ПУТНИК.
БРОДЯГА
Я разговаривал с камнетесом на дороге между Карриком и Гленом, когда мимо прошел бродяга, идя очень быстро. «Ловкий малый», — говорит камнетес. — «Вершина дороги для него не канава. Посмотри на него — он уже далеко внизу по склону». Он уронил молоток и разразился смехом. «У него ног, как у кошки!» — говорит он.
ИНДЕЙКИ НА ДЕРЕВЬЯХ
Одно из самых жутких зрелищ, что я когда-либо видел в жизни, — индейки, ночующие среди ветвей деревьев у дома над Лохросом. Вы бы подумали, что это птицы, в которых вселились злые духи, так тихо они вели себя в полумраке и так торжественно выглядели.
ГРУППА ЛУДИЛЬЩИКОВ
Группа лудильщиков на большой дороге — муж, жена, дети, осел и телега. Жалкая, опустившаяся компания, несомненно. Муж плетется сзади, неся одного из детей в мешке за спиной. Женщина идет впереди, широко улыбаясь своим толстым, пьяным лицом. «О, да благословит вас Бог, джентльмен», — ноет она с акцентом, который выдает в ней чужака в этих местах. «Дайте нам удачливую руку, джентльмен, и пусть Золотые Двери никогда не будут закрыты перед вами. Пожалейте приличную бедную женщину, дайте медяк, и я буду читать семь «Радуйся, Мария» и семь «Слава Отцу» за вас каждую ночь в течение недели. Дайте нам удачливую руку, джентльмен». Я бросаю ей пенни, не столько из милосердия, сколько чтобы отделаться от нее, и кавалькада движется дальше. За холмом я слышу ее голос, возвышенный в великолепных проклятиях мужу. Такую колоритную речь можно услышать только от крестьян и бродяг, которые соприкасаются с элементарными вещами — чудесами, красотами и жестокостями жизни.
ТИЛИН, БАНГЛАСС И СЛИВ-ЛИГ
Стоит чудесный летний день, теплый, благоухающий и солнечный. Мы только что вернулись с мессы в часовне Каррика и идем по дороге, которая ведет на юг мимо гавани к деревушке Тилин. Вместе с нами по дороге идет множество людей — в основном женщины и девушки, ибо мужчины остались позади, чтобы покурить и обсудить события недели в разных концах прихода. Группы идут по возрасту: старухи со старухами, девушки на выданье с девушками на выданье, девочки помладше со своими сверстницами. Есть здесь и толпа мальчишек — подвижных, как козы, одетых в вельвет или домотканую одежду, — они на ирландском языке обсуждают, чем займутся после обеда. Одни пойдут купаться в гавани, другие отправятся к кроличьей норе у озера Лох-О’Маллиган охотиться на кроликов, третьи останутся в деревне смотреть, как мужчины и парни постарше играют в кегли на расчищенной площадке у большой дороги. Я знакомлюсь с мальчиком с тихими глазами — судя по виду, будущий священник или ученый, — и вскоре уже дружу со всей толпой. Если бы кто-то увидел меня со стороны, я, должно быть, выглядел как Гамельнский крысолов: столько детей идет рядом со мной и у меня по пятам. По моему разговору они понимают, что я интересуюсь ирландским языком — по сути, энтузиаст, — и все они наперебой хотят рассказать мне о фейсе в Тилине, о великолепных призах, которые там предлагались, и о том, как один мальчик из их школы, восьмилетний малыш, выиграл первый приз за лучшее исполнение волшебной сказки на родном языке. Мальчик с тихими глазами спрашивает, не хочу ли я увидеть Бангласс и полюбоваться великолепным видом на Слив-Лиг с вершины утеса. Я говорю ему, что как раз собираюсь туда, и в одно мгновение толпа с криками и подбрасыванием кепок в воздух устремляется вперед — полагаю, они рады перспективе побороться за медные монеты на траве, когда мы доберемся до конца нашего пути. Ведь мальчишки везде мальчишки, что бы там ни ворчали пропагандисты! Да и я сам в юности готов был бороться с призраком под кроватью за полпенни — так говаривала моя бабушка, а она была очень мудрой и наблюдательной женщиной. Мы дошли до деревушки Тилин — чистого, побеленного местечка на холме, построенного «все на одну сторону, как Клогер», — и оттуда сворачиваем направо по своего рода каменистой, поросшей травой тропе, ведущей к утесам. По пути мы проходим мимо множества домов, у каждого из которых греется на солнце группа нарядно одетых крестьян. Подъем поначалу пологий, но по мере продвижения становится круче, и через некоторое время мы начинаем ощущать высоту и отрешенность. Воздух восхитительно теплый, а аромат моря, папоротника и вереска наполняет наши сердца. Со временем мы достигаем мыса Карриган-Хед с его башней Мартелло, возвышающейся более чем на семьсот футов над Атлантикой. К югу расстилаются синие воды залива Донегол, лишь слегка подернутые рябью и поблескивающие в теплых лучах солнца. Вдали смутно виднеются высоты Нефин-Бег и Кро-Патрик в графстве Мейо, а на западе бескрайний океан простирается в пустоту. От Карриган-Хед мы идем по неровной горной тропе и вскоре достигаем Лох-О’Маллиган, уединенного пресноводного озерца, лежащего в тени Слив-Лига. За озером поднимается поросший травой холм. Мы взбираемся на него, младшие мальчики бегут впереди ярдов на пятьдесят, прыгая по короткой траве и камням, словно козы. Добравшись до точки, называемой по-ирландски Amharc Mór, или «Великий вид», мы оказываемся поражены сценой необычайной красоты. Мы стоим на Скрегейтере, самом высоком из утесов Бангласса. В тысяче двадцати четырех футах под нами, в отвесном падении, синие воды Бангласса набегают и отступают — синие, как сапфир, переходящие в изумрудный и белый там, где они разбиваются о полоску поросшей травой скалы, поднимающейся из узкого залива подобно sceilg-draoidheachta, или «рогу волшебства». Прямо напротив нас — Слив-Лиг, чей карн на тысячу футов выше точки, на которой мы стоим. На отвесном скальном склоне, на полпути вверх, видна расщелина, называемая Nead an Iolair, или «Орлиное гнездо». Окраска удивительно богата и разнообразна — черная, серая, фиолетовая, коричневая, красная, зеленая — что, как можно подумать, объясняется сложной стратификацией и пятнами, просачивающимися из мягких руд, глин и мхов, зажатых между слоями. Мы отходим от края утеса и садимся на плоскую каменную плиту, чтобы лучше насладиться видом, а мальчики располагаются в разных позах на короткой траве перед нами и позади. Они беседуют между собой на ирландском, говоря очень быстро и с интонацией, максимально далекой от английской. Особенно заметны утолщенные «л» и вибрирующие «р». Слушая, как эти дети говорят по-ирландски, начинаешь чувствовать, что язык Ниалла Девяти Заложников еще не умер и, более того, не подает никаких признаков умирания.
РОГ.
Можно было бы провести здесь целый день, греясь на вершине утеса или бездельничая на траве, наслаждаясь панорамой гор, моря и неба, раскинувшейся во всем своем великолепии со всех сторон. Но мы обещали вернуться в Каррик к обеду, а большая часть утра уже прошла. «Cad a-chlog é anois?» — спрашиваю я одного из мальчиков. Он смотрит в небо, немного размышляет и отвечает: «Tá sé suas le h-aon anois. Féach an ghrían». (Сейчас уже больше часа. Посмотри на солнце.) В такой отдаленной сельской местности дети удивительно проницательны и хорошо разбираются в науке о природных явлениях. Поднимаясь на холм, я заметил множество странных птиц, и когда я спросил у ребят их названия на ирландском, они ответили, не задумываясь ни на секунду. Мы готовы идти, но перед выходом решаем устроить состязание. Мой друг Р. М. достает из кармана шестипенсовик, кладет его ребром на дерн и вдавливает каблуком так, что его совсем не видно. Затем он отводит мальчиков назад по траве примерно на сто ярдов, давая им фору в зависимости от возраста и размера. Один мальчик, самый младший, в ботинках, и его ставят впереди. По сигналу — падению носового платка — гонка начинается, и в мгновение ока толпа смешивается на траве: голова одного мальчика здесь, пятки другого там, над тем местом, где спрятан шестипенсовик. Свалка длится пять минут и дольше, мальчишки толкаются и пихаются изо всех сил, крича во все горло. Затем мальчик, первым добравшийся до места, выползает из-под кучи барахтающихся тел, пыхтя и отдуваясь, с растрепанными волосами, без пиджака и с шестипенсовиком в руке!
Мы вернулись в Каррик, опоздав к обеду на час и с аппетитом великанов. По дороге обратно мы встретили много людей, все были удивительно хорошо одеты: молодые люди в синей сарже, которую любят моряки, девушки в белом; студент-богослов, приехавший на каникулы из Мейнута, обсуждал пункты последнего Земельного билля мистера Биррелла с группой пожилых людей; крупные, дородные парни с загорелыми лицами в форме, которую я раньше не видел, но которую, как сказал мне местный житель, носят служащие Совета по делам перенаселенных районов; и дети в передниках. Мы заметили одного молодого человека, который сидел на скале над водой без ботинок и мыл ноги, а несколько мальчиков пускали миниатюрные лодочки, сделанные из листьев ириса.
ПАДАЮЩАЯ ЗВЕЗДА
На днях я был на берегу к северу от Лохроса, наблюдая, как люди убирают торф с берегов, где он был нарезан и высушен. Ветер был тихим, а на дороге было оживленное движение — люди с корзинами, лошади с телегами, ослы и дети, погоняющие их. Мимо проходила старуха (судя по виду, почтенная нищенка), и мы разговорились. Мы говорили о разном — о красоте вечера, об обильном урожае торфа, о горестях бедняков и тому подобном, — как вдруг она остановилась и посмотрела в небо. Она схватила меня за руку. «Смотри, смотри, — сказала она, — падающая звезда!» Она перекрестилась. В воздухе остался след серебристого света — светящееся мгновение — а затем темнота. «Это душа поднимается из чистилища», — сказала она.
ВОСКРЕСЕНЬЕ НА ДОРОГЕ МЕЖДУ КАРРИКОМ И ГЛЕНГЕШЕМ
Воскресенье на дороге между Карриком и Гленгешем. Близится закат. Мы проезжаем мимо группы деревенских парней, играющих в кегли посреди дороги — их довольно много, крупные, смуглые ребята всех возрастов от двадцати до тридцати пяти лет. Некоторые развалились на канаве позади, у одного есть флейта. Дальше мы натыкаемся на вереницу мальчиков и девочек, идущих парами, обняв друг друга за талии, как в процессии на воскресенье невесты. Передняя пара несколько не подходит друг другу. Мужчина стар и неловок в походке, но при этом держится по-кавалерски; девушка молода и хорошенькая, в очаровательном белом выстиранном платье и с цветами в волосах. Когда наша машина проезжает мимо, они машут нам руками в знак того, что веселятся не меньше нашего. Мы постепенно поднимаемся к перевалу. Внизу дорога лентой уходит через мили болота к Слив-Лигу. В воздухе разлиты восхитительное тепло и тишина. Дым из труб хижин, насколько хватает глаз, поднимается прямыми серыми линиями, «подпирая небеса Господни». Весь пейзаж залит цветом — коричневым, янтарным и синим, — тающим в бесконечности.
РОАНИ-КУСТ
«Видишь вон тот куст?» — сказал мне однажды старик на дороге возле Лекконнелла, бедной деревушки на полпути между Ардарой и островом Галл. — «Это то, что называют роани-куст. Ну, сейчас он зеленый, но через месяц станет красным, как лисья задница, и ты не узнаешь его из-за ягод, которыми он весь покроется».
АВГУСТОВСКИЙ ВЕЧЕР
Августовский вечер, восход луны. Табун пони на дороге. Я слышал их ржание полчаса назад, когда спускался по долине, а теперь вижу их — рыжая, оборванная кавалькада и облако пыли у них под копытами. В табуне около четырнадцати пони, их гонят трое молодых парней с длинными кнутами. Проходя мимо, они желают мне доброго дня. Один из них оборачивается и кричит мне вслед: «Не найдется ли у вас спичек, хозяин?» Это крепкий парень с красным лицом и копной черных волос, падающих на глаза. Я шарю в кармане, достаю коробок и делюсь с ним тем, что есть. Он благодарит меня, и я иду дальше. Воздух влажный и ароматный, клочья тумана лежат вдоль канав и в низинах под холмами. Только что взошедшая луна касается их, придавая им чудесный вид и цвет.
ВОЗЛЕ ИНВЕРА
Желтый день в пору жатвы. Юная девушка с вышивкой на коленях греется на солнце под свесом отцовской соломенной крыши. Я внезапно натыкаюсь на нее за поворотом дороги. Она застигнута врасплох (почти так же, как и я)... подтягивает ноги, поправляет одежду, полуулыбается, а затем опускает голову, краснея со всей стыдливостью смущенной женственности. Я прохожу мимо.
ВСЕ ТОНКИЕ, ТАЙНЫЕ ВЕЩИ
Все тонкие, тайные вещи — запах пчел, сумерки на воде, присутствие женщины, гудение липы в полном цвету, стебель папоротника, разрезанный так, чтобы показать «орла» внутри — все говорят со мной как с близким другом. Я знаю и чувствую их все.
СУМАСШЕДШИЙ
Сегодня между Ардарой и Нарином я прошел мимо старика, согнувшегося в канаве, с подбородком на коленях, который смотрел на меня двумя красными глазами, горевшими в голове, как свечи.
«Кто это такой?» — спросил я у камнетеса, работавшего чуть дальше по дороге.
«О, не обращай на него внимания, — говорит он, — он сумасшедший. Это уже шестой. Сегодня ночью полнолуние, а он всегда сходит с ума в полнолуние. Он не кашлял на тебя? Господи, иногда послушаешь его, так кажется, что он испускает последний вздох!»
ЛАГУНА
Под Крокуной; на высоте тысячи футов. Бесконечное красное болото. Скопление лачуг на плоскогорье; одни стоят так, другие этак, сбиваясь вместе, кажется, ради компании в этой мерзости запустения. Группа маленьких детей играет на расчищенной зеленой площадке между наделами. (В Донеголе маленьких детей видишь повсюду.) При нашем приближении они разбегаются, как дикие кошки, громко крича и болтая по-ирландски на бегу. Стог торфа, покрытый зимним сеном; привязанная коза; стая гусей; пучки окрашенной шерсти — красной, зеленой и индиго — разложены на камнях для просушки; стук ткацкого станка из ближайшего к нам дома; собака, пасущая овец вдали.
ВОЗЛЕ ЛЕТТЕРКЕННИ
Пастушья собака со стаей гусей (самое необычное поручение, я уверен) остановилась у моста по пути на рынок. Владелец сидит на корточках под парапетом, покуривая — человек с темным лицом, в шляпе с опущенными полями, с медленным взглядом и широким, подвижным ртом, типичный донеголец. Я приветствую его и иду дальше.
ДЕРЕВУШКА ИЗ ДОМОВ.
ШАН МАК АНАНТИ
Вверх по Гленгешу. Холмы перевала мрачно смыкаются по обе стороны от меня. Коричневая дорога поднимается между ними извилистыми петлями и поворотами к небу впереди. В воздухе пахнет болотным миртом и вереском, слышен шум бегущей воды. Тишина пугающая. Я иду тихо и неспешно, почти ни о чем не думая, как вдруг возле дернового укрытия, почти скрытого из виду в зарослях фуксии, натыкаюсь на маленького мальчика лет трех. Не думаю, что он старше, такой он крошечный. Он выбегает передо мной, немного испугавшись моего приближения, — такой причудливый персонаж, каких я еще не видел. Я окликаю его, и он останавливается, натягивая на лицо шляпу, которую носит — а она достаточно велика, чтобы быть отцовской, — и застенчиво смеясь мне из-под ее края. Замечаю, что его руки мокрые, чернично-красного цвета и в траве — как будто он «ощупывал» пескарей в ручье, бегущем вдоль дороги. На нем пара домотканых свитеров, очень толстых, окрашенных в грубый цвет индиго, рубашка и жилет, а ноги голые и мокрые до колен. Я спрашиваю его по-английски, «откуда он», «кто его отец», «кто его мать», «где он живет». Он не отвечает, только натягивает шляпу глубже на голову и смеется в нее. Тогда я задаю ему вопрос по-ирландски... Слова едва успели слететь с моих уст, как он подпрыгнул в воздух. Я почувствовал, будто что-то ударило меня по лицу — что-то мягкое и удушающее, как мешок с перьями, — и на мгновение ослеп. Когда я снова посмотрел, кого я увидел, как не Шана Мак Ананти, моего друга-лепрекона из Скрабо в Дауне, бегущего передо мной в вихре пыли, казалось — в белом, ослепляющем облаке, — делающего козлы в воздухе, танцующего и прыгающего самым нелепым образом.
«Так это ты, Шан?» — сказал я, когда перевел дыхание. Я ничуть не испугался, только сбилось дыхание.
«Ага, — говорит он. — Я тебя сначала не узнал. Английский для меня чужой». Затем с причудливой гримасой: «Что ты здесь делаешь?»
«А что ты сам здесь делаешь, Шан? — говорю я. — Я думал, Скрабо — твоя игровая площадка».
«Ты прав, сынок, — говорит он. — Старый форт — моя площадка, но дым — дым из труб мельниц — иногда прогоняет меня, и я прихожу сюда проветриться. И, во всяком случае, не забывай, что я король фей Леат-Хуинн», — говорит он.
«Так и есть, — говорю я. — Совсем забыл. А ты часто бываешь в Донеголе?» — спросил я.
«Время от времени, — говорит он. — Я обхожу все городские земли по очереди от Уиснеха до Малина, — говорит он, — и у меня уходит год и день на этот круг. Я видел тебя в Скрабо в июне прошлого года, — говорит он, — но ты меня не видел».
«Когда это было, Шан?» — спрашиваю я, размышляя.
«В ночь на двадцать третье, — говорит он. — Ни одного огня не горело, насколько я мог видеть; а я мог видеть от Дивиса до Рогов Бойрхе, и оттуда до Ваннина».
РАЗЛОМ МЕЖДУ ХОЛМАМИ.
Тень легла на его странное маленькое лицо. «Ах, — говорит он, — времена изменились. Я был стариком, когда Сетанта получил свое имя героя, — и посмотри на меня теперь, — говорит он, — мое время давно прошло. Никто меня не знает, кроме тебя. Никто не может со мной поговорить; а в Скрабо еще хуже, чем здесь. Там все пришлые, — говорит он, — все странные, суровые люди, с длинными челюстями и молчаливые, и нет у них сердца для старых обычаев. Никогда не зажигается Огонь Иоанна, никогда не танцуют танцы, никогда не произносится благословение, никогда не...»
Он замолчал, и я повернулся, чтобы ответить... но Шана и след простыл! На мили вокруг ничего не видно — ничего живого — только сорока, идущая по дороге, да струйка синего дыма из хижины далеко внизу в долине.
БЕДНАЯ ХИЖИНА
Бедная хижина, построенная из рыхлого камня; ни раствора, ни побелки; соломенная крыша коричневая и гниющая. Навоз сочится из двери свинарника на севере и лежит влажными кучами вокруг камней мостовой. Шиповник, отягощенный июньскими розами, растет над южным фронтоном; редкий розовый цвет наполняет воздух ароматом.
ЛЬНЯНОЙ КАМЕНЬ
Возле почти каждого дома в Донеголе — по крайней мере, в его северо-западных частях — находится Cloch Lín, или «Льняной камень». Это огромное гранитное колесо весом в полтонны или более, вращающееся на конце деревянного вала, который сам поворачивается горизонтально на железном штыре, прочно закрепленном в земле. Его назначение — «разбивать» лен после того, как он был вымочен и высушен. На длинном плече вала закреплена оснастка для лошади, обеспечивающей движущую силу — почти так же, как в конном приводе или машине для размешивания глины, использовавшейся в старые времена кирпичниками. Лен расстилают полосами под колесом, которое неоднократно проходит по нему, разрушая волокно. Трепальная мельница, конечно, более быстрый способ выполнения этой работы, но донегольцы консервативны и придерживаются старого метода, который, должно быть, так же стар, как и само выращивание льна в этой стране.
ПОСЛЕ ЗАКАТА
На днях я проходил через лес Ардара сразу после заката. В воздухе стоял восхитительный запах влажной лиственницы и папоротника. Дорога была темной — по сути, не более чем тень в темноте; но полоска серебристого света мерцала с западной стороны над горами и лежала на краю леса, и тысячи звезд дрожали в ветвях, наполняя их странностью и красотой. Приближаясь к деревне, я встретил старуху — я узнал, что она старая, по ее голосу, — которая сказала мне: «Разве не прекрасный вечер?» «Прекрасный», — сказал я. «И посмотри, — сказала она, — на все звезды, развешанные на деревьях!» Дальше я наткнулся на группу женщин и девушек, смеющихся и разговаривающих друг с другом в полумраке. Я уже вышел из леса и почти дошел до деревни, и света было достаточно, чтобы увидеть, что они несут воду — кто с одним ведром, кто с двумя — из родника, мимо которого я проходил по пути вверх. Это, я полагаю, обычай в Ардаре. Взрослые девушки деревни выходят каждый вечер после наступления темноты, если погода хорошая. Они встречаются у колодца, проводят полчаса или около того, болтая и разговаривая, а затем снова неспешно возвращаются домой группами через темноту, неся свои ведра, как я видел их в этот конкретный вечер. Когда я добрался до деревни, окна были почти все освещены. Белые и бело-серые дома выглядели странно и неземно в темноте. Двери были открыты, и кое-где можно было увидеть темную фигуру, вышедшую подышать воздухом. Над крышами сияли звезды, и созвездия вращались на своих путях — Хвост Пса, Дракон, Плуг, Линейка и Три Прыжка Портного; и хотя луны не было, можно было видеть, как дым из труб тонкими зелеными линиями поднимается в небо. Аромат торфа тяжело висел в воздухе. Не было ни звука — только невнятный ропот голосов, похожий на ветер в осинах, и слабое пение скрипки из дома в дальнем конце улицы. Даже собаки были тихи. Я прошел через Даймонд, вниз по длинной главной улице рядом с берегом и, подобно Красному Ханрахану из рассказов, вошел в «те кельтские сумерки, в которых небо и земля так смешиваются, что каждое, кажется, приняло на себя некоторую тень красоты другого».
ТЕМНОТА И ПРИЛИВ
«Который час?» Моим собеседником был старик, которого я встретил на днях на тропинке, спускающейся от задней части Лохроса к пескам залива Лохрос-Бег, недалеко от того места, где раньше был старый рыбоход. Я посмотрел на часы и сказал ему, что двадцать пять минут восьмого. «О, — сказал он, — неужели так много? Значит, скоро придут темнота и прилив».
ЭРРИГАЛ
Холм Эрригал поднимается к небу, словно волна. На его карне развевается знамя белого облака. Его склоны темные. Они круто уходят вниз. Местами они испещрены пятнами рыхлого камня, отбеленного до нежно-фиолетового цвета дождем. Ни травинки, ни листа папоротника не растет на этих участках. Они совершенно голые. Лох-Накунг, холодная гладь воды, мерцает внизу, белая, как щит, и зеленая по краям от осоки. Часовня Данлеви с ее круглой башней — черным силуэтом в сумерках — и стены Отравленной долины за ней.
БОЛЬНАЯ НОГА
«Это предусмотрительно, — сказал мне на днях бродяга, — отложить что-нибудь на случай больной ноги».
АШЕРАНКАЛЛИ
Рев, словно от разбивающихся морских волн. Мы приближаемся к открытой Атлантике, но хотя ее соль горька на наших губах, вид заслоняют песчаные дюны. Затем, когда мы огибаем поворот дороги, водопад Ашеранкалли внезапно открывается перед нами, низвергаясь через расщелину в склоне горы — кажется, почти на дорогу. Мы стоим под ним. Мы смотрим, как коричневая масса воды падает с вершины расщелины и танцует в пене на скалах в сотне футов внизу. Рев оглушительный. Можно кричать во весь голос, но тебя не услышат. Воздух переливается радугой от брызг, которые сияют на солнце и освежающе оседают на наших щеках. Мы опираемся на парапет моста, глядя и слушая.
ЛОХ-НАКУНГ — ВОСХОД ЛУНЫ.
ОРАНЖЕВЫЕ ПОДТЯЖКИ
Сегодня в Лохросе я встретил старика — лохматого старика в рубашке и брюках, несущего воду из родника возле Креста, а за ним бежала стая собак, щелкая зубами у его пяток. «Кажется, вы не пользуетесь популярностью у собак?» — говорю я, смеясь. «О, пусть щелкают, — говорит он. — Это не на меня они щелкают, а на мои оранжевые подтяжки!»
ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ГОЛОС
Человеческий голос — какое это чудо и тайна! «Вся сила, — говорил Уитмен, — заключена в великом вокализме». Сегодня на обочине дороги возле Магери я разговаривал с человеком. Это был бедный, оборванный парень с худым, небритым подбородком и дикими глазами, а у его ног в грязи играла пара босоногих детей. Он ответил мне голосом, который взволновал меня — глубоким, грудным, резонирующим; голосом, который, будь он образованным человеком, мог бы принести ему славу, скажем, политика, проповедника или актера. И голоса, подобные его, отнюдь не редкость вдоль западного побережья Ирландии. Люди обращаются к вам на дороге в той откровенной, человечной, товарищеской манере ирландцев, глубокими легкими и звенящими гортанями, которые возвращают нас во времена, когда люди были гигантами, а физическая мощь была скорее правилом, чем исключением. В таких голосах можно представить, как фении разговаривали друг с другом: Финн, зовущий Сгеолана, и Ойсин, распевающий божественные фрагменты песен, которые он видел во сне в перерывах между войнами и охотой. Вернет ли когда-нибудь Ирландия героические качества — сложение личности, голос, жест — или, как выразился Уитмен: «Гибкость, величественные лица, ясные глаза», — которые были присущи ей до сравнительно недавнего времени, а местами не совсем исчезли и по сей день? Я верю, что вернет.
ЛОХ-АЛУИНН
Серое озеро, взбитое в пену ветром с северо-запада, беспокойно плещется среди тростника, окаймляющего его берега. Повсюду валуны — эрратические валуны ледникового периода — отбеленные добела дождем. В их трещинах растет кротал, дикая мята, пурпурные орхидеи и царственный папоротник осмунда. Полоска возделанной земли за ними — в основном зеленая кукуруза и картофель. Вдали Слив-а-Туи, синяя призрачная громада, пересеченная и перекрещенная полосами тумана, гоняющимися друг за другом в быстрой последовательности. Радуга, обрамляющая все это.
ОТКРЫТАЯ ДОРОГА
Открытая дорога, небо над ней и холмы вдали. Холмы вдали, те синие, предельные холмы; облака, похожие на холмы; тайна, извлеченная из них, и вот, море, простирающееся в бесконечность — белопенное, серое, непостижимое — с миражом, танцующим на самом его краю!
(1) Книга Лейнстера.
(2) Он получал пенсию по старости.
(3) Кухулин, Гончая Ольстера, современник Конхобара Мак Нессы, который был — согласно преданию — рожден в ту же ночь, что и Христос.
(4) На самом деле, «поход за водой» там — притча во языце: «Много девушек встретили своего суженого во время похода за водой!»
Примечание транскрибатора:
В оригинальный текст были внесены следующие изменения. Первый отрывок представляет текст в том виде, в каком он был напечатан в оригинале, второй — исправленный текст.
Страница 7: «Слова творца о» «Слова творца из»
Страница 12: языческий право наших предков. языческий обряд наших предков.
Страница 26: хорошо, но ходить лучше. Это ове хорошо, но ходить лучше. Это поверх
Страница 40: быть Отцу, за вас каждую ночь в течение недели. Дай нам быть Отцу, за вас каждую ночь в течение недели. Дай нам
Mearing Stones, by Joseph Campbell—A Project Gutenberg eBook