«Просто смертные: Медико-исторические очерки»

Посмертные исследования: II

ПРОСТЫЕ СМЕРТНЫЕ

Босуэлл: Но какая польза будет от моей книги, когда она будет закончена?

Джонсон: Не думай о пользе — делай!

История — это искусство, и писать ее следует с воображением.

Анатоль Франс.

Посмертные исследования: два

Простые смертные

Медико-исторические очерки

К. Маклорин, бакалавр медицины, бакалавр хирургии, член Королевской коллегии хирургов Эдинбурга, почетный доктор Падуанского университета. В недавнем прошлом — преподаватель клинической хирургии Сиднейского университета; бывший хирург-консультант Королевской больницы принца Альфреда в Сиднее; бывший почетный хирург Королевской женской больницы в Сиднее

Нью-Йорк, издательство George H. Doran Company

Авторское право, 1925, George H. Doran Company

ПРОСТЫЕ СМЕРТНЫЕ — B — ОТПЕЧАТАНО В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ АМЕРИКИ

Эта книга с любовью посвящается моей жене и моей дочери, миссис А. П. Маккеррас

Предисловие

Множество людей, особенно врачей, писали мне с просьбой продолжить краткие исследования жизни великих людей прошлого, которые я начал в книге «Посмертные исследования»; результатом стал настоящий том.

Многие рецензенты жаловались, что в «Посмертных исследованиях» слишком много «медицинского жаргона», что бы это ни значило. Вряд ли существует такое понятие, как медицинский жаргон; это просто способ выражения мыслей, для которых нет английского эквивалента, кроме как через громоздкие фразы. По этой причине я старался переводить свои мысли на английский язык везде, где это возможно. Если по недоразумению какой-то технический термин все же просочился, вы найдете большинство медицинских терминов в любом приличном современном английском словаре; в противном случае все они просто взяты из греческого языка. Но существует и другой жаргон, помимо медицинского. Это грязный жаргон, который настаивает на использовании выражения «красная чума», когда мы имеем в виду сифилис, или «в интересном положении», когда мы хотим сказать «беременна».

Этим жаргоном я категорически отказываюсь пользоваться. Пожилым людям с закостенелым мышлением, предпочитающим подобные вещи, лучше придерживаться «Маленького Артура» или чего-то столь же вымышленного. Как врач, пишущий на очень серьезные темы, я должен отстаивать право врача писать с абсолютной откровенностью, без тени вульгарности.

И я прошу вас не принимать за диагнозы то, что является чистыми домыслами.

Благодарности

Первые черновики этих очерков появились в «Australasian Medical Journal», «The Sydney Bulletin», «Australian Home», «Art in Australia» и «Australian Forum». Почти все они были значительно изменены по мере накопления знаний и частых переработок. Я должен поблагодарить мисс Киббл из Публичной библиотеки Нового Южного Уэльса за огромную помощь в поиске многих авторитетных источников, которые я цитирую. Без ее помощи эта книга никогда не была бы написана.

Глоссарий

Императивная идея: идея, которая, как бы неуместна она ни была, постоянно всплывает в сознании.

Обсессия: императивная идея, которая принуждает к соответствующему действию.

Фобии: бессознательные страхи, часто приобретенные в раннем детстве, которые могут разрушить всю жизнь человека. Существует множество различных видов «фобий», из которых сифилофобия, вероятно, является наиболее распространенной.

Все эти три явления — признаки:

Психастения: странная сестра неврастении, как правило, результат наследственности в сочетании с ненормальным воспитанием в раннем возрасте. В психастеническом состоянии пациент может быть подвержен всевозможным императивным идеям, обсессиям и фобиям. Иногда он заикается, иногда его «бессознательное» принуждает его дергать конечностями в причудливых гримасах; иногда он страдает от ужасных сомнений и угрызений совести.

Все остальные медицинские термины, я полагаю, объясняются в тексте по мере их появления.

Contents

PAGE

Dr. Johnson 17

King Henry the Saint 40

The Tragedy of the Tudors:

(a) KING HENRY VIII 50

(b) EDWARD VI 76

(c) MARY TUDOR 86

(d) QUEEN ELIZABETH 93

Ivan the Terrible 103

Luther’s Devil 117

Henry Fielding 128

King James I 136

King Charles I 143

King Charles II, Catherine of Braganza and Nell Gwynn 148

Henri Quatre and Marguerite de Valois 163

Frederick the Great 189

The Children’s Crusade 209

Some Epidemics of Social Importance 222

F. W. Nietzsche 247

Arthur Schopenhauer 255

Baruch Spinoza 269

Простые смертные

Сэмюэл Джонсон

Мало сомнений в том, что прославленный Сэмюэл Джонсон был психастеником. Его отец не видел в жизни ничего, кроме мрака, хотя его мать, по-видимому, была достаточно бодрой и здравомыслящей женщиной. Следовательно, мы вправе предположить, что семейная история «Великого Чама» была небезупречной. В раннем возрасте у него развилось некое заболевание, которое родители диагностировали как золотуху, или туберкулез шейных лимфатических узлов, но Джеймс Босуэлл прямо намекает, что существовало подозрение, будто он заразился им от кормилицы. Его отвезли к доброй, но не слишком умной королеве Анне, которая, надев длинный черный капюшон и бриллианты, чтобы произвести впечатление на своих пациентов, коснулась его, чтобы исцелить от «тяжкого недуга». Но она не вылечила его; скорее, кажется, что она сделала ему только хуже, ибо все пугающие подергивания, гримасы, рычание и пыхтение Джонсона, возможно, восходят к тому самому моменту нервного напряжения, когда он, будучи маленьким мальчиком, чувствовал себя в центре всеобщего внимания, ожидая прикосновения невестки Вильгельма Оранского.

Ребенок с плохой наследственностью — да и вообще любой ребенок — должен быть окружен величайшей заботой задолго до того, как он начнет осознавать себя, до того, как он начнет замечать, что происходит вокруг; сварливые родители и злые няньки могут настолько исказить его мировосприятие, что оно будет испорчено на всю жизнь. И вряд ли пошло на пользу будущему «Великому Чаму» подвергать его такому нервному напряжению, которое неизбежно сопровождало визит к королеве Анне. Ему повезло, что это не вызвало у него заикания. Многих чувствительных мальчиков заставляли заикаться из-за меньших потрясений, чем те, что выпали на долю маленького Сэма. Задолго до того, как ребенок начинает осознавать себя, его разум фиксирует все происходящее вокруг, и вся его будущая жизнь может быть искалечена в один момент ужаса или тревоги. И самое печальное то, что, вероятно, мать Джонсона ошиблась в диагнозе, и маленький Сэм страдал вовсе не от золотухи, а от какого-то воспаления шейных желез, вызванного чем-то на коже головы. Тот факт, что он дожил до семидесяти пяти лет, по-видимому, свидетельствует о том, что он никогда не страдал ни от туберкулеза, ни от сифилиса — этих двух великих убийц; и если бы его железы действительно были туберкулезными, вероятно, их прорыв вызвал бы «смешанную инфекцию», которая имела бы более серьезные последствия, чем просто локальные рубцы.

Возможно, в то время как этот случай сохранился в сознательной памяти Джонсона как «смутное и торжественное воспоминание», в его бессознательной памяти он мог сохраниться в виде тех необычных выходок, которые Босуэллу казались своего рода пляской святого Вита. Возможно, в них мы видим борьбу чувствительного маленького мальчика, пытающегося избежать ужасного испытания «прикосновением» и выражающего негодование по поводу оскорбления его мужского достоинства. Мы знаем, что его мужественность была сильно уязвлена еще в трехлетнем возрасте, когда учительница побежала за ним, опасаясь, что он упадет в канаву.

Психастения — мрачная сестра неврастении, от которой она, по-видимому, отличается тем, что если неврастения лишь показывает, что нервная система человека недостаточно сильна, чтобы выдержать суровые удары этого порочного мира, то при психастении у человека никогда не было шансов. Лучшим переводом термина «психастеник» представляется слово «неуравновешенный», и хотя, вероятно, психастения была лучшим термином, который профессор Жане мог выбрать для этого странного состояния, все же он несет в себе неоправданный оттенок слабоумия, ибо многие люди величайшего гения были совершенно неуравновешенными. Гениальный человек редко бывает по-настоящему безумным, но он часто неуравновешен и обладает маниакально-депрессивным темпераментом; в любой момент он может «вылететь из седла» и стать окончательно безумным.

Таким образом, всегда допуская возможность возражений со стороны психиатров, я бы определенно предположил, что Бетховен был психастеником, ибо он постоянно влюблялся и разлюблял, вечно ссорился с домовладельцами, швырял рисовый пудинг в кухарку, яростно нахлобучивал шляпу, когда он и Гёте прогуливались перед особами королевской крови, считался сумасшедшим и имел обыкновение бегать по полям, пытаясь прореветь последнюю мелодию, пришедшую ему в голову. А Чарльз Лэм не только заикался, но и имел сестру, которая была определенно безумна.

Неуравновешенные люди подвержены странным действиям, которые, по-видимому, берут свое начало в бессознательном. Так из бессознательного в сознание проникают императивные идеи, которые настаивают на признании, как бы неуместны они ни были. Иногда они перерастают в обсессии, и я должен попросить вас позволить мне определить эти два важных термина. Императивная идея просто возникает в сознании из бессознательного. Когда она принуждает к соответствующему действию, ее обычно, хотя и не всегда, называют обсессией. Так, когда Джонсон шел по Флит-стрит, из его бессознательного возникала императивная идея, что было бы уместно коснуться рукой каждого столба для привязи лошадей, мимо которого он проходил. Когда он делал это или возвращался назад, чтобы ни один столб не остался без внимания, определение обсессии представляется верным. И из бессознательного возникают те странные фобии или страхи, которые часто так причудливо влияют на их действия.

Продолжая сплетничать о неуравновешенных людях: был ли святой Франциск Ассизский полностью в здравом уме, когда оставил все деньги, которые был должен отцу, на куче своей одежды и отправился строить церковь собственными руками? Если это безумие, то давайте нам побольше такого безумия. Обычный здравомыслящий, скучный человек не ведет за собой мир; уверенный в своей скучности, он зарабатывает деньги и живет долго и счастливо. Но гений всегда немного «с приветом», иначе он, вероятно, не был бы гением. И так много из них были больными людьми; на самом деле, трудно припомнить, пока пишешь, хоть одного по-настоящему здорового и здравомыслящего гения, разве что, возможно, сэра Вальтера Скотта. Говорят, что святой Франциск страдал туберкулезом почек.

Это, вероятно, единственное по-настоящему серьезное возражение против контроля над рождаемостью; вы никогда не можете знать, кого вы обрекаете на вечное отсутствие жизни. Так, Авраам Линкольн, строго говоря, никогда не должен был родиться, ибо его мать, Нэнси Хэнкс, хотя никогда не была безумной, всю жизнь прожила в глубине мрака и на грани безумия. И все же кажется, что отсутствие «старого Эйба» в определенный критический момент мировой истории могло бы изменить цивилизацию. И даже если мы возьмем физическое здоровье как критерий пригодности, что насчет Моцарта, туберкулезного и бледного маленького гения из Вены, которого многие до сих пор считают величайшим музыкантом из всех когда-либо живших? Конечно, даже Бетховен в свой первый период никогда не достигал восхитительной детской легкости прикосновения Моцарта.

Если бы мир настоял на том, чтобы святой Франциск Ассизский, Эйб Линкольн и Вольфганг Амадей Моцарт не родились, можно было бы подумать, что мир стал бы беднее, чем он есть. И это лишь немногие имена; ведь Спиноза тоже не должен был родиться, обреченный прожить всего несколько лет, а затем умереть от туберкулеза, пока он мистически пытался свести Бога к математической формуле.

На самом деле на эту тему можно рассуждать неделями, и вывод, к которому должен прийти любой непредвзятый человек, заключается в том, что контроль над рождаемостью, даже в отношении явно непригодных, — слишком рискованный эксперимент для человечества, если оно хочет сохранить своих гениев. Никогда не знаешь, кем окажется младенец, которому вы не даете родиться. Но я осознаю, что это крайне спорная тема и что в нее вовлечена эта ужасная вещь — «война полов». Люди обязательно будут иметь разные мнения на этот счет; с тех пор как женщина поднялась до своего нового статуса, эти мнения, безусловно, будут отстаиваться с еще большей энергией, чем когда-либо.

«Обращайся с ними грубо» — известный и проверенный афоризм, который был возведен почти до эпического величия афоризмом Шопенгауэра «Спусти ее с лестницы»; и, вероятно, нечто подобное было в мыслях Джонсона, когда он ехал с пожилой миссис Портер в церковь, чтобы жениться, и, помните, довел ее до слез еще до того, как они туда добрались. До тех пор он, вероятно, имел лишь поэтическое представление о женщинах; но то, что после столь неудачного начала брак оказался таким счастливым, по-видимому, доказывает, что миссис Портер, хотя и могла красить лицо, была женщиной со львиным сердцем, способной укротить его агрессивно-мужскую душу. И вполне возможно, что перед смертью — она была вдвое старше его, вы знаете — он начал испытывать к ней любовь, подобную той, что испытывают к матери. Конечно, может быть, Босуэлл в своем нелестном описании жены Джонсона был введен в заблуждение ревностью к той, кто сидела слишком близко к трону его кумира. Но в любом случае она должна была быть замечательной женщиной, чтобы укротить «Большую Медведицу», как она это сделала.

Если бы кто-то перевел «психастеник» как «нищий духом» — что не так уж далеко от его греческого значения, — вероятно, мы подошли бы очень близко к его истинному внутреннему смыслу; и у нас есть самый авторитетный источник, чтобы знать посмертное будущее нищих духом. Если Царство Небесное будет состоять из таких людей, как Джонсон и Бетховен, это было бы неплохое место для обитания, хотя тень Джонсона наверняка настояла бы на том, чтобы принести домой какого-нибудь падшего ангела, в то время как Бетховен, вероятно, бросил бы чем-нибудь в монотонный оркестр арф, если бы мог его слышать.

В подтверждение утверждения о том, что к концу жизни он начал рассматривать миссис Портер не столько как жену в обычном смысле этого слова, сколько как суррогат матери, которому он мог доверять как верному другу, который никогда не бросит его при любых обстоятельствах, привожу письмо, которое он написал преподобному доктору Тейлору в день ее смерти:

«Сэр,

Пожалуйста, попросите миссис Тейлор сообщить мне, какой траур мне следует купить для моей матери и мисс Портер, и захватите с собой записку».

Его дорогая жена умерла, и он не мог доверить себе даже покупку траурной одежды без ее помощи.

Похоже, он не был способен даже позаботиться о себе без женщины, которая играла бы по отношению к нему роль матери. Годы спустя он нашел другой суррогат матери в лице миссис Трейл, которая следила за тем, чтобы он носил приличную одежду с латунными пуговицами и серебряными пряжками — не слишком большими — на своих туфлях. Это было, очевидно, тяжелым ударом для него, когда эта негодница взяла и вышла замуж за синьора Пиоцци, ибо это оставило его без единой женщины, которая показала бы ему, как заботиться о себе.

Тот нервный недуг, который Босуэлл диагностировал как своего рода пляску святого Вита, вероятно, просто представлял собой насильственные импульсивные и непроизвольные движения, иногда наблюдаемые при психастении; если бы дефект затронул нервы речи, Джонсон, вероятно, заикался бы; но невозможно представить себе такого агрессивного человека заикающимся.

Как далеко в прошлое можно вспомнить? Фрейд считает, что первые пять лет жизни не сохраняются в сознательной памяти, хотя они оказывают величайшее влияние на нашу дальнейшую жизнь. Лично я пытаюсь думать, что мое первое воспоминание — это ужасный зуд, сопровождавший ношение моих первых бриджей, о чем, как говорила мне мать, произошло в мой четвертый день рождения; но так трудно отличить то, что помнишь ты, от того, что тебе рассказывали старшие, что иногда приходится думать, что, в конце концов, Фрейд, возможно, прав, и невозможно помнить что-либо до пятого дня рождения.

Рычание и бахвальство Джонсона, вероятно, на самом деле скрывали врожденную застенчивость, которая часто встречается у очень нервных людей. В качестве дополнительного доказательства того, что в глубине души он был застенчивым человеком, привожу письмо, которое он написал своему старому другу доктору Берчу:

«29 марта 1765 г.

Доктору Берчу,

Сэр:

Я отправил некоторые части моего словаря, которые были под рукой, для вашего ознакомления. Одолжение, о котором я прошу вас, состоит в том, что если они вам не понравятся, вы ничего не скажете.

Я, сэр,

Ваш самый преданный покорный слуга,

Сэм Джонсон».

Он не мог даже вынести того, чтобы услышать правдивые слова своего старого друга о детище своего разума, хотя чувствовал себя вправе подписаться «ваш самый преданный покорный слуга».

Как и у большинства людей с якобы сильным здравым смыслом, если слишком критически вглядеться в их догматы, здравый смысл Джонсона начинает выглядеть скорее как необычайная глупость; ибо, безусловно, не было ответом на метафизику епископа Беркли ударить ногой о камень. Это требует гораздо более тонкого аргумента, который, вероятно, должен быть подкреплен оком веры, которое, помните, было определено как «способность верить в то, что вы знаете, является неправдой». Но аргумент Джонсона — это тот тип прямолинейного, очевидного суждения, которое так нравится здравомыслящему человеку вроде Джона Булля. И, несомненно, именно поэтому Джонсон так приглянулся Джону Буллю, что он был почти возведен на пьедестал национального героя. Полон «крыс» (странностей), бедный старый джентльмен; и все же нельзя не любить его за этих «крыс».

Поскольку женщина редко заикается, она редко страдает психастенией, которая, будучи вариацией, по-видимому, почти ограничена мужским полом, как и гениальность. Женщина редко бывает «с приветом»; у нее слишком много твердого здравого смысла. Кто когда-нибудь слышал, чтобы женщины убивали друг друга, решая, как пишется слово «единосущный» или «подобосущный»? Или чтобы решить, есть ли три Бога или Один? И все же мужчины вели яростные споры из-за этих самых вещей, о которых никто не может знать наверняка. Иногда женщины-романистки кажутся «с приветом», когда пытаются описать мужчин, и в конечном итоге описывают некое существо, не похожее ни на что на свете; но справедливости ради стоит сказать, что таких романисток мужчины подозревают в возрасте от сорока до пятидесяти лет, и, вероятно, в течение некоторого времени они слегка неуравновешенны. Но нормальная средняя женщина гораздо здравомысленнее нормального среднего мужчины. Как только она заполучила своего мужчину, ее главная обязанность после этого, кажется, состоит в том, чтобы следить за тем, чтобы его «крысы» не увели его с путей респектабельности в такую бессмыслицу, как, например, Бернар Палисси, который сжег даже свою мебель, чтобы поддерживать огонь в печи, который мог привести к открытию фарфоровой глазури, даже если его жена и дети голодали. Ни одна женщина никогда не следовала за блуждающим огоньком с такой яростью просто потому, что ни одна женщина никогда не была настолько «с приветом»; это едва ли респектабельно; это, по-видимому, чисто вопрос физиологии пола.

Но мы должны еще немного распространиться о совершенно неуравновешенном характере Джонсона. Рассказывают случай о нем в 1784 году, когда ему было около 74 лет; поскольку невозможно рассказать его лучше, чем Босуэлл, оставим его в словах самого Босуэлла. «Возвращаясь домой поздно ночью, он нашел бедную женщину, лежащую на улице, настолько истощенную, что она не могла идти; он взял ее на спину» (кстати, это был совершенно излишне трудоемкий и громоздкий способ нести женщину; для такого гиганта, как Сэм, казалось бы, легче наклониться и поднять ее на руки), «и принес ее к себе домой, где обнаружил, что она одна из тех несчастных женщин, которые опустились до самых низких уровней порока, нищеты и болезней. Вместо того чтобы упрекать ее, он долгое время заботился о ней со всей тщательностью и нежностью, неся значительные расходы, пока она не поправилась, и попытался наставить ее на путь добродетели». Это был именно тот добрый, импульсивный и бессмысленный поступок, который казался бы совершенно естественным для психастеника и совершенно глупым для нормального человека. Мы знаем теперь, что почти невозможно исправить проститутку, ибо ни одна нормальная женщина никогда не становится проституткой. Нормальная женщина всегда обладает слишком большим достоинством и самоуважением и придает слишком мистический смысл половому акту, чтобы когда-либо предлагать себя для объятий любого случайного мужчины на улице, какой бы ни была ее экономическая нужда; скорее, если ее прижмет к стене бедность, нормальная женщина найдет одного мужчину-друга, чтобы помочь ей, так что она может утешить себя мыслью, что, по крайней мере, она замужем в глазах Бога, если не в глазах людей. Нормальная женщина по своей сути моногамна. Но Сэм, кажется, был так же полон надежд на успех, как Феодора, когда она совершила свой знаменитый набег на бордели Византия; хотелось бы знать окончательный успех или провал его приключения в преступном мире. Мы знаем, что бедная Феодора потерпела полный крах. Нельзя не задаться вопросом, что подумала бы об этом Анна Уильямс, ибо женщины — враги женщин; но, к счастью для нее, она, кажется, недавно умерла, поссорившись со всеми, кто был готов с ней ссориться. Если это правда, по крайней мере, она никогда не узнала, до каких глубин деградации мог опуститься Сэмюэл. Но врач может легко представить себе елейную благодарность, которую изливала бы бедная голодающая проститутка на своего огромного спасителя, когда она проснулась и обнаружила, что он дает ей поесть, не требуя от нее ничего взамен. Проститутки не встречают в этом мире так много бескорыстной доброты, чтобы она когда-либо приелась. Вот почему так печально, что сексуальное исправление их почти невозможно, ибо слишком часто они несут в себе семена собственного разрушения.

Затем есть тот восхитительный случай с книготорговцем Осборном. «Этот малый оскорбил меня, поэтому я избил его; но это было в уединении моей собственной комнаты — это было не в его лавке». Конечно. Ударить издателя было совершенно правильно и уместно. Кто бы этого не сделал? Но даже у издателя есть свои права. Сделать это в его собственной лавке означало бы подвергнуть его оскорблениям со стороны его собственных слуг, а это категорически не делается, особенно оксфордским выпускником. «Крысы», чистые «крысы». И все же говорят, что издатели — законная добыча для авторов, и до сих пор для них не был объявлен запретный сезон.

Мало кто доживает до семидесяти с лишним лет без какого-либо предупреждения о том, что они смертны и что могила ждет. Конечно, есть классический пример Вольтера, который с шестидесяти с лишним лет жаловался на смертельную болезнь, и все же, выздоровев, дожил до глубокой старости, сморщенный, злобный и «хилый», как крыса. Но тогда, как и мистер Блейк, Вольтер был законченным, закоренелым грешником, и слова не могли выразить презрение, которое он испытывал к средневековому дьяволу христианства восемнадцатого века. Вероятно, он продолжал жить только для того, чтобы обмануть дьявола, лишив его законной добычи, потому что так сильно презирал его.

На самом деле мы часто обнаруживаем, что вскоре после пятидесяти лет человека поражает какая-то болезнь, от которой он никогда по-настоящему не оправляется, даже если кажется здоровым; всегда есть та ничтожная разница в нем, которая отмечает течение лет. Предупреждение Джонсону пришло — хотя он его не заметил — много лет назад, когда Босуэлл мог наблюдать, в какое зрелище он превращался, когда поглощал свою еду.

Он был, очевидно, очень большой любитель поесть; сам он хвастался своими изысканными вкусами в еде; и когда он ел, «вены на его лбу выступали, и был заметен сильный пот». Это, по-видимому, вызывало большое отвращение у Маколея, но большинство из нас видели подобные подвиги у вполне достойных людей. Вероятно, когда Босуэлл говорил «вены на его лбу», он имел в виду поверхностные височные артерии, ибо если бы это были действительно мягкие и тонкостенные вены, Джонсон, покрытый пузырями, выглядел бы действительно примечательно. Но пришло время, когда они выступили один раз слишком часто, и, вероятно, они никогда больше не сжимались до нормального размера, а утолщались. Таким образом, его кровяное давление повышалось под нагрузкой артериосклероза, и с годами неизбежные результаты обжорства настигли его. Питье, обжорство и сифилис — три смертных греха, и они смертельны пропорционально тому эффекту, который они оказывают на артерии. И под термином «артерии» мы включаем сердце и почки. Сердце — это просто большое расширение артерии, а почки — лишь сеть артериол и капилляров; если одна часть выходит из строя, все остальное следует за ней, и именно поэтому термин «сердечно-сосудистое заболевание» обычно используется для описания результатов высокого кровяного давления. Конечно, возможно, что мрачное настроение Джонсона могло быть вызвано кишечной аутоинтоксикацией; но меланхолия — постоянный спутник чрезмерно чувствительной нервной системы.

Предупреждения пришли в 1782 году с одышкой и болью в груди; сердце, очевидно, начало бунтовать, но первое по-настоящему тревожное предупреждение пришло в ночь на 17 июня 1783 года, когда он проснулся посреди ночи и обнаружил, что не может говорить. Пытаясь писать, он обнаружил, что «моя рука выводит неправильные буквы», то есть у него была не только афазия, но и «аграфия», или потеря способности писать. Возможно, если бы кто-нибудь догадался, он мог бы общаться с внешним миром с помощью детских кубиков с буквами. Но никто не догадался; и когда утром пришел его слуга, он не мог понять, почему старый джентльмен ожидает, что он прочитает что-то, что он написал, вместо того чтобы отвечать на его болтовню.

Эта внезапная афазия у пожилых людей не является редкостью и может быть вызвана несколькими причинами, которые все так или иначе влияют на так называемый «речевой центр» мозга. Поскольку «центр письма» расположен в непосредственной близости, неудивительно, что поражение, затрагивающее один, обычно затрагивает и другой. То, что правая рука Джонсона не была парализована одновременно, довольно необычно, потому что левая сторона мозга, которая контролирует правую сторону тела, также содержит речевой центр; и предполагается, что это так, потому что человек в течение многих тысяч лет привык использовать правую руку больше, чем левую, поэтому левая сторона его мозга естественным образом была бы более готова к приобретению новых функций, чем правая, которая контролирует только сравнительно неловкую левую руку. Если эта теория верна, это скорее показало бы, что люди привыкли использовать свои правые руки задолго до того, как научились говорить; и это, действительно, вполне вероятно.

Точное поражение, по-видимому, заключалось в том, что одна из мозговых артерий, снабжавших левую сторону мозга Джонсона, по какой-то причине была приведена в состояние спазма и вызвала временное размягчение мозга из-за нарушения кровоснабжения. Если бы артерия действительно лопнула на месте крошечной аневризмы, как это иногда случается при артериосклерозе, старик не выздоровел бы так скоро, даже временно. Как бы то ни было, он, кажется, выздоровел достаточно к июлю, чтобы нанести визит доктору Лэнгтону в Рочестере. Шок и ужас, вызванные приступом афазии, обычно очень страшны. Я помню одну пожилую даму, которая всегда вела самый кроткий и добродетельный образ жизни, которая однажды внезапно села в постели с криком, хватаясь за постельное белье и за горло и издавая бессмысленные звуки, как обезьяна. Двенадцать часов спустя она на время восстановила способность говорить и, полежав в раздумьях полчаса, сказала своим обычным кротким голосом: «Я хотела бы рыбы; говорят, рыба полезна для мозга». Она где-то прочитала, что рыба содержит большое количество фосфора, который, как предполагается, полезен для мозга — по мнению продавцов патентованных лекарств. Но я никогда не забуду крик той бедной дамы, ни выражение ужаса, которое появилось на ее кротком лице.

Ужас Джонсона побудил его написать молитву о своем выздоровлении, сделанную латинскими стихами. «Строки были не очень хороши, но я знал, что они не очень хороши, поэтому сделал вывод, что мои способности не пострадали». Вот вы сразу видите высшую страсть этого человека — Ученость, — проявляющуюся в том, что он считал самым моментом смерти.

Затем: «чтобы разбудить голосовые органы, я принял две порции вина. Вино прославлено производством красноречия, поэтому я привел себя в бурное движение и, кажется, повторил это; но все было напрасно». Едва ли справедливо комментировать это действие человека, одурманенного ужасом и афазией, что вино, вероятно, было самым худшим, что он мог принять; ибо оно имеет тенденцию повышать кровяное давление. Не то чтобы это имело большое значение; Смерть фокусировала свои глаза на докторе Джонсоне; призыв приближался, и никакая земная сила не могла его предотвратить.

Но, по-видимому, даже Босуэлл дремлет; ибо после рассказа о страшной болезни Джонсона в 1783 году он продолжает рассказывать, как в 1784 году он смог посадить женщину на спину и отнести ее домой. Что ж, в это просто не верится; это невозможно; Босуэлл, должно быть, немного перепутал даты; ибо нести женщину, даже если она голодала, а мужчина — гигант, — это немалый подвиг; и если бы мужчина был очень стар и только что оправился от приступа афазии, это было бы абсолютно невероятно. Действительно, как бы удивительны мы, мужчины, ни были — ни в чем более удивительны, чем в нашей способности верить в чепуху, — мы не такие уж страшные ребята, как некоторые говорят.

После паралитического инсульта все черти в аду, кажется, поселились на бедном старом джентльмене с их подагрой, водянкой и постоянным страхом смерти. Вероятно, подагра была просто еще одним проявлением дефекта метаболизма — ошибочного химического физиологического процесса, или дистрофии, — который вызвал его высокое кровяное давление. Астма и стеснение в груди были, вероятно, вызваны слабеющим сердцем; и оттуда же, несомненно, пришла водянка; ибо водянка — это не болезнь, это симптом многих вещей, обычно сердечных или почечных. И его кашель стал чрезвычайно беспокоящим, возможно, из-за застоя в основании легких, который был бы вызван способом, очень похожим на тот, что вызвал водянку; он становился «затопленным».

Довольно примечательно то, что, однажды наполнившись водянкой, он избавился от нее, по-видимому, внезапно. Если я правильно помню, доктор Джонсон принимал морской лук в то время, а морской лук до сих пор используется для избавления организма от жидкости, хотя он был вытеснен более эффективными препаратами. Можно было бы подумать, что надежда рассказала Джонсону лестную сказку, но он прямо говорит, что избавился от двадцати пинт. Странные вещи случаются при водянке, и даже такое псевдочудо, как у Джонсона, не является чем-то неизвестным. Однажды затопленный водянкой — ноги, живот, легкие и все остальное, — казалось бы, потребовалось чудо, чтобы его опорожнить, а чудеса случаются редко.

Действительно удивительно, однако, то, что человек с таким мрачным темпераментом, как «Великий Чам», сохранил такую сравнительную бодрость духа, какую он имел даже после опыта, столь депрессивного, как приступ афазии. Он должен был быть удивительно храбрым стариком, что вполне соответствует его сильно выраженному мужскому характеру. И это открытие неправильной датировки одной из самых замечательных вещей, которые Босуэлл рассказывает о нем, только делает его поведение более героическим; ибо если то, что я предполагаю, верно, мисс Уильямс должна была быть жива и сварлива, готова дать Сэму почувствовать грубую сторону своего языка за то, что он осмелился принести домой женщину падшего поведения. Циники говорили, что жениться на женщине — значит жениться на совести; но еще страшнее, когда женщина — не жена мужчины, а, будучи старой, слепой, глухой и сварливой, зависит от его щедрости в плане средств к существованию. Она может, вероятно, считать своим долгом следить за его моралью так же строго, как если бы она была его женой.

Его фактический конец, по-видимому, был вызван легкой терминальной пневмонией, которая у здорового молодого человека была бы сброшена как простуда, но оказалась слишком тяжелой для древних легких и уставшего сердца.

«Быть несчастным, — сказал Голдсмит, который знал, что значит быть невнятным и презираемым, — означало обеспечить себе защиту доктора Джонсона». Не было ли это лучшим определением святости, чем причудливо извращать Нагорную проповедь?

Подводя итог, вероятно, все психастенические непроизвольные движения Джонсона, которые делали его такой странной фигурой для его современников, брали свое начало в бессознательной памяти о каком-то оскорблении его детской мужественности, таком, какое было бы вызвано тем, что его повели к королеве Анне, чтобы она «коснулась» его. А она даже не была королем, да и не была в прямой линии престолонаследия! Эти женщины! Они будут совать свои носы повсюду.

И, возможно, здесь тоже многие были источником тех необычайных императивных идей, которым было опасно отказывать, чтобы он не зарычал на вас как на невежественного и нетерпимого малого. Безусловно, вы не можете обращаться с ребенком слишком осторожно, если хотите, чтобы он вырос в здравомыслящего и нормального члена человеческой расы.

Король Генрих Святой

Вероятно, именно из-за несправедливого обращения в детстве Генрих VI, сохранившийся в памяти как жалкая фигура, стал «психастеником» в этимологическом значении «слабодушный». Его отцом был Генрих V, сильный человек при Азенкуре; его матерью — Екатерина Валуа, сама дочь сумасшедшего. Этот маленький мальчик с нездоровой наследственностью родился в Виндзоре, пока его отец сражался во Франции, и едва ему исполнилось пять месяцев, как его мать решила, что ее долг — быть рядом с мужем. Поэтому она оставила своего ребенка на попечение кормилицы, а сама пересекла Ла-Манш. В то время Генрих V уже заболевал болезнью, которая вскоре должна была его убить. Вероятно, это было результатом тяжелых сражений и беспокойства, вместе с, как это часто бывало с королями пятнадцатого века, чрезмерным потреблением пищи.

Когда ему было меньше двух лет, его верные подданные из Палаты общин попросили, чтобы они могли увидеть его; поэтому мать, няня и ребенок отправились в «креслах» из Виндзора в Лондон. В некую субботу они достигли Стейнса на берегах Темзы, и на следующий день они намеревались отправиться в Лондон. Но увы! Это осквернение субботы настолько ужаснуло маленького короля, тогда, несомненно, «прорезывавшего зубы», что он поднял огромный шум: так горько он плакал, что растерянные мать и няня были вынуждены отвезти его обратно в его покои, где, несомненно, материнская туфля сыграла свою роль в его воспитании, ибо ужаснувшийся летописец говорит нам, что она приложила все усилия. Это, возможно, была первая из знаменитых пор, которые получил маленький Генрих, хотя, вероятно, были и другие; на самом деле, его детство, грубо говоря, кажется, было одной длинной поркой. День отдыха был проведен в утешении младенца, и, несомненно, давании ему порошков для прорезывания зубов или укропной воды, и, когда по прошествии времени наступили другие дни, они наконец доставили его в Вестминстер, где он, несомненно, шевелил пальцами ног и «гулил» перед восхищенной толпой членов парламента. Вскоре после этого тайный совет назначил другую няню, вероятно, потому, что первая так явно не смогла подавить его вопли, когда его подданные хотели его видеть. Ей он дал указ, чтобы она использовала «все усилия, чтобы разумно наказывать Нас по подходящему случаю»; так что было ясно, что наказание занимало большое место в мыслях педагогов пятнадцатого века при обращении с Генрихом VI.

Когда ему было пять лет, он лично открыл парламент и был посажен на лошадь, чтобы проехать по всему Лондону, где подданные отмечали удивительное сходство, которое он имел с «прекрасным лицом» своего прославленного отца. Вполне вероятно, что в этом замечании была доля воображения, потому что все знают, как кусок замазки на лице младенца решительно утверждается обожающей няней как живое изображение благородного римского носа его отца. Воображение нянь действительно удивительно.

Затем он был, согласно условиям завещания его отца, передан в руки графа Уорика в качестве наставника. Уорик обычно считается образцом наставника, но возникают сомнения; ибо в последующие годы, когда Генрих достиг возраста членораздельных жалоб, он кротко говорил тайному совету о побоях, которые ему приходилось терпеть. Байрон хорошо подытожил ортодоксальный метод обучения:

“O ye who teach the ingenuous youth of nations,

England, France, Holland, Italy or Spain;

I pray you chastise them on all occasions;

It mends their morals—never mind the pain.”

И поскольку дом Ланкастеров был чем угодно, только не ортодоксальным, я не сомневаюсь, что добрый граф верно исполнял свой долг по отношению к своему ученику.

Затем он должен был быть коронован королем Англии; и церемония, кажется, отличалась чрезмерным количеством раз, когда архиепископу приходилось раздевать маленького мальчика до нижней рубашки и заставлять его надевать другие одежды. Группе священнослужителей пришлось помогать ему сойти с платформы, шатаясь под тяжестью той короны, которая должна была оказаться слишком тяжелой для него, когда разразился убийственный политический шум Войны Роз.

Затем они отвезли его в Париж, чтобы короновать его королем Франции, по приказу его отца, который, умирая, все еще считал себя великим завоевателем Франции. Согласно мисс Кристи, биографу Генриха VI, англичане делали все возможное по этому случаю, чтобы задеть чувства французов, но, вероятно, маленький Генрих вполне наслаждался службой, совсем как современный школьник. Во всяком случае, он на время избавился от своего наставника, который был занят в качестве тюремщика Жанны д'Арк, обращаясь с ней с совершенно ненужной жестокостью.

Затем пришел долгий процесс примирения с Францией после Столетней войны. Он, кажется, состоял из того, что каждая сторона заключала перемирия, которые должны были быть нарушены, как только они были заключены. Затем, когда ему было двадцать три года, его подданные приказали своему кроткому королю найти себе жену, и после охоты с переменным успехом среди всех принцесс Западной Европы, которые казались подходящими, он выбрал Маргариту Анжуйскую, чрезвычайно красивую и живую девушку, в портрет которой он влюбился. Ей было тогда шестнадцать лет, и она отправилась в Англию с большими надеждами с обеих сторон. Увы! Еще раз проявилась жалкая трагикомедия жизни бедного Генриха VI; ибо переправа была ужасно бурной, и Маргарита была ужасно морской болезнью. Генрих бросился встречать ее, несомненно, чтобы увидеть, так ли она хороша, как на картинке, но она подхватила ветряную оспу на корабле, и ему пришлось отложить свадьбу до тех пор, пока красивая невеста не выздоровеет. Ее опыт был почти как у некоторых английских невест, которые, достигнув Мельбурна, обнаружили, что комары настолько внимательны, что они прибыли в Сидней, будучи лишь симулякрами той цветущей свежей красоты, которая так обнадеживающе села на корабль в доках Тилбери.

Шесть лет спустя, когда Война Роз была в самом разгаре и Англия была разорвана надвое ссорами между аристократическими семьями, которые должны были быть урегулированы только возвышением тяжелоруких Тюдоров, она родила ему единственного сына; но это усилие было катастрофическим не для нее, а для самого бедного молодого Генриха. Тревога, как за нее, так и за его отвлеченную страну, довела его до «меланхолии». Пока король лежал беспомощный и глупый, неспособный даже осознать своего новорожденного сына, когда Маргарита подняла его к нему, Маргарита взяла руководство Англией в свои сильные руки.

Нельзя не задаться вопросом, как Маргарита справлялась с уходом. Поскольку она сама только что собиралась стать матерью, она не могла быть очень сильной; конечно, недостаточно сильной, чтобы ухаживать за большим беспомощным ребенком, а также за своим крошечным розовым новорожденным. Вероятно, она заставила герцогиню того или графиню сего выполнять большую часть работы — ибо уход — это тяжелая работа. В этом гораздо больше, чем просто обмахивание лихорадочного лба и разговоры романтической чепухи с беспомощным человеком. Часто видишь, как две маленькие энергичные женщины подходят к постели, хватают больного человека там, где ему не будет больно, и затем в мгновение ока он, масса воплощенной боли, перемещается в совершенно новое положение без единого стона. Но — они профессиональные медсестры; им потребовались годы, чтобы выучить этот маленький трюк. Это не приходит к женщине по особому дару Бога. Самая пылкая супружеская преданность не компенсирует его отсутствие. Мы видели много этих аристократических медсестер-любительниц во время войны; была одна королевская особа, которая иногда помогала мне на операциях в Лондоне, и она была большой, доброй, улыбающейся женщиной, хотя и не очень умной. Но если она совершала ошибку — а она никогда не была очень серьезной — она всегда сглаживала ее такой счастливой улыбкой, что мы всегда не замечали ее.

Если мое прочтение характера королевы Маргариты верно, она была очень решительной, хотя и не очень мудрой молодой женщиной, и если ее помощница совершала плохой промах, несомненно, она чувствовала грубую сторону языка королевы. Но главное было то, что бедный глупый молодой Генрих выздоровел, и его жена смогла продолжить свою войну, не беспокоясь ни о чем, кроме обычных проблем кормящей матери.

Если она была женщиной раньше, ухаживая за своим святым мужем, как если бы он был ее сыном, она стала тигрицей теперь, когда у нее был настоящий сын, за которого нужно было сражаться; и у нас есть яркая картина того, как она собирает армию для дома Ланкастеров:

«Многие собрались из любви, которую они питали к королю, но больше из страха, который они испытывали к королеве, чей вид был настолько ужасен, а взгляд настолько страшен, что для всех людей, к которым она испытывала небольшое неудовольствие, ее хмурый взгляд был их гибелью, а ее негодование — их смертью».

Могла ли эта яростная менада быть той же самой девушкой, которая высадилась, полная надежд, страдающая морской болезнью и готовая к ветряной оспе, прямо перед своей свадьбой?

Нам не нужно проходить через всю печальную историю Войн Роз, которые были на самом деле просто убийственным способом пятнадцатого века провести всеобщие выборы, но даже без нашего современного исповедания принципов. Все знают, как Эдуард IV стал королем в одно из временных затиший, как Генрих VI, после очередного приступа меланхолии, был захвачен в плен, несмотря на усилия своей энергичной жены; и как в битве при Босворте Генрих VII убил своего соперника Ричарда Глостерского и наконец начал современную историю с железного правления Тюдоров. Многие из нас были в Сент-Олбансе и будут заинтересованы в двух особенно диких выборах, которые проводились в этом городе; по странному неправильному названию их называли битвами. Раненые имели обыкновение бежать в огромный старый собор за укрытием, пока выборы яростно бушевали по приятным улицам этого дорогого старого города. Из всех домов, которые смотрели на сражения и отзывались на рев недавно изобретенной пушки, я полагаю, что единственные, которые все еще стоят, — это сам собор и древняя гостиница, в которой так многие из нас пили послеобеденный чай.

Эдуард IV годами держал в заточении бедного, несчастного Генриха, но в конце концов грозный Уорик Делатель Королей вернул законного — к тому времени уже меланхоличного и слабоумного — монарха на трон под всеобщее ликование. Его второе правление продлилось всего десять месяцев и закончилось в Тауэре. Почти нет сомнений, что Ричард Глостер тайно убил его там. В 1910 году его останки были эксгумированы, и на его тонком, светлом черепе были обнаружены остатки волос, все еще слипшиеся от крови.

По-видимому, король Генрих обратился к религии как к средству спасения от невзгод своей юности. Вероятно, он чувствовал, что только в Церкви мог найти хоть малейший признак сочувствия к маленьким, забитым мальчикам.

Он был самым кротким и добродетельным из людей. Самой яростной клятвой, которую даже худшие страдания когда-либо вырывали из его уст, было «Воистину, воистину», иногда сменявшееся на «Стыд и позор». Королева Маргарита могла бы вести себя и лучше. Однажды он сбежал с бала, потому что наряды дам открывали больше, чем он считал приличным. Но даже ярость Маргариты не смогла защитить его, когда Ричард Горбун встал у него на пути.

Обсессии Генриха принимали форму импульсивной и бессмысленной щедрости по отношению к своим мнимым друзьям, а также привычки слишком громко петь в церкви. Хотя он был достаточно кроток, Ричард Глостер показал ему, что он не может наследовать землю, а согласно некоторым религиям, Маргарите, как женщине, никогда не позволили бы показать ему путь через золотые врата в Царство Небесное.

Бедный, кроткий, добродетельный Генрих; такой благонамеренный, но такой подавленный чувством своего греха!

И бедная, тигроподобная Маргарита Анжуйская! Если бы у нее хватило ума «спрятаться от дождя», мы, возможно, сейчас говорили бы «Добрая королева Пегги» вместо «Добрая королева Бесс». Но как можно ожидать от женщины здравого смысла и самообладания, когда она знает, что они нападают на ее единственного сына? В конце концов они убили его при Тьюксбери почти на ее глазах, и с тех пор Маргарита стала настоящей тигрицей и постоянно плела интриги с Людовиком XI, чтобы отомстить Йоркам.

Король Генрих VIII

«Никогда не спрашивайте меня, — говорил Джон Хантер, — что я сказал или написал, спрашивайте меня, каковы мои нынешние взгляды, и я вам отвечу».

«Познайте сифилис во всех его проявлениях и связях, и все остальное в клинике приложится вам». — Ослер.

Удивительно, насколько сильна в народе неприязнь к мысли о том, что этот человек болел сифилисом и что многие его поступки были обусловлены этим заболеванием. Судя по количеству писем, которые я получил из Англии и Америки, можно подумать, что он страдал корью. Я объясняю это двояко: во-первых, люди все еще цепляются за идею, что сифилис — это «отвратительная болезнь»; во-вторых, они не хотят, чтобы их излюбленный идеал монстра был рационально объяснен с медицинских позиций. На самом деле сифилис — это нечто гораздо большее, чем отвратительная болезнь кожи и костей; было бы вполне разумно назвать его зачастую весьма суровой болезнью мозга, разума, души и тела. С момента повсеместного применения ртути его кожные и костные проявления стали сравнительно безобидными, а с началом широкого использования мышьяковистых соединений болезнь, по-видимому, стала еще менее опасной для организма; но перед нами всегда остается факт, что она может быть ужасным недугом для психики и нервных тканей. Однако люди любят тешить себя своими маленькими заблуждениями, и до тех пор, пока они будут цепляться за мысль, что это лишь «отвратительная болезнь», сифилис будет продолжать уничтожать цвет человечества — трудолюбивых, интеллектуальных мужчин среднего возраста, которые когда-то были очень человечными юношами.

Более того, существует неверное представление о его наследственной природе. Ребенок сифилитика может выглядеть внешне здоровым, хотя его сопротивляемость другим болезням может быть низкой; потребовалось бы исследование крови с помощью реакции Вассермана, чтобы убедиться, что его проблемы действительно носят сифилитический характер. У него не обязательно должны проявляться классические симптомы «сопения», истощения и сыпи. Все, что может произойти, — это повреждение общей сопротивляемости организма, и он становится жертвой одного из бесчисленных болезнетворных микробов, которые всегда готовы атаковать нас.

Более того, сектантские предрассудки настолько сильны, что почти каждый отдельный момент жизни Генриха, кажется, до сих пор является предметом споров. Если бы кто-нибудь мог указать мне безопасный путь через лабиринт противоречивых описаний правления Генриха Тюдора — между современными феминистками, которые все еще цепляются за идею, что он был невыразимым монстром, Римско-католической церковью, которая до сих пор рисует его сущим дьяволом, Фрудом, который провозгласил его великим протестантским героем Реформации, и описаниями обывателя, который видит в нем кровожадное пятно жира (кажется, Чарльз Диккенс использовал это элегантное описание), — я был бы признателен; но поскольку у меня нет иного критерия истины, кроме того, что медицинский опыт показал мне правду о мужчинах, женщинах и болезнях, я могу лишь следовать описанию, данному профессором Поллардом, который, рассматривая его с подчеркнутой умеренностью, был готов считать его «великим эрастианином», протагонистом государства против церкви. Несомненно, это по существу верно. Врачу не пристало судить об этом.

Даже количество преждевременных родов, перенесенных его женами, является предметом споров; и придумываются всевозможные небылицы, чтобы показать, что его дети, если рождались живыми, или его жены, если заболевали, были исключительно подвержены воздействию холода и слишком долгих крестин. Один раз — это еще куда ни шло; но когда это случается неоднократно, это становится подозрительным. Удивительно, что люди могут выдумать, когда хотят объяснить что-то религиозными и политическими заговорами — о которых они на самом деле ничего не могут знать в эпоху, столь совершенно отличную от нашей, в которой действующие лица давно вышли за пределы нашего близкого знания, — в то время как очевидная медицинская истина смотрит им прямо в лицо. Человеческие убеждения изменились, но сифилис остался прежним.

Я следую за Поллардом, потому что он производит на меня впечатление человека здравого смысла. Я не встречался с ним, но чисто яростная брань обывателя — это не аргумент, и она лучше характеризует ум самого критика, чем его предмет.

Факты, которые можно разумно объяснить лишь идеей о том, что он страдал конституциональным сифилисом, заключаются в следующем — я привожу их в том порядке, в котором они впечатляют меня самого:

(а) Необычайное количество преждевременных родов и мертвых детей у двух его жен, одна из которых была молодой и здоровой. Ранняя смерть первенца Екатерины приписывается нагрузке от долгих крестин в холодный зимний день.

(б) Слабое здоровье по крайней мере троих его детей: Марии I Тюдор, Эдуарда VI и незаконнорожденного герцога Ричмонда; избежала ли Елизавета инфекции — по меньшей мере сомнительно, поскольку профессор Чемберлен тщательно исследовал детали ее здоровья.

(в) Ужасная дегенерация — психическая, моральная и физическая, — которая началась у него в раннем среднем возрасте.

(г) Факты, содержащиеся в отрывке из British Medical Journal за 1910 год: «Из способного и атлетичного человека он превратился в груду отвратительных немощей. Его лицо было одутловатым, а сам он стал настолько громоздким, что едва мог пройти в обычную дверь. Его ноги были опухшими и покрытыми гноящимися язвами, источавшими невыносимое зловоние. Ближе к концу окружающие видели, что смерть близка, хотя, согласно Фоксу, он никогда не позволял упоминать об этом в своем присутствии. Короли, кажется, никогда не любили признавать, что они смертны, и в этом нежелании смотреть правде в глаза они очень похожи на других людей».

(д) Свищ на ноге, который причинял ему невыносимую агонию всякий раз, когда закрывался. По-видимому, это был сифилитический периостит, возникший у человека с выраженной невротической конституцией.

(е) Смерть в состоянии ступора в сравнительно раннем возрасте пятидесяти пяти лет.

Ни один из этих симптомов сам по себе не является неоспоримым доказательством сифилиса, но в совокупности другого разумного объяснения нет. В сифилисе и распущенности кроется секрет всего трагического развития характера этого короля. Вряд ли один только сифилис мог бы объяснить это, и уж тем более — чревоугодие и пьянство. Совершенно верно, что после своего первого брака он, по-видимому, оставил всякую моральную сдержанность или, по крайней мере, руководство со стороны священнослужителей и Церкви; но его ужасная дегенерация не была результатом этого; он поступал так, потому что находился под влиянием спирохеты в сочетании с чревоугодием. Сегодня, когда человек попадает в тюрьму за какое-либо особо бесстыдное преступление — особенно сексуального характера, — первое, что делает тюремный врач, — это проводит реакцию Вассермана на его спинномозговой жидкости; и я совершенно уверен, что если бы это было возможно проделать с Генрихом Тюдором, результат был бы отмечен как «Вассерман плюс», а ближе к концу жизни, вероятно, «плюс плюс плюс!»

Но когда он заразился? Насколько мы можем судить, он, по-видимому, не заразил ни одну из своих жен, поэтому напрашивается вывод, что он должен был заразиться за несколько лет до женитьбы на Екатерине Арагонской. Что ж, он женился на ней, когда ему было немногим больше восемнадцати, значит, он должен был заразиться в тринадцать или четырнадцать лет — примерно в том возрасте, когда веселый и щеголеватый юноша эпохи Возрождения мог умудриться это сделать. Тогда, вероятно, первичный очаг, такой внешне невинный и безобидный, зажил под воздействием какой-нибудь простой мази, точно так же, как это происходит сегодня у тысяч мужчин, которые позже горько сожалеют об одной маленькой ошибке, ставшей причиной всех их бед, — и Генрих прожил свою жизнь, вероятно, совершенно забыв об этом пустяковом инциденте. По сей день мы обнаруживаем, что те случаи сифилиса, которые поначалу кажутся пустяковыми, — это именно те случаи, которые под влиянием беспокойства, отсутствия лечения или перенапряжения в конце концов заканчиваются так трагически. Среди врачей распространена несколько злая игра слов: «Пять минут с Венерой могут означать целую жизнь с ртутью» — образец сардонической шутки над смертью, которая так привлекает многих врачей, какими бы добрыми и серьезными они ни были на самом деле.

Никак иначе мы не сможем проследить его дегенерацию лучше, чем по его обращению с женами; поэтому я предлагаю описать только это из всех его бесчисленных злодеяний.

Во-первых, большая ошибка полагать, что единственным нервным следствием сифилиса является прогрессивный паралич. Среди невротиков он может вызывать серьезные психические расстройства, даже если не затрагивает собственно ткань мозга, насколько мы можем видеть это в микроскоп. Поскольку это, возможно, не общеизвестно, я процитирую предложение из «Оксфордского учебника практической медицины» различных авторов, изданного в 1922 году: «Такие пациенты обычно психастеничны, неуравновешенны и дегенеративны». Автор говорит о влиянии сифилиса на психические заболевания и его склонности вызывать «фобии» и «обсессии».

Его первой женой была Екатерина Арагонская, которая была лет на шесть старше его. После ожесточенной борьбы с папой услужливый архиепископ Кранмер объявил о разводе между ними. Мартин Хьюм считает, что это произошло исключительно по личным причинам, потому что она утратила свое личное обаяние и потому что Генрих влюбился в Анну Болейн. Вероятно, в этом было много личного, и вполне возможно, что если бы Екатерина была готова уйти в монастырь и оставить мужа другой женщине — он даже предлагал папе разрешить ему иметь двух жен, — то, возможно, не было бы того развода, который принес такие колоссальные результаты для Англии. Екатерина, по-видимому, была женщиной, находившейся под сильным влиянием испанской религиозности, и, несомненно, вела упорную борьбу за то, чтобы удержать мужа, как это было единственно правильно и подобающе. Вероятно, настоящая дегенерация короля была еще впереди; спирохета все еще выжидала своего часа.