«Средневековые тропы»

СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ТРОПЫ

«...позировал для своего портрета Матвею Парижскому».

СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ТРОПЫ

Л. Ф. САЛЬЦМАН, член Общества антикваров, АВТОР КНИГИ «АНГЛИЙСКИЕ ПРОМЫСЛЫ СРЕДНИХ ВЕКОВ»

ИЛЛЮСТРАЦИИ ДЖОРДЖА Э. КРЮГЕРА

БОСТОН И НЬЮ-ЙОРК, ИЗДАТЕЛЬСТВО HOUGHTON MIFFLIN COMPANY, 1913

КОМУ ЖЕ ПОСВЯТИТЬ ЭТИ ЭТЮДЫ О СВЕТЛОЙ СТОРОНЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ, КАК НЕ МОЕЙ ЖЕНЕ, ЧЬЯ ЗАБОТА — ОБЛЕГЧАТЬ МОЕ СОБСТВЕННОЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ?

ПРЕДИСЛОВИЕ

СОДЕРЖАЩЕЕ РАЗЛИЧНЫЕ ЛИЧНЫЕ ЗАМЕТКИ, НЕ ИМЕЮЩИЕ НИКАКОГО ЗНАЧЕНИЯ

Подлинные исследования юридических и иных документов, хранящихся в Государственном архиве и подобных хранилищах древних бумаг, — занятие, о котором наши друзья вежливо полагают, что оно «должно быть очень интересным», главным образом потому, что не могут поверить, будто кто-то взялся бы за столь скучное дело, не будь оно интересным. И надо признать, что есть основания смотреть на такую работу с сомнением. Во-первых, финансовые результаты исторических изысканий обычно ничтожны или даже отрицательны, а потому это явно нежелательное, если не сказать предосудительное, занятие. Кроме того, совершенно верно, что подавляющее большинство этих записей так же сухи, как пыль, которая на них скапливается, и зачастую интерес, который они представляют, случаен и обусловлен их связью с каким-то конкретным лицом или местом, чья личность нам близка. Так, даже самые тривиальные технические детали иска Уильяма С. против Фрэнсиса Б. за подделку подписи стали бы предметом захватывающего интереса, если бы С. означало Шекспир, а Б. — Бэкон, но шансы сто к одному, что С. будет Смитом, а Б. — Брауном. В то же время совершенно непрактичный исследователь, позволяющий отвлечь свое внимание и не ограничивающийся строгой целью поиска, постоянно вознаграждается обнаружением записей — причудливых, забавных или мрачно значимых, — проливающих свет на жизни мужчин и женщин, чьи имена стерлись из памяти столетия назад. Свет этот может быть тусклым, но все же это озарение, которое невозможно получить в другом месте, ибо авторы Истории с большой буквы заняты лишь деяниями королей, государственных мужей и других важных персон, тогда как эти записи рассказывают нам кое-что о жизни тех, кто в свое время, подобно большинству из нас, был центром собственного микрокосма, но не играл никакой роли в глазах мира. Думаю, не будет преувеличением утверждать, что только через близость к национальным архивам — и я использую это слово в самом широком смысле, включая записи, начертанные на лице нашей земли в камне, дереве и даже в земляных валах и живых изгородях, — можно получить некоторое представление о средневековом духе. Этот дух настолько тонок, хотя одна из его главных черт — необычайная прямота и простота, что его легче понять, чем объяснить. Но даже если бы было легко препарировать и проанализировать средневековый дух, распределив его по ярлыкам: столько-то простоты, такой-то процент юмора, столько-то частей страха Божьего и столько-то страха перед Дьяволом и так далее, — делать этого здесь не стоит. Ибо хотя эта книга и была написана с определенной целью, цель эта заключалась не в том, чтобы поучать и наставлять, а скорее в том, чтобы заинтересовать и развлечь, что является куда более высокой миссией, и если читатель, откладывая ее, почувствует, что приобрел знания, это, вероятно, в значительной мере будет заслугой художника, который перевел в графические линии нечто большее, чем просто материальные детали событий, связанных автором воедино.

Что касается полудюжины эссе, которые следуют далее, их происхождение было почти таким же спонтанным, как у Топси; подобно ей, они росли сами собой. Мне довелось провести много времени, изучая древние документы всех видов, и, право, вряд ли найдется хоть один класс дореформационных записей, хранящихся между Чансери-Лейн и Феттер-Лейн, в которые я бы не заглянул. Будучи, к тому же, человеком неметодичным, я имел обыкновение, даже когда меня поджимало время, позволять своему взгляду зацепиться за любую странную или необычную запись, не имеющую никакого отношения к цели моего поиска; — могу признаться мимоходом, что редко могу найти слово в «Новом английском словаре», потому что на других страницах есть гораздо более интересные слова. Таким образом, мои записные книжки наполнились причудливыми и захватывающими крупицами древности, многие из которых облачены в тот странный наряд архаичного английского языка, что придает пикантность, а иногда и оттенок непреднамеренного юмора их изложению. Чувствуя, что жаль оставлять такие сокровища в забвении, я связал некоторые из них воедино, дополнив материал параллельными отрывками из некоторых менее известных хроник и других печатных источников. Получившиеся эссе были опубликованы в «Oxford and Cambridge Review» и, полагаю, доставили определенное удовольствие некоторым читателям. Во всяком случае, меня убеждали переиздать их в виде книги, что я и намеревался сделать с самого начала, и редактор-владелец «Oxford and Cambridge Review» любезно дал мне не только разрешение, но даже и поддержку. Я решил проиллюстрировать книгу, и после того, как одна или две попытки заручиться услугами различных художников по воле провидения провалились, меня в счастливый час представили мистеру Джорджу Крюгеру, чью работу мне было бы излишне хвалить.

Что касается конкретных источников, из которых почерпнуты мои истории, то они весьма разнообразны, но любопытным может быть интересно узнать, что материалы Канцелярского суда, которые позднее, в деле «Джарндис против Джарндиса», дали Диккенсу материал для «Холодного дома», оказались для моих целей самым плодотворным классом. Это объясняется тем, что в этом классе записей, больше, чем в любом другом столь же раннего периода, часто встречается народная речь, и надо признать, что многие инциденты, которые скучно читались бы на формальной латыни или на том чудовищном языке, что именуется юридическим французским, приобретают достоинство, будучи рассказанными на вульгарном языке и с эксцентричной орфографией пятнадцатого или шестнадцатого века. С исторической точки зрения в пользу юридических записей такого типа можно сказать одно: они полностью свободны от беспристрастности. Никто не ожидает, что истец или ответчик будет беспристрастен. А нет ничего более безнадежно вводящего в заблуждение, с исторической точки зрения, чем беспристрастность. Во-первых, беспристрастный историк практически обязан быть неинтересным; труды самого судебно-беспристрастного историка современности — насколько это касается английской истории — нечитабельны. Более того, хотя он тщательно точен и старателен, они создают совершенно неверное впечатление, если вообще создают хоть какое-то. «История Реформации», если бы она была написана им, была бы бесконечно дальше от истины, чем труд Фруда или Гаске. Чтобы проиллюстрировать свою мысль на современных событиях: какой-нибудь будущий историк, несомненно, напишет честно и беспристрастно о реформе тарифов, женском избирательном праве и национальном страховании. Тем самым он полностью упустит значимость этих движений; ибо пропаганда и личности мистера Ллойд Джорджа, миссис Панкхёрст и мистера Джозефа Чемберлена — это не вопросы для хладнокровного и беспристрастного рассмотрения, и только благодаря благословенному дару предвзятости будущий историк сможет проникнуться чувствами нынешнего поколения и уловить истинную атмосферу неогеоргианской эпохи.

Хроники, составляющие основную часть моих вспомогательных источников, достаточно полны жизни и предвзятости. Очень человечными были многие из тех старых авторов, от блестящего валлийского протожурналиста Джеральда де Барри до достойных лондонцев Грегори и Фабиана. Лучше всех — рифмоплеты; в их работах есть энергия и богатство деталей, которые делают их мне дорогими, и я мог бы пережить потерю «Осады Трои» Лидгейта или нечитабельного дедушки английской поэзии «Беовульфа» с большим спокойствием, чем потерю таких произведений, как описание Осады Руана, написанное Джоном Пейджем.

«Все впопыхах, без рифмы и лада, Ибо времени не было ради».

Мало какие поэмы могут сравниться с этим произведением в живом изображении военных действий пятнадцатого века, где две стороны картины — пышность армии и страдания мирных жителей — противопоставлены с поразительной драматической силой в отрывке, рассказывающем о том, как между английским лагерем и стенами города были разбиты два шатра для делегатов, назначенных враждующими народами для обсуждения условий мира.

«То было зрелище торжественное, Взирать друг на друга обеим сторонам, Видеть их шатры в их убранстве, Людей, что лежали на стенах, И наших людей, что были снаружи, Как густо они стояли и бродили вокруг. Также было утешением видеть Герольдов, что ходили между ними; Короли, герольды и пресвои В гербовых коттах, следующих за ними, Английский зверь, французский цветок, Португальский замок и башня; Другие в коттах разнообразия, Как лорды носят в своей степени. Ярко золотом они были украшены, Прямо как солнце, воистину оно сияло. Это зрелище было и радостью, и весельем; Другие же были полны скорби и боли. Бедных людей выставили вон, И не было у них даже лоскута, Кроме одежды на их спинах, Чтобы укрыться от дождя, я знаю. Погода была для них мучением, Ибо все то время стояли дожди. Там можно было увидеть великую жалость, Ребенок двух или трех лет Ходит вокруг, прося хлеба. Отец и мать оба были мертвы. Под некоторыми стояла вода; Все же лежали они, взывая о пище. И некоторые умерли до смерти, И некоторым перехватило дыхание, Некоторые скрючены в коленях, И некоторые все так же худы, как деревья, И женщины держали в своих руках Мертвых детей в своих объятиях. · · · · Это были зрелища различия, Одно радости, а другое покаяния, Как ад и небо разделены, Одно благополучия, а другое горя».

Вся поэма демонстрирует прерафаэлитскую любовь к деталям в сочетании с поразительным пониманием драматических ценностей, то же самое верно для многих других рифмованных хроник, политических поэм и злободневных баллад. В качестве примера ценности этих поэм для интерпретации средневекового духа я мог бы привести свет, проливаемый на «дни рыцарства» поэмой о «Маршале». В этом прославлении великого графа Пембрука деловитая запись о денежных прибылях, полученных благодаря его доблести на турнирах, сбивает позолоту с «рыцаря-странника» так же полностью, как детали массовой бойни и последующей продажи добычи после модной охоты сбивают позолоту с современного «спортсмена». Учитывая в высшей степени цитируемый характер этих стихов, действительно довольно удивительно, что я так мало использовал их в своих эссе, охватывающих столь широкий круг тем. Также очень жаль, что ими так пренебрегают те, чья работа — преподавать историю. Разумное использование таких материалов, как эти, заставило бы историю ожить, но, к сожалению, существует широко распространенное мнение, что даты — это начало и конец истории, и это заблуждение подпитывается важностью, придаваемой датам на обычных проклятых экзаменах. Тогда как в действительности даты совершенно неважны и не имеют ценности сами по себе, а полезны исключительно как мнемонические приемы для понимания последовательности событий; нет, например, никакого смысла — за исключением, возможно, астрологов — в изолированных фактах, что Черная смерть случилась в 1349 году, а Крестьянское восстание — в 1381 году, но очень большое значение имеет тот факт, что одно событие произошло через поколение после другого. Однако обсуждение правильных и неправильных методов преподавания истории — слишком большая тема, чтобы втискивать ее в конец этих беглых заметок, которые задумывались как введение к последующим эссе, поэтому, если кто-то из читателей последовал необычному курсу, начав с введения, я прощаюсь с ними на этом месте и желаю им приятного путешествия по этим Средневековым тропам.

CONTENTS

PAGE I. WISE MEN—AND OTHERS 1 II. HIGHWAYS 39 III. CORONATIONS 66 IV. DEATH AND DOCTORS 89 V. THOSE IN AUTHORITY 125 VI. IVORY AND APES AND PEACOCKS 159

ИЛЛЮСТРАЦИИ

PAGE ‘... sat for its portrait to Matthew Paris’ Frontispiece ‘A young novice of the priory’ 10 Robert Berewold in the pillory 15 ... sware ‘gret othes’ and took himself by the hair 21 ‘... caused to sytte down and in large wyse to gape’ 24 ‘... thrust a leaden bodkin into the head of that image’ 29 ‘Diabolus ligatus’ 38 ‘A wonderful sight’ 44 ‘An impromptu entertainment by three minstrels’ 48 Pilgrims 53 ‘St. Piran’ 59 ... crossed to England’ 64 ‘Henry’s badge’ 69 A ‘herauld’ 70 ‘The young Edward III.’ 76 Crowns ancient and modern 78 ‘Dymoke of Scrivelsby’ 82 ‘The tiger and the mirror’ 87 ‘... got his arms round a branch’ 94 ‘The broken bough fell on the head of a man standing down below’ 95 ‘... cast her into a cauldron’ 102 ‘... called secretly at the chamber dore’ 110 ‘... gyrd abowte his bodye in iij places with towells and gyrdylls’ 113 ‘... led through the middle of the city’ 123 ‘... failed to identify the geese’ 132 ‘... ducking him in a horse-pond’ 141 ‘... with drawn swords stood in the doorway’ 145 ‘He incontinently fled’ 148 ‘... compellyd them for to devour the same writte’ 154 ‘... thrust him out of the church’ 156 ‘latten “Agnus Dei”’ 162 ‘... playing innumerable pranks’ 166 ‘When a lion looks at you it becomes a leopard’ 170 ‘The unfortunate “fowle” was “hurten so sore”’ 173 ‘... constructed a pantomime dragon on the pattern of the real article’ 179 ‘Hakeney’ 184 ‘... showed him his injuries’ 188 ‘... fully armed with swords and bucklers’ 191

I

МУДРЕЦЫ — И ДРУГИЕ

АЛХИМИКИ

Циклическая тенденция, столь очевидная в природе, не менее заметна и в области знаний. Открытие одной эпохи теряется в следующей, лишь для того, чтобы появиться вновь в более поздние дни, приветствуемое как триумф современной изобретательности или науки. На картах трехвековой давности Нил изображен берущим начало из великих озер, но в атласах, которыми пользовались наши отцы, озера исчезли, и в сердце Африки, как источник Нила, лежит гряда воображаемых гор, похожая на маленькую пушистую гусеницу, чтобы в наши дни вновь быть замененной великими озерами. Драконы, после того как были обычным делом в древние времена, впали в незаслуженное презрение, их само существование отрицалось скептическим поколением, и были спасены и реабилитированы лишь в последние годы учеными, которые, стыдясь признать, что нашли сказочных чудовищ, замаскировали их многосложной номенклатурой «завров». «Путешественнические байки» старого Геродота, высмеянные превосходящими умами лишенной воображения викторианской эпохи, ежедневно получают признание; царь Кедорлаомер и другие достойные мужи, которые после столетий безупречного библейского существования были окончательно развенчаны высшими немецкими критиками, вновь появились на современных табличках из негибнущей глины, нелюбезно выкопанных археологическими исследователями; и, в более приземленных вопросах, самые последние достижения санитарной науки оказались предвосхищены на добрых шестьдесят столетий во дворцах Крита.

Так и с алхимией. Трансмутация низшего в благородное, прежде всего неблагородных металлов в золото, принималась как осуществимая с самых ранних исторических времен до семнадцатого века. Затем распространение книгопечатания позволило столь многим приверженцам науки опубликовать свои идеи и теории, что всякая вера в алхимию была сметена потоком мистического вздора, но теперь наука вернулась на порог знания о трансмутации. Старые алхимики, по-видимому, основывали свои теории на убеждении, что все металлы, да и вообще вся материя, содержат один общий элемент, самой чистой и совершенной формой которого на этой земле было золото. Эта теория была разбита, когда ученые открыли атомную теорию. Было приведено неопровержимое доказательство того, что определенные вещества, такие как золото и серебро, являются элементами и что элементы состоят просто и исключительно из скоплений неделимых атомов, каждый из которых обладает характеристиками своего конкретного элемента. Другими словами, золото есть золото, а серебро есть серебро, и на этом конец. Но теперь неделимые атомы начинают разлетаться на куски перед искусной и безжалостной атакой современных ученых, и не будет удивительным, если мы доживем до того, что «элементы» наших школьных дней будут сведены к комбинациям двух или трех первичных элементов, даже если Первичный Элемент, великая Первопричина, не будет взвешен, измерен и сфотографирован. Если, таким образом, золото и серебро можно расщепить на одни и те же составляющие, вполне возможно было бы рекомбинировать эти составляющие таким образом, чтобы серебро стало золотом, а золото — серебром. Для научного ума обе трансмутации имели бы равную ценность, но для философа, всегда стремящегося к совершенству, и для алчного спекулянта, всегда стремящегося к прибыли, получение золота из неблагородного металла всегда было целью.

Мы, естественно, мало слышим о средневековых алхимиках в юридических записях. Их действия были безобидны и мало способствовали тому, чтобы привести их под юрисдикцию какого-либо суда, за исключением, возможно, суда по делам о банкротстве. Одно из редких исключений из этого правила молчания произошло в 1463 году, когда Эдуард IV предоставил сэру Генри Грею из Коднора в Дербишире полномочия трудиться с помощью хитрости философии для трансмутации металлов, со всем необходимым для этого, за свой собственный счет, при условии, что он ответит перед королем, если от этого будет какая-либо прибыль. Условия гранта вряд ли можно назвать щедрыми. Два года спустя король решил, что у сэра Генри было достаточно времени для экспериментов, и потребовал от него отчета о доходах. Философ, которому, вероятно, было нечего отчитываться, не явился, и его дело откладывалось от сессии к сессии в течение пяти лет. Наконец была назначена дата его явки в суд в середине октября 1470 года, «но до этой даты Господь Король, движимый некоторыми необходимыми и неотложными причинами, совершил путешествие из своего королевства Англии в чужие края, не оставив в том же королевстве ни регента, ни опекуна, почему бароны Казначейства не пришли слушать тяжбы». Читая этот придворный приговор, трудно осознать, что 3 октября король Эдуард, по словам Спида, «бежал от своего войска под Ноттингемом, переправляясь через Уоши в сторону Линна, с большими трудностями, чем подобало принцу, и таким образом, не приняв никаких мер для своего Королевства, на двух голландских хулках и одном английском корабле, лишенный всех необходимых припасов, отплыл в сторону Бургундии, и по пути столкнулся с истерлингами, великими врагами Англии, с трудом избежав их нападения». Более вежливая версия юридического свитка была написана поверх записи, которая, хотя и была полностью стерта, мы можем быть уверены, излагала, как Генрих VI вернул королевство у Эдуарда, «короля де-факто, но не де-юре». Алхимия пера, благодаря которой розовощекая ланкастерская версия поблекла до бесцветного утверждения йоркистов, была более успешной, мы можем вполне поверить, чем когда-либо была алхимия сэра Генри Грея.

Но несмотря на неудачу сэра Генри Грея, король в 1476 году выдал Дэвиду Бопи и Джону Мерчанту лицензию на четыре года практиковать «естественную науку получения золота и серебра из ртути». Алхимия, действительно, явно процветала в пятнадцатом веке. В 1468 году Ричард Картер получил разрешение практиковать это искусство, в то время как при Генрихе VI было выдано несколько таких лицензий. Так, в 1444 году Эдвард Кобб был уполномочен «трансмутировать несовершенные металлы из их собственного вида с помощью искусства Философии и пресуществлять их в золото или серебро»; два года спустя сэр Эдмунд Траффорд и сэр Томас Эштон получили право трансмутировать металлы, а в 1446 году Джон Фосби, Джон Киркеби и Джон Рейни получили королевское разрешение искать философский камень или эликсир жизни и трансмутировать металлы. По-видимому, необходимость королевской лицензии во всех этих случаях основывалась на королевской претензии на все рудники, а следовательно, и на все другие источники драгоценных металлов. Алхимия как возможный источник дохода привлекала алчные взоры по крайней мере еще в 1330 году, когда Томасу Кэри было приказано доставить к королю Эдуарду III Джона ле Руса и мастера Уильяма де Далби, которые, как говорили, умели делать серебро с помощью алхимии, вместе с инструментами и другими вещами, необходимыми для их ремесла. Но об этих ученых и философах больше ничего не слышно, и, хотя я не искал счета на покупку слитков для Монетного двора, можно с уверенностью утверждать, что казна мало выиграла от всей их науки и философии.

Алхимия, как и многие другие отрасли знаний, нашла приют в монастырях, и существует история об аббате в одном из западных графств, который во время Роспуска монастырей спрятал свои книги и рукописи по герметическому искусству в стене, а вернувшись туда, чтобы забрать их, не нашел их, и от горя из-за своей потери лишился рассудка. Томас Эллис, опять же, приор Лиса в Эссексе, получил больше убытков, чем прибыли от занятий этим искусством. Слухи о его мастерстве в манипулировании металлами вызвали подозрение в фальшивомонетничестве, и ему пришлось держать ответ. Его интерес к теории алхимии, которую он почерпнул из чтения книг, был подогрет «беседами с Кроторном, золотых дел мастером с Ломбард-стрит, который сказал, что был священник по имени сэр Джордж, который сделал себя искусным в таких делах». Этот священник, в свою очередь, представил приора некоему Томасу Питеру, лондонскому суконщику, «который сказал, что обладает наукой алхимии так же хорошо, как любой человек в Англии». Приор принял его на веру и пообещал заплатить ему 20 фунтов за уроки искусства, а также дал ему 20 ноблей авансом. Затем мастер Питер дал своему ученику немного серебра и ртути с инструкциями, как с ними обращаться. Эти металлы приор Эллис герметично запечатал в стеклянный сосуд, который затем поместил в глиняный горшок с водой, и держал его горячим в течение десяти недель или более, наняв молодого послушника монастыря, Эдмунда Фрека, двенадцатилетнего мальчика, поддерживать постоянный огонь. Мастер Питер время от времени приходил посмотреть, как продвигаются дела, и, несомненно, докладывал благоприятно, но через некоторое время приор «понял, что это лишь ложное ремесло», разбил стеклянный сосуд, продал серебро за то, что оно могло стоить, и отказался платить своему наставнику оставшиеся 20 марок. Питер, однако, который был более искусен в зарабатывании денег на людях, чем золота из серебра, пригрозил иском о взыскании долга, и так как случилось, что в это время приору предложили 20 марок за аренду ректората, он передал деньги мастеру Питеру. «И с тех пор я никогда не связывался с ним, ни с этим ремеслом, и никогда не буду, если на то будет воля Божья».

«Молодой послушник монастыря».

БЕЛАЯ МАГИЯ

До времен Шерлока Холмса и научного поиска улик способы отслеживания потерянного или украденного имущества были окольными и разнообразными. В последнее время часто призывают на помощь Святого Антония Падуанского. Почему этот добрый Святой взялся за эту отрасль детективной работы, я не знаю; возможно, его перепутали с его тезкой-отшельником, чья свинья вполне могла быть обучена искать потерянные вещи, как менее святые свиньи охотятся за трюфелями, или, возможно, как говорили о человеке, который женился на пяти женах, «это было его хобби». Как бы то ни было, я знал отличные результаты, полученные обещанием свечи или повторением четки в честь Святого Антония; молитва — более популярное подношение, будучи дешевле для просителя и более верной для святого — свечу часто не ставят, когда имущество уже найдено, и известно, что свечи даже сбивались с пути и пылали перед алтарем другого Святого Антония, который, вероятно, был слишком занят в дореформационные времена, присматривая за скотом своих почитателей, чтобы беспокоиться о потерянном имуществе. Человек, следовательно, который хотел получить сверхъестественную помощь в возвращении своих заблудших вещей, был вынужден искать помощи у колдунов и их знакомых, но часто некомпетентных духов. К несчастью для современного исследователя, похоже, не сохранилось никаких непрошеных отзывов, свидетельствующих об эффективности этих магов, и только их неудачи приводили их к неприятной и долгой известности.

Лондон, естественно, был великим центром этих оккультных детективов, и они, по-видимому, пользовались большим спросом. В 1390 году, когда из дома герцога Йоркского были украдены два серебряных блюда, обратились к некоему Джону Беркингу, еврею-отступнику, который совершил определенные заклинания и в результате обвинил одного из слуг герцога, Уильяма Шейдуотера. Точно так же, когда примерно в то же время был украден алый плащ леди Деспенсер, подбитый мехом, Беркинг без колебаний обвинил Роберта Трисдена и Джона Гейта. Его репутация, несомненно, была значительной, но эти два дела оказались катастрофическими; обвиненные стороны добились его ареста, и он был признан виновным в обмане и клевете, простоял у позорного столба час, а затем был изгнан из города.

В этом случае ничего не говорится о средствах гадания, но в двух случаях, произошедших в Лондоне в 1382 году, приводятся подробности. Когда Саймон Гардинер потерял свою чашу-мазер, он нанял немца по имени Генри Пот, чтобы найти ее. Тот сделал тридцать два шарика из белой глины и после соответствующих заклинаний назвал ворами Николаса Фремана и его жену Кристин. Здесь ошибка также привела мага к позорному столбу, и та же участь постигла Роберта Береволда. В этом случае также был украден мазер; его владелицей была Мод из Эй, но ее друг, некий Алан, водонос, который явно был высокого мнения о силе Роберта, призвал его. Роберт взял буханку хлеба, вставил в ее верхнюю часть круглый деревянный колышек и четыре ножа по четырем сторонам, в форме креста; его дальнейшие действия смутно описываются как «магическое искусство» и привели сначала к обвинению Джоан Уолси, а в конечном итоге к появлению Роберта Береволда у позорного столба с буханкой, висящей у него на шее.

Связь между мазерами и магией не очевидна, но в 1501 году, когда Джон Ричардсон, приходской клерк, потерял мазер стоимостью 26 шиллингов, он сразу же обратился за помощью к Николасу Хэнвуду, «приведя с собой нескольких маленьких детей, чтобы они смотрели в зеркало». Запись повреждена, но достаточно разборчива, чтобы показать, что жертва была арестована и заключена в тюрьму мэром и могла лишь призвать к вмешательству Канцелярского суда против своих обвинителей. В этом последнем случае мы явно имеем пример гадания по зеркалу, кристаллу или подобному средству — если я правильно помню, лужа чернил использовалась индейцами в «Лунном камне». Буханка и ножи кажутся мне смутно знакомыми как инструменты гадания, хотя я был бы озадачен, если бы пришлось назвать правильный ритуал, но тридцать два глиняных шарика разместить труднее, если только они не использовались для построения какой-то геомантической фигуры.

Роберт Береволд у позорного столба.

До сих пор мы имели дело с подлинными, хотя и неточными магами, но случай, произошедший в Лондоне в 1382 году, показывает, что самозванцы были даже в этой ученой профессии. Госпожа Элис Триг, потеряв свой парижский платок, заподозрила Элис Бинтем в его краже, и, по-видимому, не без веских причин. Две женщины, кажется, были довольно близки, и Элис Бинтем пошла к сапожнику Уильяму Нортгемптону и сообщила ему некоторые очень личные сведения о другой Элис. Затем Уильям пришел к госпоже Триг и выдал себя за мудреца, которым, возможно, и был, искусного в магии, чем не владел, и раскрыл ей свои знания о ее личных делах. Она, будучи должным образом впечатлена, спросила его, кто украл ее платок, на что он ответил, что кто бы это ни был, это точно не Элис Бинтем, и, безрассудно пустившись в пророчества, сказал своей собеседнице, что она утонет в течение месяца. Мрачная перспектива почти напугала ее до ранней могилы, но в конце концов она дожила до того, чтобы увидеть Уильяма у позорного столба.

Случай, записанный в Линкольншире в шестнадцатом веке, интересен тем, что показывает более чем местную репутацию, которой пользовались некоторые из этих хитрых людей. Церковь в Холбиче была ограблена, и прихожане проконсультировались со своим земляком Джоном Ламкином, человеком, известным тем, что имел «разумное знание в науке грамматики», которой он обучал детей в округе, и, как говорили, обладал не столь разумным знанием таких искусств, как чародейство, колдовство и волшебство. Он по просьбе церковных старост отправился консультироваться с Эдмундом Нэшем, колесником, прославившимся как «эксперт в знании украденных вещей», который жил в «Чичестере», что могло быть либо Чичестером, либо Сайренсестером, так как в одном месте он называется «Чечестер», а в другом «Циркеттер», но в любом случае это было очень далеко. Ламкин взял с собой пару кожаных перчаток, найденных в ризнице после ограбления, и Нэш сделал из них определенные выводы, из-за чего подозрение пало на Джона Партриджа, который жаловался, что потерял друзей и репутацию и был «ввергнут в позор и клевету и лишен доверия». Версия истории Ламкина выставляла Нэша просто частным детективом, идущим по следам без прибегания к магии, а также намекала, что репутация Партриджа — не такая уж большая потеря. Нет оснований верить ни тому, ни другому.

Вероятно, самым популярным методом выяснения местонахождения потерянного имущества и личности вора было использование астрологии. Несколько лет назад, когда я был в одном из тех книжных магазинов, в которых в то время проводил много своего свободного времени и все свои свободные деньги, мне предложили рукописный том, ранее принадлежавший Уильяму Лилли, в котором этот знаменитый, но изворотливый астролог записал несколько десятков расследований, проведенных им для клиентов и в основном касающихся возвращения украденных вещей. Фигуры были аккуратно нарисованы, а интерпретация написана ниже, но, если мне не изменяет память, не было ничего, что показывало бы, в скольких случаях расследования привели к какому-либо практическому результату. Я полагаю, в Бодлианской библиотеке есть два подобных тома, но что стало с этим конкретным экземпляром, я не знаю; было ли это связано с несправедливым налогообложением по бюджету того года или с более постоянными причинами, мои средства не позволили его приобрести, и я оставил его с печалью в компании с весьма желанным Аугсбургским миссалом и изданием Горация Пайна — редким изданием с ошибкой «post est». Я, однако, приобрел «Макрокосм» Фладда, с помощью которого я мог бы сам, если бы время и мое мастерство в движениях вращающихся сфер позволили, открыть филиал небесного Скотленд-Ярда.

«...ругался “великими клятвами” и рвал на себе волосы».

Ранние астрологи, благодаря осторожной расплывчатости своих утверждений, по-видимому, избегали когтей закона, в которые попадали другие маги. Звезды не раскрывают имен, записывая лишь, предвосхищая процедуру Бертильона, измерения и физические особенности воров. Если из этих подробностей вопрошающий делает ложный вывод и обвиняет не того человека, тем хуже для него — звезды и их интерпретаторы не виноваты. Никто не говорил резких слов об астрологах из Лондона, с которыми консультировался Роберт Кук. Кук был возчиком из Кендейла, который приехал на юг в 1528 году с 30 фунтами денег, большая часть которых принадлежала другим людям, в «богете» (сумке), и остановился в доме Джона Баленджера в Сент-Айвсе. В течение дня он открывал свои тюки, покупал, продавал и пил со своими клиентами, позволяя ряду людей совершенно случайно почувствовать вес своего «богета», но не открывая его. Было уже поздно, когда они легли спать у Джона Баленджера, ибо «было десять часов, прежде чем они пошли ужинать, так как каждый человек упаковывал свои товары, прежде чем они ужинали», и когда они поднялись в свои комнаты, дом был, по-видимому, довольно полон, так как Кук делил кровать с Джоном Фостером, суконщиком, и в той же комнате были другие. На следующее утро, когда они клали тюки на своих лошадей, Кук внезапно заметил, что один из его тюков завязан другим узлом, чем тот, который он использовал. После этого он внезапно воскликнул: «Мой тюк неправильно завязан, страстями Господними, с прошлой ночи», и, открыв его, вынул драгоценный «богет» и обнаружил, что он полон камней. Поэтому он ругался «великими клятвами» и рвал на себе волосы, и вообще вел себя буйно, и, наконец, «дал обет, что никогда не будет есть ни рыбы, ни мяса, пока не побывает у Святого Риниона в Шотландии, если сможет услышать о своих товарах». Затем, вместе со своим соседом по кровати с предыдущей ночи, он поехал в Кембридж, «чтобы сделать расчет для упомянутых товаров», но в этом центре обучения «они не смогли найти клерка или другого человека, который взялся бы рассчитать для упомянутых денег». Однако, когда Роберт Кук добрался до Лондона, у него не возникло трудностей с поиском астрологов, которые выразили величайшую уверенность в своей способности «рассчитать» и сказали ему, что «он должен с помощью искусства астрономии, если захочет, получить глаз или руку или другой сустав своего тела, который ограбил его, по своему усмотрению». Это свирепое обещание, можно отметить, означало лишь то, что астроном мог дать описание любых конкретных физических черт, необходимых для идентификации грабителя. В данном конкретном случае описание было таким: светловолосый мужчина с большими глазами, волосы ни кудрявые, ни прямые, и большой нос, среднего роста, красивый, с ярким выражением лица и имеющий один или несколько черных зубов. Этот подробный отчет астроном, с подобающей скромностью, представил на суд других, более ученых и опытных, чем он сам, и они гарантировали его точность. Было обнаружено, что он соответствует внешности Джона Баленджера-младшего, сына хозяина Кука, за исключением того, что у последнего «нет черного зуба во рту, как это видно, если кто-то пожелает поискать», и чтобы доказать это, «упомянутого Джона Баленджера заставили сесть и широко разинуть рот, чтобы это было должным образом видно... и после должного осмотра выяснилось, что у упомянутого Джона все зубы белые и должным образом пропорциональные». Добавляя к этому тот факт, что он «считался хорошим молодым человеком и благовоспитанным, не опороченным ни игрой в кости, ни картами, ни другим бесчинством», и довольно подозрительное обстоятельство, что самый большой камень, найденный в «богете» Кука после предполагаемого ограбления, был куском железняка такого рода, который не встречается в сорока милях от Сент-Айвса, но очень распространен в Кендейле, неудивительно, что магистраты отклонили дело против младшего Джона Баленджера. В конце концов, черный зуб — это как отпечаток пальца — уличающее доказательство, если он есть, но мощный аргумент для оправдания, если его нет, и кто такой мировой судья, чтобы противоречить Юпитеру?

«...заставили сесть и широко разинуть рот».

ЧЕРНАЯ МАГИЯ

Учитывая, какую большую роль магия и сверхъестественное играли в жизни людей в Средние века, любопытно, что в английских судебных записях до Реформации так мало упоминаний об этом. Древние хронисты и историки оживляли многие скучные страницы самыми поразительными историями о грехе и тайне, подтвержденными свидетельствами их собственных глаз или безупречных свидетелей, но цепи юридических доказательств так же бессильны связать этих легендарных колдунов, как были бессильны тройные железные цепи связать знаменитую Ведьму из Беркли. За исключением общих расплывчатых обвинений в колдовстве, выдвигаемых против лоллардов и подобных еретиков, упоминания о магии в записях наших судов случайны и редки.

С началом правления Елизаветы это перестает быть правдой, и с середины шестнадцатого века до конца семнадцатого черная магия привлекала свою полную долю внимания судей и магистратов. Вероятно, можно было бы привести двадцать случаев судебных разбирательств, связанных с этими «нечестивыми практиками» после Реформации на каждый один до этой даты, и хотя это отчасти объясняется тем фактом, что местные записи более поздних периодов сохранились в гораздо большем количестве, чем их предшественники, существует вероятность, что «после этого» в данном случае также означает «вследствие этого». Можно утверждать, что Реформация, упразднив, по сути, веру в чудеса Бога и Его святых, естественную тягу ненаучного человека к сверхъестественному объяснению аномального могла удовлетворить только верой в чудеса Дьявола и его грешников. Как бы то ни было, факт остается фактом: после Реформации ведьмы и колдуны стали такими же обычными, как когда-то были святые монахини и отшельники — чудеса, приписываемые одному классу, примерно так же неудовлетворительны с научной точки зрения, как и чудеса другого. Однако меня интересуют несколько случайных упоминаний более ранней даты.

Вполне уместно, что мой самый ранний пример происходит из земли «Хитрого Мюррелла». Шериф Эссекса в 1169 году сделал заметку о том, что потратил 5 шиллингов 3 пенса на «женщину, обвиненную в колдовстве». Запись кратка и неудовлетворительна, не сообщая ни деталей преступления, ни метода суда, ни результата. Эти два последних пункта мы получаем в другом деле, которое произошло в Норфолке в 1208 году, когда Агнес, жена купца Одо, обвинила некую Галиену в колдовстве, и Галиена успешно очистила себя испытанием раскаленным железом. В течение столетия после этого любые магические преступники, которые могли быть преданы суду, ускользали от моего поиска. Затем в 1308 году начались процессы против тамплиеров, основанные в значительной степени на обвинениях в практике черной магии. В Англии, однако, ничего подобного даже не считалось доказанным против рыцарей, хотя учитывалось не только «то, что сказал моряк», но и то, что клерк думал, что священник сказал, что солдат слышал, как сказал моряк.

«...вонзил свинцовое шило в голову этого изображения».

Довольно примечательно, что 1324 год, в котором состоялся великий ирландский процесс леди Элис Кителер, был датой самого полного и во многих отношениях самого интересного из ранних английских процессов по обвинению в колдовстве. В том году Роберт Маршалл из Лестера, находясь под арестом за множество преступлений, попытался спасти свою собственную шею, став свидетелем обвинения и обвинив своего бывшего хозяина Джона Нотингема и ряд граждан Ковентри в сговоре с целью убийства короля, двух Деспенсеров, а также приора и двух других чиновников Ковентри с помощью магических искусств. История Маршалла сводилась к тому, что обвиняемые граждане пришли к Джону Нотингему как к человеку, искусному в «нигромантии», и договорились с ним о смерти названных лиц, заплатив определенную сумму наличными и дав ему семь фунтов воска. Из воска Нотингем и Маршалл сделали шесть изображений предполагаемых жертв и седьмое — Ричарда де Соу, «corpus vile» (низкого тела), выбранного для экспериментальных целей. Работа велась в тайне в старом заброшенном доме недалеко от Ковентри, и когда изображения были готовы, маг велел своему помощнику вонзить свинцовое шило в голову того изображения, которое представляло Ричарда де Соу, а на следующий день послал его в дом упомянутого Ричарда, которого он нашел в состоянии безумия. Затем мастер Джон вынул шило из головы изображения и вонзил его в сердце, и в течение трех дней Ричард умер. И на этом история Роберта Маршалла приходит к хромому и бессильному завершению. Ни слова объяснения он не дает о том, почему, когда предварительный эксперимент оказался столь успешным, они не продолжили свой зловещий замысел. Несчастный «нигромант» умер в тюрьме до того, как дело было разобрано и доложено присяжными, и дело против граждан было прекращено. Даже если бы суд прошел своим обычным курсом, маловероятно, что мы получили бы что-то большее, чем простой и проясняющий вердикт «невиновен», ибо Роберт Маршалл был лжецом с изобретательным гением. Он обвинил двух человек в том, что они помогали ему в ограблении и убийстве купца из Честера «на Эрл-стрит, Ковентри, возле белого погреба», с обилием «подтверждающих деталей, призванных придать художественное правдоподобие в остальном голому и неубедительному повествованию», которые оказались, как он позже признал, совершенно ложными. Одно или два других диких обвинения также ни к чему не привели, и Роберт был должным образом повешен. Но хотя мы не можем сказать, что процедура, которую он описал, действительно использовалась в этом случае, мы знаем, что она вполне соответствовала ортодоксальным методам магов. Что история была принята в то время, мы можем заключить, так как младший Деспенсер написал в этом году Папе, жалуясь, что ему угрожают магические и тайные сделки. Папа с большим здравым смыслом порекомендовал ему обратиться к Богу всем сердцем и принести доброе покаяние и такое удовлетворение, какое будет ему предписано; добавив, что никаких других средств не требуется.

Пропустив еще столетие, мы находим в 1426 году Уильяма, лорда Ботро, жалующегося, что сэр Ральф Ботро, Уильям Лэнгкелли и другие, «не помня о спасении своих душ и не имея Бога перед глазами», подговорили Джона Алвуда из Троттокшалла, Хью Бауэра из Килмингтона, капеллана, и Джона Ньюпорта, которые, как говорили, практиковали гадание, некромантию и магическое искусство, «ослабить, тонко истощить и уничтожить с помощью упомянутых искусств» тело истца. Были назначены комиссары для расследования этого дела, но любые дальнейшие разбирательства, которые могли иметь место, исчезли или, в лучшем случае, скрыты в каком-то подозрительном углу Государственного архива.

Еще один случай использования магических церемоний со злым умыслом упоминается пятьдесят лет спустя, когда Джон Найт, капеллан, жаловался, что был арестован и заключен в Маршалси за то, что ходил со слугами «лорда Стрэнджа» обыскивать дом Элис, жены Джона Хантли, «которая долгое время использовала и практиковала занятия колдовством и волшебством», в Саутуорке. Они вошли в «дом под названием лазор-лок в Саутуорке на Кен-стрит» (больница, основанная первоначально для прокаженных, но к тому времени использовавшаяся больше как богадельня или лазарет) «и там нашли различных маметок (кукол) для колдовства и заклинаний с другими вещами, закопанными и глубоко спрятанными под землей». Обстоятельства очень похожи на те, что описаны в случае со старухой, изгнанной из богаделен в Рае в 1560 году за использование магических церемоний, включая закапывание кусков сырой говядины, с тем намерением, чтобы по мере того, как говядина разлагалась, так же могли разлагаться тела ее врагов, хотя возможно, что в случае с Элис Хантли предметы были закопаны только для секретности. Двадцать пять лет спустя, в 1502 году, еще более ясный случай использования «маметок» или изображений произошел в Уэльсе. Епископ Сент-Дейвидса, тщетно увещевавший Томаса Уайриотта и Танглост Уильям за жизнь «в прелюбодеянии», заключил женщину Танглост в тюрьму, а затем изгнал ее из епархии. Она отправилась в Бристоль и наняла некую Маргарет Хакетт, «которая практиковалась в колдовстве», чтобы уничтожить епископа. Танглост и Маргарет затем вернулись в дом Уайриотта и в комнате, называемой, весьма неподобающе, Райской палатой, сделали два восковых изображения, а затем, возможно, думая, что епископ потребует большего колдовства, чем обычный смертный, послали за другой женщиной, «которую они считали знающей и имеющей больше мастерства и опыта, чем они», и она сделала третье изображение. Епископ не стал ни на пенни хуже от этого «неподобающего обращения», но приказал арестовать Танглост за ересь; Уайриотт вмешался, добившись ее заключения в тюрьму через сфабрикованный иск о долге, чтобы удержать ее от когтей епископа, и епископу пришлось призвать на помощь Канцелярский суд.

Три случая магии произошли в 1432 году. 7 мая того же года был издан приказ об аресте Томаса Нортфелда, доктора богословия, доминиканского монаха из Вустера, и изъятии всех его книг, трактующих о колдовстве или нечестии, а два дня спустя брат Джон Эшвелл из ордена Крестоносцев, Лондон, Джон Вирли, священник, и Марджери Журдемен, которые были заключены в тюрьму в Виндзоре за колдовство, были освобождены. В этих случаях весьма вероятно, что колдовство заключалось в жуткой и подозрительной приверженности необычным отраслям знаний, в сочетании, возможно, с экспериментами в химии или еретическими наклонностями, одинаково опасными в глазах ортодоксов, но третий случай был явно делом колдовства — по мнению жертвы. Факты довольно просты. У Джона Дюрама из Йорка было поле с прудом, и, каким-то образом навлекая на себя вражду Томаса Мелла, фермера, последний, «различными искусствами ошибочными и против католической веры, а именно колдовством», отвел воду из пруда Джона, к великому ущербу его скота, помимо некоторых других неназванных травм, причиненных его «злым воображением и тонким трудом». Поскольку Мелл находился под покровительством влиятельных людей из-за своих магических способностей, Дюрам не осмелился подать на него в суд в обычном порядке и поэтому искал вмешательства Канцелярского суда, с каким успехом — я не знаю.

Должен признаться, что мои маги до сих пор были довольно заурядными людьми, действовавшими в рамках привычных для своего ремесла методов и не проявлявшими особой оригинальности, но мой последний пример, насколько мне известно, уникален. В рукописи XVIII века, находящейся в моем распоряжении и ранее входившей в коллекцию Филлипса, среди множества выписок из всевозможных записей есть запись, якобы взятая из судебных свитков поместья Хэтфилд в Йоркшире. Согласно ей, на суде, состоявшемся в 1336 году, Роберт из Ротерама подал иск против Джона де Итена за нарушение договора, утверждая, что в определенный день в Торне Джон согласился продать ему за три с половиной пенса «Дьявола, связанного определенными узами» (Diabolum ligatum in quodam ligamine), и Роберт в подтверждение сделки дал ему «задаточный пенс» (quoddam obolum earles), «благодаря чему владение упомянутым Дьяволом перешло к упомянутому Роберту с условием получения упомянутого Дьявола в течение четырех дней». Однако, когда он пришел к Джону, тот отказался передать Дьявола, в связи с чем Роберт потребовал 60 шиллингов в качестве возмещения ущерба. Джон явился в суд и не стал отрицать факт заключения договора, но стюард, постановив, что «подобный иск не может рассматриваться между христианами», «отложил слушание дела до прибытия в Ад» и оштрафовал обе стороны.

Первый вопрос: является ли эта выписка из свитков подлинной? Критика, склонного заподозрить неладное, можно опровергнуть ссылкой на Кэмдена, согласно которому в городе Хэтфилд никогда не водились крысы. Чрезвычайно солидный характер всех остальных выписок в моем томе служит почти гарантией добросовестности переписчика XVIII века, а вероятность того, что он взял ее из оригинала, подкрепляется тем, что в одном месте он ошибочно прочитал «unde» как «vide», а впоследствии исправил ошибку. Но если допустить, что эта запись действительно была в свитках, была ли это подлинная сделка или шутливая выдумка поместного клерка? Я склонен полагать, что она была подлинной. Человек, который выдумал бы такой случай, чтобы заполнить пустое место в свитке, почти наверняка развил бы его дальше, в то время как, с другой стороны, отметив перенос дела в «иное место» (выражаясь парламентским языком), он вряд ли стал бы добавлять, что обе стороны были оштрафованы. Признавая, что иск был действительно подан, мы остаемся в сомнении: был ли Роберт простофилей, над которым Джон решил подшутить, или ответчик действительно верил, что сможет выполнить свой договор? Опять же, что это был за договор? Латынь, хотя и удивительно ясная во многих отношениях, страдает от отсутствия определенного артикля, и трудно с уверенностью сказать, шла ли речь о «Дьяволе» или «черте»; судя по цене, последнее кажется более вероятным, поскольку три с половиной пенса за Князя Тьмы — это абсурдно мало, и я полагаю, что Diabolus ligatus иногда применялось к духу-прорицателю, заключенному с помощью магических искусств в бутылку или кристалл. Как бы то ни было, вряд ли когда-либо прежде или после суду приходилось решать вопрос о праве собственности на дьявола или его приспешников.

«Diabolus ligatus».

II

ДОРОГИ

Так много говорят о современных удобствах для путешествий, что можно было бы подумать, будто до времен Кука (Томаса с билетами, а не полярного Мандевиля) ни один англичанин никогда не выезжал за границу. И все же вряд ли можно сомневаться в том, что в средневековье доля англичан, посетивших чужие земли, была гораздо больше, чем в наши дни. Благодаря военному феодализму едва ли будет преувеличением сказать, что в XIV и XV веках большинство наших сельских джентльменов несли службу во Франции, беря с собой отряды наемных или насильно призванных людей из каждой деревни страны. Для более мирных сословий существовала привлекательность паломничества: духовные преимущества перевешивали опасности и лишения путешествия в Рим, а знаменитая святыня Святого Иакова в Компостеле ежегодно привлекала тысячи людей в Испанию. Еще раньше Крестовые походы влекли благочестивых и воинственных еще дальше, но многие из тех, кто отправлялся на Восток, не возвращались. Во все времена путешествия обычного человека ограничивались побережьем Палестины, и тех, кто проникал еще глубже в таинственный Восток, было немного. Поэтому интересно проследить за Джеффри Лэнгли во время его посольства ко двору татар в 1292 году и обратно в Англию, восстанавливая историю его путешествий по прозаическим отчетам его казначея.

К концу XII века татары, кочевое племя, населявшее район между Кавказом и Евфратом и исповедовавшее несторианское христианство, приобрели некоторую известность в Европе благодаря славе своего хана, знаменитого «пресвитера Иоанна». Однако он был убит в 1203 году грозным Чингисханом, монголом из Туркестана, чьи преемники приняли имя, а спустя поколение или два — и религию покоренных татар. Аргун, король или император татар, принял христианство в 1289 году и в союзе с королями Армении и Грузии нанес тяжелое поражение войскам султана. Позже в том же году его послы прибыли в Европу с поручением проповедовать новый крестовый поход для изгнания сарацин из Палестины. Укрепленные рекомендательными письмами от Папы, они посетили английский двор. Король Эдуард радушно принял их и написал Аргуну, выражая свое восхищение его предполагаемым нападением на султана Вавилона и обещая лично прибыть, как только Папа даст свое согласие на его поход в Святую Землю. Чтобы скрепить союз, он обещал прислать королю несколько кречетов, о которых тот просил. Это письмо было написано в сентябре 1290 года, а в следующем году соколы были должным образом отправлены с сэром Джеффри Лэнгли.

Посольство достигло Трапезунда примерно в середине июня 1292 года и получило жилье для себя и драгоценных кречетов, ожидая охранную грамоту ко двору татар. Местонахождение короля было неизвестно, и Николас де Шартр, оруженосец Джеффри, и Конрад, племянник начальника штаба посла Бускерелла, были отправлены морем в Самсун, а оттуда сначала в Кайсери, а затем в Сивас, где они ждали короля. Наконец все было готово: в Трапезунде была куплена палатка из хлопчатобумажной ткани, алого и серого материала, для посла был приобретен зонтик, а также лошадь для верховой езды и мул, который стоил более чем в три раза дороже лошади. Для первого этапа пути до Тебриза, где они должны были встретиться с королем, было нанято тридцать лошадей, но в Байбурте, куда они прибыли 25 июля, их число было сокращено, и от Байбурта до Заратканы использовалось только четырнадцать лошадей. Помимо подношения даров татарам и другим лицам, включая подарок в виде ткани «леди» Эрзурума, о путешествии до Тебриза — города бань и ледяных напитков, как его называли испанские послы к Тимуру столетие спустя, — сохранилось мало записей.

Посольство покинуло Тебриз, везя с собой леопарда в подарок от татарского короля, и в пятницу, 26 сентября, достигло оживленного торгового города Хой, где Гонсалес де Клавихо по пути в Самарканд в 1406 году увидел жирафа, который показался ему «человеку, никогда не видевшему такого животного, удивительным зрелищем». Воскресную ночь они провели в «Носсее», предположительно Нускаре, а понедельник — в деревне «армян», очевидно, недалеко от озера Ван, так как рыба впервые появляется среди купленных провизий, в дополнение к обычному хлебу, сыру и фруктам. В Аргише на озере Ван были куплены сапоги для трех членов свиты, лошади были подкованы, а запасы пополнены, включая вино, мясо, уток, яйца и соль. После остановки на одну ночь в «Джаккаоне» они достигли Малазгирта, где распустили свой конный эскорт из Аргиша и продолжили путь под новым эскортом через три безымянные сарацинские деревни в Эрзурум, куда прибыли в понедельник, 6 октября. Здесь была сделана двухдневная остановка, чтобы пополнить запасы и постирать одежду. Начал сказываться износ в путешествии; пришлось покупать сапоги для капеллана, клерка Джона, Роберта, Жерара, еще одного Роберта, а также конюхов Уильяма и Мартина, а для Виллекока — шляпу и туфли. В среду вечером, когда они остановились в другой сарацинской деревне, их развлекали местные менестрели, а на следующий день они достигли Байбурта, где у кухонного мужика Джона прохудились сапоги. Здесь им пришлось пополнить запасы, так как следующие две остановки должны были быть «в полях», вдали от жилья.

«Удивительное зрелище».

Наконец, в понедельник, 13 октября, они вернулись в Трапезунд, где отдыхали неделю и закупили много новой обуви, а также такие тяжелые и громоздкие предметы обихода, как кастрюли и сковородки, тарелки, блюда и табуреты, без которых им приходилось обходиться в пути. Сарацинские носильщики, доставившие багаж из Тебриза, получили расчет, татарин, оказавший небольшую услугу, был вознагражден ковром, а свита посла получила жалованье и льняное полотно. Во главе свиты стоял Эндрю Балабан, который в дополнение к жалованью получил алое платье, и Мартин латимер, или переводчик; затем были Виллекок-камергер, клерк Джон, повар Вальтер, кладовщик Мартин Ломбард, а также Майкл и Джонот «из кухни»; сокольники Чизирин, Копин и Тассин, конюхи Жак и Оливер, Майкл де Сурия, Теодорик, Манфред, Жерарден, Роберт и Робекин, и еще один или два человека, о которых мы не знаем ничего, кроме имен. Всего из Трапезунда отплыло около двадцати или тридцати человек, которые после медленного плавания прибыли в Константинополь в воскресенье, 9 ноября.

В Константинополе, который бухгалтер из-за остроумной ошибки в этимологии называет «Constantinus Nobilis», галера простояла неделю, возможно, задержанная встречными ветрами. Были и компенсации за задержку: устрицы, зайцы, кряквы, каштаны, груши и яблоки, должно быть, были желанными деликатесами после лишений и однообразия последних недель, и, возможно, не случайно пришлось вызывать врача к Ричарду. Даже леопард питался изысканно: три цыпленка стали приятным разнообразием после его обычной баранины. Наконец все было готово, одежда постирана, чулки клерка Джона заштопаны, для табарда Ричарда куплена персидская ткань, а зонтик перетянут, что кажется едва ли необходимым, если только его не собирались использовать как зонт от дождя; погода была холодной, поэтому для свиты было куплено восемнадцать комплектов накидок (muffeles), а сэр Джеффри приобрел отороченные мехом вайра, червленые и бело-лисьи мантии с капюшоном из «алкорнина», и в понедельник, 17 ноября, галера отплыла в Италию.

Отранто был достигнут в субботу, 29 ноября, и здесь посол и часть его свиты высадились, а Ричард и Роберт сразу отправились в Бриндизи на лодке. Галера простояла достаточно долго, чтобы пополнить запасы провизии и очистить клетку леопарда, а затем отправилась с остальной частью свиты и более тяжелым багажом в Геную. В воскресенье, так как епископ Отранто любезно одолжил им лошадей, партия посла начала свой путь по суше в Геную, прибыв в Лечче как раз к обеду и импровизированному представлению трех менестрелей. Первые четыре дня декабря были проведены в Бриндизи, откуда они двинулись вверх по восточному побережью через Виллануову и Молу в Барлетту, затем повернули вглубь страны к «Трес Санктос», что, возможно, было Тринитаполи, но примечательно было главным образом обедом из цыплят, голубей и колбас. На следующее утро, в среду, 10 декабря, они обедали в Сан-Лоренцо по пути в Трою, а затем, мимо «Кревако» к «Бонум Альбергум», который, если это не был Беневенто, находился недалеко от этого города. Еще два дня пути через Монте-Саркьо и Ачерру привели их в Неаполь, где они оставались до четверга, 18-го числа. Здесь они снова оказались в краю изобилия и могли пировать фазанами, куропатками, кряквами, зайцами и голубями, искусно приправленными шалфеем и петрушкой, чесноком и шафраном. Были куплены два мула и пегая серая лошадь, а также несколько стаканов и глиняных горшков и кружек, и партия отправилась в Капую, отправив серебряную посуду вперед с Манфредом Ольдебрандом. В Капуе, в пятницу, 19 декабря, скончался сокольник Тассин, о чем очень сожалел его брат-сокольник Ханекин, которому он был должен 11 шиллингов 4 пенса, и были сделаны подношения за упокой его души.