. Если я правильно помню, это был кончик носа.

MR. PAYN'S STUDY

Его разговор был восхитителен, и он часто удостаивал меня своей компанией за ужином, когда труды и опасности дня оставались позади. В целом, хотя с тех пор я знал многих других выдающихся людей, он оставил на мне более заметное впечатление, чем кто-либо из них, и неудивительно, что в те юные дни он повлиял на мое воображение. Его автобиография, без малейшего подозрения с его стороны об этом присвоении, стала, по сути, моей автобиографией, как можно прочитать (если есть кто-то, кто не наслаждался этим удовольствием) в «Семейном шалуне». Но, как имели обыкновение восклицать мои предшественники на поприще художественной литературы, «я забегаю вперед».

Другой чиновник, связанный со зверинцем, ежедневно читал лекции о животных, настолько любопытно сухие и серьезные, что они вызывали у меня восхищение; он был похож на воплощение ответов на «Вопросы Мангналла». Какими бы подозрениями Тикеракандуа ни питал впоследствии ко мне, я совершенно уверен, что «мистер Моупс» не узнал бы себя в портрете, который я нарисовал с него, так же как животные под его присмотром, если бы их внимание было привлечено к ним, не узнали бы свои поддельные изображения снаружи шоу. Я также познакомился с Земляным человеком и Земляной женщиной, забойщиком заведения, мистером и миссис Тредголд (его владельцами) и другими личностями, редко встречающимися в обычном обществе.

Приключения «Ричарда Арбора» были, таким образом, выкроены для меня самым удобным и неожиданным образом, но у меня хватило ума понять, что, хотя интерес, который они могли вызвать, был достаточно драматичным, они рисковали иметь дело слишком много с миром животных, чтобы заинтересовать взрослых читателей; также повествование не стало бы привлекательной книгой для мальчиков, так как я чувствовал, что оно будет слишком полно веселья (ибо мое настроение было очень высоким в те дни), чтобы соответствовать юношеским вкусам. Я мало знал мир, но много видел мальчиков (хотя никогда не принадлежал к этому виду) и прекрасно понимал, что, за исключением практических шуток, мальчик не одарен юмором. Соответственно, я огляделся в поисках драматического материала совершенно иного рода и в конце концов нашел его в лице графа Гоцучакова.

COUNT GOTSUCHAKOFF

Было ошибкой называть столь мрачную и серьезную личность столь нелепым именем, но это было характерно. Мой характер в то время был живым (не сказать легкомысленным), и атмосфера, в которой я обычно жил, была атмосферой веселья, но, как часто бывает, у нее была другая сторона, которая была меланхоличной почти до мелодрамы. В последующие годы я обнаружил, что это так у бесконечно более великого рассказчика, который, хотя и восхищал весь мир юмором и пафосом, в действительности питал вкус к странному и ужасному, что, хотя его жуткое лицо очень редко показывалось в его произведениях, было любимой темой его близких и доверительных разговоров. Сам Тикеракандуа был мне не дороже графа, который был почти полностью плодом моего собственного воображения; и хотя с тех пор я видел в нигилистических романах немало джентльменов того же типа, я рискну думать, что, как бы слабо он ни был набросан, он выдержит сравнение с лучшими из них. Замысел его долгих лет вынужденного молчания и даже ужасного момента, в который он забыл, что он немой, обязан своим происхождением, если я правильно помню, детской игре, которая была популярна в нашей детской. Она состояла в том, чтобы сопротивляться искушению засмеяться, и решимости отвечать тоном серьезности, когда задавались такие вопросы, как «Вы слышали, что император Марокко умер?». Адаптация этого, в замене смеха речью, внезапно пришла на ум, как и любая другая счастливая мысль.

Вместо того чтобы писать прямо, как подсказывала фантазия, что в моих менее амбициозных попытках в художественной литературе (как и у всех молодых писателей) я делал до сих пор, у меня все эти материалы были довольно хорошо упорядочены в уме, прежде чем я сел писать свою первую книгу. Это была, в конце концов, только череда приключений, но это все еще, и я думаю, заслуженно, популярная книга. Вопрос для ее автора, однако, заключался в том, как, когда она была закончена, ему опубликовать ее. Я отнес ее своему другу, Роберту Чемберсу, и попросил его мнения о ней. Он посмотрел на рукопись, которая, конечно, была не таким хорошим почерком, как его собственный, и заметил лукаво —

'WOULD YOU MIND JUST READING

A BIT OF IT?'

— Не возражаете, если я просто прочитаю немного?

Я никогда не делал такого раньше, и не делал с тех пор, и предложение было немного ошеломляющим, не для моего самолюбия, а для моей естественной скромности. Более того, я не доверял своей способности воздать ей должное, помня, что сказал поэт о чтении собственных произведений:

Колеса колесницы скрипят в воротах, через которые мы их выводим.

Однако я начал с этого, и, несмотря на то, что мы подверглись «скрипам» (один от слуги, который пришел подбросить угля в камин, как раз в критический момент, и сделал меня в душе убийцей), образец был признан удовлетворительным.

THE SERVANT CAME TO PUT COALS ON THE FIRE

— Я думаю, это хорошо подойдет для журнала, — сказал мой друг, что, я думаю, были самыми приятными словами, которые я когда-либо слышал из уст человека. Я мог бы принять их, действительно, как доброе предзнаменование; ибо хотя с тех пор я написал больше романов, чем могу сосчитать, я никогда не упускал возможности обеспечить публикацию с продолжением для каждого из них. «Романы этого джентльмена достаточно подходят для публикации с продолжением», — однажды написал критик о них, намереваясь быть очень неприятным, но это не вызвало в моей груди никаких эмоций, кроме благодарности.

Так «Семейный шалун» вышел в Chambers's Journal. Я не помню, повлияло ли это на его тираж, но о нем хорошо отзывались, и был по крайней мере один человек в мире, который считал его шедевром. Трудность, которую может оценить только молодой и неизвестный писатель, заключалась в том, чтобы заставить издателя разделить эту веру. В течение многих лет после этого я публиковал свои книги анонимно (т.е. «автором» того-то и того-то), и у меня было много юмористических интервью с различными обитателями Патерностер-Роу, которым я (очень настоятельно) рекомендовал их через посредника. «Если бы я говорил с автором, — говорили они, — было бы неприятно говорить это (то и другое в пренебрежительном характере), но с вами мы можем быть совершенно откровенны». И они иногда были очень откровенны; и, хотя мне это не очень нравилось в то время, их откровенность (когда я продал книгу довольно хорошо) позже очень позабавила меня. Для людей, которые испытали этот опыт, простая литературная критика отныне не имеет никаких ужасов.

MR. PAYN'S OFFICE AT WATERLOO PLACE

«Семейный сорванец» («The Family Scapegrace»), однако, вышел под моим собственным именем, так что о сокрытии авторства не могло быть и речи; это был однотомник — форма публикации, которая в то время, во всяком случае (хотя я вижу, что сейчас утверждают обратное), не пользовалась популярностью у библиотек, а я был совершенно неизвестным романистом. В этих обстоятельствах я никогда не забывал доброты мистера Дугласа (из фирмы Edmonston & Douglas), который дал мне пятьдесят фунтов за первое издание книги — предприятие, на котором он потерял свои деньги. Несомненно, на то было много причин, хотя впоследствии история разошлась вполне успешно, но я думаю, что главной из них была смена названия на «Ричард Арбур», на чем, вопреки желанию моему и моего издателя, настоял один ведущий библиотекарь. Трудно сейчас угадать его мотивы, но в те времена люди были более «чопорными», и я полагаю, он думал, что его весьма респектабельные клиенты унюхают что-то богемное, если не откровенно жульническое, в слове «сорванец». Просто имя — не самое привлекательное название для книги; хотя многие книги с такими названиями — например, «Мартин Чезлвит» и «Робинзон Крузо» — стали невероятно популярными, они ничем не обязаны своему крещению; и, конечно, «Ричард Арбур» преуспел больше, когда избавился от своего довольно банального имени.

KILLED BY LIONS

С этой книгой произошел довольно любопытный случай, который сильно меня тогда раздосадовал, поскольку я был совершенно не знаком со странными причудами и воображаемыми обидами, которые часто приходят в голову несостоявшимся литераторам. Кто-то написал жалобу, что он написал (не опубликовал) рассказ с тем же сюжетом и даже теми же эпизодами, что и «Семейный сорванец», как раз перед его появлением на страницах Chambers's Journal, и сделал тонкий вывод, что, будь то в качестве редактора или иным образом, я каким-то образом завладел его рукописью. Он указал точную дату завершения своего собственного сочинения, которая предшествовала началу моей истории в Journal.

Сознавая свою невиновность, но будучи обеспокоенным столь неприятным обвинением, я изложил дело Роберту Чемберсу.

— Вы не так сведущи в повадках этого сорта людей, как я, — сказал он, улыбаясь, — но раз он был настолько неосторожен, что указал дату, думаю, мы сможем выставить его вон. Я один из тех методичных людей, которые ведут дневник. — И, обратившись к нему, он обнаружил, что я читал ему свою историю задолго до того, как произведение моего клеветника, согласно его собственным словам, вышло из его рук.

Это было пустяковое дело, но оно стало для меня полезным уроком, ибо в литературном мире происходит немало подобного мошенничества; иногда, как, возможно, в данном случае, это результат простого эгоистического самомнения, но иногда — порождение желания заняться шантажом.

Вышеизложенное, насколько я помню, — это обстоятельства, при которых я опубликовал свой первый роман. С сожалением должен добавить, что бедный Тикеракандуа, которому книга была так многим обязана, впоследствии встретил в реальности ту самую судьбу, которую я уготовил ему в вымысле; хотя он был таким же славным малым, как и многие, кого я встречал вне цирка, он закончил так же, как «Непослушный» в детской сказке, и был «съеден (или, во всяком случае, убит) львами».

«КРУШЕНИЕ „ГРОСВЕНОРА“»

АВТОР: У. КЛАРК РАССЕЛ

CLARK RUSSELL AS A MIDSHIPMAN OF SEVENTEEN

Мне польстило приглашение рассказать все, что я могу вспомнить о написании, публикации и приеме моей самой первой морской книги «Крушение „Гросвенора“». Я подхожу к этой теме с робостью и прошу читателя простить меня, если он сочтет или обнаружит, что я чрезмерно эгоцентричен. «Джон Холдсворт: старший помощник» предшествовал «Крушению „Гросвенора“». Я не считаю ту историю морским романом. Я был нерешителен и робел, берясь за океанские темы, когда замысел той повести пришел мне в голову; я довольствовался тем, что снимал обувь и носки и бродил по щиколотку в прибое. Но в «Гросвеноре» я отправился в море как мужчина; я подписал контракт на борту в качестве второго помощника; моими товарищами по плаванию были головорезы, а вонь из бочки для солонины стала движущей силой повествования. Это первая морская книга, которую я когда-либо написал, в том смысле, что все последующие — это морские книги: поэтому то, что я должен сказать, в соответствии с планом этих личных очерков, будет относиться к ней.

I WAS A CHILD OF THIRTEEN

И прежде всего я должен написать несколько слов о своем собственном опыте моряка. Я вышел в море в 1858 году, когда был ребенком тринадцати с небольшим лет. Моим первым кораблем был известный австралийский лайнер «Дункан Данбар» под командованием старого морского волка по фамилии Нитби, который навсегда запомнился мне своей привычкой носить высокий цилиндр лондонских улиц в любую погоду и на любых широтах, будь то в палящий штиль на экваторе или в снежных ураганах у мыса Горн. Я пошел в море в качестве «мичмана», как это называется, хотя я никогда не мог убедить себя, что юноша на торговом флоте, независимо от того, насколько велик был взнос, уплаченный за него друзьями, имеет право на титул ранга или звания, который по сути и исключительно принадлежит Королевскому военно-морскому флоту. Я подписался на шиллинг в месяц и вместе с остальными (нас было десять) назывался «юным джентльменом»; но нас заставляли выполнять работу, от которой матрос первого класса имел полное право отказаться, как от так называемой «мальчишеской» обязанности. Мне не нужно вдаваться в подробности. Достаточно того, что дисциплина была такой же суровой, как если бы мы были мальчишками на баке, под присмотром огромного боцмана и жестоких помощников боцмана. Мы заплатили по десять гиней каждый в качестве вклада в некое подобие запаса съестного для мичманской каюты; но моя память сохранила лишь несколько банок консервированного картофеля, большое количество бутылок с маринадами и бочонок с чрезвычайно влажным сахаром. Поэтому мы были вынуждены довольствоваться корабельным провиантом, и я очень скоро близко познакомился с качеством и характером запасов, выдаваемых матросам на баке.

NEATBY

Я совершил, но не в манере Гулливера, несколько путешествий в отдаленные страны мира, и за восемь лет, проведенных в море, я набрался достаточно знаний, чтобы иметь право предложить публике несколько новых идей о жизни в океане. И все же, когда на меня нашла мания писательства, прошло немало времени, прежде чем я набрался смелости писать о море и моряках. Я спрашивал себя: кому интересен торговый флот? Какую публику я найду, чтобы она меня слушала? Те, кто читает романы, хотят историй о любви и побегах, похищениях и различных нарушениях святости семейной жизни. Большая часть читателей — те, кто поддерживает библиотеки — это дамы. Возможно ли заинтересовать дам жизнью на баке и прозой каюты?

ANCHORED IN THE DOWNS

Затем, опять же, меня пугал «Писатель для мальчиков». Он был очень далек от моря. Я никогда не брал в руки его книгу, не натыкаясь на какой-нибудь гнусный акт пиратства, какое-нибудь поразительное и беспримерное кораблекрушение, какой-нибудь чудесный остров сокровищ. Этот писатель, из клана, столь же многочисленного, как «малая горстка звезд» Вордсворта, предостерегал меня и пугал. Его бумажный корабль так долго и успешно заполнял поле зрения публики, что я уклонялся от того, чтобы спустить на воду что-то реальное, что-то с обшивкой и нагелями, что-то с бегучим такелажем, устроенным так, что моряк точно знал бы, что отдать, когда отдан приказ. Проще говоря, я решил, что морская история была безнадежно подавлена и доведена до полного абсурда напряженными периодическими и рождественскими трудами «Писателя для мальчиков». Разве он не потопил даже Марриета и Майкла Скотта, которые, поскольку писали о море, были вынуждены издателями в должное время обращаться исключительно к мальчикам! Покойный Джордж Капплс — человек тонкого дарования — в письме ко мне горячо жаловался на то, что его заставили фигурировать как «капитана» Джорджа Капплса на титульном листе его замечательного произведения «Зеленая рука». Он уверял меня, что он не капитан и что его имя, написанное таким образом, было просто книготорговой уловкой, чтобы порекомендовать его историю мальчикам.

И все же я иногда думал, что если бы я только набрался храбрости и отправился в плавание в своем воображении, под старым красным флагом, я нашел бы в пределах горизонта такие материалы для книги, которые могли бы порекомендовать ее, по крайней мере, за счет свежести. Только два писателя затрагивали торговую сторону океанской жизни — Дана, автор «Двух лет перед мачтой», и Герман Мелвилл, оба они, излишне говорить, американцы. Я не мог вспомнить книгу, написанную англичанином, которая относилась бы, как художественное произведение, к жизни на борту корабля в открытом море под флагом торгового флота. Я исключил «Писателя для мальчиков». Я не мог вспомнить ни одного автора, который, будучи сам практическим моряком, человеком, который спал с матросами, ел с ними, поднимался на мачты вместе с ними и страдал вместе с ними, создал бы книгу, роман — называйте как хотите — полностью основанный на том, что я могу назвать внутренней жизнью бака и каюты.

SOME OF THE CREW

Однажды случилось так, что большой корабль с приспущенным флагом, сигнализирующим о беде на борту, бросил якорь на Даунсе. Я тогда жил в городе, который выходит на эти воды. Экипаж корабля взбунтовался: они прошли полпути вниз по Ла-Маншу, когда, обнаружив к тому времени, какой провиант был для них погружен, они заставили капитана сменить курс на обратный. Экипаж из тринадцати или четырнадцати бородатых, странно одетых парней в шотландских шапочках, разноцветных рубашках, штанах из дангари, заправленных в полусапоги, предстал перед магистратами. Судейская коллегия состояла из старого морского капитана, который в свое время потерял корабль из-за дурного поведения экипажа, и

THE MAGISTRATES

чья ненависть к матросам с бака была сильной и своеобразной; священника, который знал о море не больше, чем его жена; практикующего врача и школьного учителя. Я присутствовал и слушал показания людей, а также слышал рассказ капитана. Были представлены образцы еды. Человек, с которым я был знаком, предоставил мне возможность осмотреть и попробовать образцы провианта с бака корабля, экипаж которого взбунтовался. Ничего более отвратительно гадкого нельзя было найти среди заброшенных гнилых отбросов со двора мясника. Ничего более мерзкого в виде еды никогда не заставляло голодного дворнягу икать. Тем не менее, этот экипаж из тринадцати или четырнадцати человек за отказ плыть на судне, если не будут погружены свежие запасы для бака, был отправлен в тюрьму на сроки от трех до шести недель.

Некоторое время до этого благодаря гуманным и страстным усилиям мистера Сэмюэля Плимсолла было принято законодательство, помогающее морякам. Безумное, гнилое старое каботажное судно было разбито в щепки. Алчного владельца заставили грузить с некоторым вниманием к безопасности моряков. Но я не мог не думать, что береговая

THE WRECK OF THE 'GROSVENOR'

угроза жизни моряка заключалась не только в перегруженных кораблях и в безумных, дырявых корпусах. Мятежи постоянно происходили из-за отвратительной еды, поставляемой для нужд моряков, и многие бедствия сопровождали эти вспышки. Когда я вышел из суда магистратов, услышав приговор этим людям, мой разум был полон обидой этого экипажа. Я размышлял о том, что сделал мистер Плимсол, и как много скрытых сторон морской жизни еще предстояло открыть глазам публики на благо моряка, при условии, что тема будет рассмотрена тем, кто сам страдал и очень хорошо понимал, о чем он взялся писать. Это навело меня на мысль о повести, которую я впоследствии назвал «Крушение „Гросвенора“». Я сказал себе: я построю историю на мятеже в море, вызванном исключительно погрузкой плохого провианта для экипажа. Ни один писатель еще не коснулся этой уродливой черты жизни. Дана молчит. Герман Мелвилл лишь бросает шутку-другую, выходя из камбуза с куском солонины в руке. Это никогда не становилось серьезным предметом изображения. А ведь более глубокие трагедии кроются в вонючей бочке для солонины, чем в разбитой бочке. В бочке гнилой свинины и в бочке изъеденного червями корабельного хлеба кроются более дикие и кровавые возможности, чем в целом переходе с перемещающимися грузами и в долгом круговом рейсе с тяжелым грузом, который оседает до ватерлинии.