«Человек в железной маске (эссе)»

THE MAN IN THE IRON MASK [An Essay]

By

Alexandre Dumas, Pere

From the set of Eight Volumes of “Celebrated Crimes”

1910

CONTENTS

ЧЕЛОВЕК В ЖЕЛЕЗНОЙ МАСКЕ [Эссе]

ЧЕЛОВЕК В ЖЕЛЕЗНОЙ МАСКЕ [Эссе]

(This is the essay entitled The Man in the Iron Mask, not the novel

“The Man in the Iron Mask” [The Novel] Dumas #28[nmaskxxx.xxx]2759])

Почти сто лет эта любопытная загадка занимает воображение писателей-беллетристов и драматургов, а также испытывает терпение историков. Нет темы более неясной и неуловимой, и нет темы, которая была бы более притягательна для широкой публики. Это легенда, ключ к смыслу которой никто не может найти, и все же в нее верят все. Мы невольно испытываем жалость при мысли об этом долгом заточении, окруженном столь необычайными мерами предосторожности, и когда мы размышляем о тайне, окутывавшей узника, эта жалость не только усиливается, но нас охватывает своего рода ужас. Вполне вероятно, что если бы имя героя этого мрачного повествования было известно в то время, то сейчас о нем уже забыли бы. Дать ему имя — значит сразу низвести его в разряд тех заурядных преступников, которые быстро исчерпывают наш интерес и наши слезы. Но это существо, отрезанное от мира, не оставившее после себя никаких следов, чье исчезновение, по-видимому, не создало никакой пустоты, — этот узник, выделяющийся среди других узников беспримерным характером своего наказания, тюрьмой внутри тюрьмы, словно стен обычной камеры было недостаточно, стал для нас олицетворением всей суммы человеческих страданий и мук, когда-либо причиненных несправедливой тиранией.

Кем был Человек в маске? Был ли он похищен и брошен в это безмолвное уединение из роскоши двора, из дипломатических интриг, с эшафота предателя или из гущи сражения? Что он оставил позади? Любовь, славу или трон? О чем он сожалел, когда надежда угасла? Изливал ли он проклятия на своих мучителей и хулил ли небеса, или же со вздохом предавался терпению?

Удары судьбы воспринимаются по-разному в зависимости от характера тех, на кого они обрушиваются; и каждый из нас, кто в воображении проходит по подземным ходам, ведущим к камерам Пиньероля и Эксиля, и заточает себя на островах Сент-Маргерит и в Бастилии — последовательных сценах этой долгой агонии, — наделит узника обликом, созданным собственной фантазией, и горем, соразмерным собственной способности страдать. Как мы жаждем проникнуть в мысли, почувствовать биение сердца и увидеть слезы, струящиеся за этим механическим фасадом, этой бесстрастной маской! Наше воображение сильно возбуждается немотой этой участи, выпавшей на долю того, чьи слова никогда не достигали внешнего мира, чьи мысли невозможно было прочесть по скрытым чертам лица; изоляцией в сорок лет, обеспеченной двойными преградами из камня и железа, и оно облекает объект своего созерцания в величественный блеск, связывает тайну, окутывавшую его существование, с могущественными интересами и упорно продолжает считать узника жертвой, принесенной ради сохранения некой династической тайны, затрагивающей мир во всем мире и устойчивость трона.

И когда мы спокойно размышляем обо всем этом деле, чувствуем ли мы, что наше первое, импульсивно принятое мнение было ошибочным? Считаем ли мы свою веру поэтической иллюзией? Я так не думаю; напротив, мне кажется, что наш здравый смысл одобряет полет нашей фантазии. Ибо что может быть естественнее убеждения, что тайна имени, возраста и внешности узника, которая так упорно хранилась долгие годы ценой стольких забот, имела жизненно важное значение для правительства? Никакая обычная человеческая страсть, такая как гнев, ненависть или месть, не обладает столь упорным и длительным характером; мы чувствуем, что принятые меры не были выражением любви к жестокости, ибо даже если предположить, что Людовик XIV был самым жестоким из государей, разве не выбрал бы он один из тысячи доступных ему методов пыток, прежде чем изобретать новый и странный? Более того, почему он добровольно взвалил на себя обязательство окружать узника столь бесчисленными предосторожностями и столь бессонной бдительностью? Неужели он не боялся, что, несмотря на все это, стены, за которыми он скрывал страшную тайну, однажды пропустят свет? Не было ли это источником непрекращающейся тревоги на протяжении всего его правления? И все же он берег жизнь узника, которого было так трудно скрыть и чье разоблачение было бы столь опасным. Было бы так легко похоронить тайну в безвестной могиле, и все же такой приказ никогда не отдавался. Было ли это выражением ненависти, гнева или какой-либо другой страсти? Конечно, нет; вывод, к которому мы должны прийти в отношении поведения короля, заключается в том, что все меры, принятые им против узника, были продиктованы чисто политическими мотивами; что его совесть, позволяя ему делать все необходимое для охраны тайны, не позволяла ему сделать следующий шаг — положить конец дням несчастного человека, который, по всей вероятности, не был виновен ни в каком преступлении.

Придворные редко бывают угодливы по отношению к врагам своего господина, поэтому мы можем рассматривать уважение и внимание, проявленные к Человеку в маске губернатором Сен-Маром и министром Лувуа, как свидетельство не только его высокого положения, но и его невиновности.

Что касается меня, то я не претендую на эрудицию книжного червя и не могу читать историю Человека в железной маске, не чувствуя, как закипает кровь от гнусного злоупотребления властью — чудовищного преступления, жертвой которого он стал.

Несколько лет назад г-н Фурнье и я, сочтя эту тему подходящей для постановки на сцене, взялись прочитать перед тем, как драматизировать ее, все различные версии этого дела, которые были опубликованы к тому времени. С тех пор как наша пьеса была с успехом поставлена в «Одеоне», появились еще две версии: одна — в форме письма, адресованного Историческому институту г-ном Бильяром, который поддерживал выводы Сулави, на повествовании которого была основана наша пьеса; другая — работа библиофила Жакоба, который следовал новой системе исследования и чья книга продемонстрировала результаты глубоких изысканий и обширного чтения. Однако это не заставило меня изменить свое мнение. Даже если бы она была опубликована до того, как я написал свою драму, я все равно придерживался бы идеи, которую я счел наиболее вероятным решением проблемы в 1831 году, не только потому, что она была бесспорно наиболее драматичной, но и потому, что она подкреплена теми моральными предположениями, которые имеют такой вес для нас, когда мы рассматриваем темный и сомнительный вопрос, подобный тому, что перед нами. Возможно, возразят, что драматические писатели в своей любви к чудесному и патетическому пренебрегают логикой и стремятся к эффекту, преследуя цель получить аплодисменты публики, а не одобрение ученых. Но на это можно ответить, что ученые, со своей стороны, жертвуют очень многим ради любви к датам, более или менее точным; ради желания прояснить какой-то момент, который до сих пор считался неясным и который их объяснения не всегда проясняют; ради искушения продемонстрировать свое мастерство в искусном манипулировании фактами и цифрами, собранными из дюжины заплесневелых томов в одно последовательное целое.

Наш интерес к этому странному случаю заточения проистекает не только из его полноты и продолжительности, но и из нашей неуверенности в мотивах, по которым оно было назначено. Там, где одной эрудиции недостаточно; где книжный червь за книжным червем, презирая догадки своих предшественников, выступает с новой теорией, основанной на каком-то забытом документе, который он выследил, только для того, чтобы в свою очередь оказаться вытесненным в забвение каким-нибудь последователем, мы должны обратиться за руководством к иному свету, нежели свет учености; особенно если при строгом расследовании мы обнаружим, что ни одно ученое решение не опирается на прочный фундамент фактов.

В вопросе, который перед нами стоит и который, как мы уже сказали, является двойным, требующим ответа не только на то, кем был Человек в железной маске, но и почему его безжалостно подвергали этой пытке до самой смерти, нам для обуздания фантазии требуется математическое доказательство, а не философская индукция.

Хотя я не захожу так далеко, чтобы с уверенностью утверждать, что аббат Сулави раз и навсегда приподнял завесу, скрывавшую истину, я все же убежден, что никакая другая система исследования не превосходит его, и что ни одно другое предложенное решение не имеет в свою пользу столько предположений. Я пришел к этому твердому убеждению не из-за большого и продолжительного успеха нашей драмы, а из-за легкости, с которой все мнения, противоположные мнению аббата, могут быть уничтожены путем противопоставления их друг другу.

Поскольку качества, способствующие успеху, совершенно различны в романе и в драме, я мог бы легко основать роман на вымышленных любовных отношениях Бекингема и королевы или на предполагаемом тайном браке между ней и кардиналом Мазарини, призвав на помощь работу Сен-Мийеля, которую библиофил, как он заявляет, никогда не читал, хотя она, безусловно, не является ни редкой, ни труднодоступной. Я мог бы также просто расширить свою драму, вернув персонажам их подлинные имена и относительное положение, которые требования сцены иногда заставляли меня изменять, и, позволяя им исполнять те же роли, заставить их действовать в большем соответствии с историческими фактами. Никакая басня, как бы она ни была натянута, никакая группировка персонажей, как бы она ни была невероятна, не может, однако, уничтожить интерес, который вызывают бесчисленные сочинения о Железной маске, хотя ни одно из них не совпадает в деталях, и хотя каждый автор и каждый свидетель заявляет, что обладает полным знанием. Ни одна работа, какой бы посредственной, какой бы никчемной она ни была, появившаяся на эту тему, никогда не терпела неудачи, даже, например, странная мешанина шевалье де Муи, своего рода литературного хвастуна, который был на жалованье у Вольтера и чья работа была опубликована анонимно в 1746 году Пьером де Хондтом из Гааги. Она разделена на шесть коротких частей и носит название «Le Masque de Fer, ou les Aventures admirables du Pere et du Fils». Абсурдный роман Реньо-Варена и по крайней мере столь же абсурдный роман мадам Генар встретили такой же благоприятный прием. Пиша для театра, автор должен выбрать один взгляд на драматическую ситуацию, исключая все остальные, и, следуя этой центральной идее, вынужден неумолимыми законами логики отбросить все, что мешает ее развитию. Книга, напротив, пишется для того, чтобы ее обсуждали; она доводит до сведения читателя все доказательства, представленные на процессе, который еще не пришел к окончательному выводу и который в рассматриваемом нами случае никогда к нему не придет, если только, что крайне маловероятно, какой-нибудь счастливый случай не приведет к новому открытию.

Первое упоминание об узнике можно найти в «Memoires secrets pour servir a l’Histoire de Perse» в одном томе in-12, анонимного автора, опубликованном «Compagnie des Libraires Associes d’Amsterdam» в 1745 году.

«Не имея иной цели, — говорит автор (стр. 20, 2-е изд.), — кроме как рассказать о фактах, которые не известны, или о которых никто не писал, или о которых невозможно молчать, мы сразу же переходим к факту, который до сих пор почти не был замечен, касающемуся принца Джафера (Людовика де Бурбона, графа де Вермандуа, сына Людовика XIV и мадемуазель де Лавальер), которого посетил Али-Момажу (герцог Орлеанский, регент) в крепости Исфахан (Бастилия), где он был заключен в течение нескольких лет. Этот визит, вероятно, не имел иной цели, кроме как убедиться, что этот принц действительно жив, поскольку он считался умершим от чумы более тридцати лет, и его похороны были отпразднованы в присутствии целой армии».

«У Ша-Абаса (Людовика XIV) был законный сын, Сефи-Мирза (Людовик, дофин Франции), и внебрачный сын, Джафер. Эти два принца, столь несхожие по характеру, как и по рождению, всегда были соперниками и всегда враждовали друг с другом. Однажды Джафер настолько забылся, что ударил Сефи-Мирзу. Ша-Абас, услышав об оскорблении, нанесенном наследнику престола, собрал своих самых доверенных советников и изложил им поведение виновного — поведение, которое, согласно законам страны, каралось смертью, с чем они все согласились. Один из советников, однако, сочувствуя больше других горю Ша-Абаса, предложил отправить Джафера в армию, которая тогда находилась на границах Фейдруна (Фландрии), и объявить о его смерти от чумы через несколько дней после прибытия. Затем, пока вся армия праздновала его похороны, его должны были ночью, в строжайшей тайне, увезти в крепость на острове Ормуз (Сент-Маргерит) и там заточить пожизненно».

«Этот курс был принят и осуществлен верными и осмотрительными агентами. Принц, о преждевременной смерти которого скорбела армия, будучи перевезен по малолюдным дорогам на остров Ормуз, был помещен под стражу коменданта острова, который получил приказ заранее не позволять никому, кто бы то ни было, видеть узника. Единственный слуга, который был посвящен в тайну, был убит эскортом в пути, а его лицо настолько изуродовано ударами кинжала, что его невозможно было опознать».

«Комендант обращался со своим узником с глубочайшим уважением; он сам прислуживал ему во время еды, принимая блюда от поваров у дверей апартаментов, никто из которых никогда не видел лица Джафера. Однажды принцу пришло в голову выцарапать свое имя на обороте тарелки своим ножом. Один из слуг, в чьи руки попала тарелка, побежал с ней сразу к коменданту, надеясь, что тот будет доволен и вознаградит принесшего; но несчастный сильно ошибся, ибо с ним тут же расправились, чтобы его знание столь важной тайны могло быть похоронено вместе с ним самим».

«Джафер оставался несколько лет в замке Ормуз, а затем был перевезен в крепость Исфахан; комендант Ормуза получил губернаторство Исфахана в награду за верную службу».

«В Исфахане, как и в Ормузе, всякий раз, когда было необходимо из-за болезни или по другой причине позволить кому-либо приблизиться к принцу, он всегда был в маске; и несколько заслуживающих доверия лиц утверждали, что часто видели узника в маске и замечали, что он использовал фамильярное "ты", обращаясь к губернатору, в то время как последний выказывал своему подопечному величайшее уважение. Поскольку Джафер пережил Ша-Абаса и Сефи-Мирзу на много лет, можно спросить, почему он никогда не был освобожден; но следует помнить, что невозможно было вернуть принцу его ранг и достоинства, чья гробница фактически существовала и о чьем погребении были не только живые свидетели, но и документальные доказательства, подлинность которых было бы бесполезно отрицать, настолько твердой была вера, сохранившаяся до наших дней, что Джафер умер от чумы в лагере, когда находился с армией на границах Фландрии. Али-Момажу умер вскоре после визита, который он нанес Джаферу».

Эта версия истории, которая является первоисточником всех споров на эту тему, поначалу была в целом принята как истинная. При критическом рассмотрении она очень хорошо вписывалась в определенные события, которые происходили в правление Людовика XIV.

Граф де Вермандуа действительно покинул двор и отправился в лагерь очень скоро после своего появления там, ибо он был изгнан королем из своего присутствия некоторое время назад за то, что в компании нескольких молодых дворян предавался самым предосудительным излишествам.

«Король, — говорит мадемуазель де Монпансье [«Memoires de Mademoiselle de Montpensier», том XLIII, стр. 474, из «Memoires Relatifs d’Histoire de France», вторая серия, опубликованная Петито], — не был удовлетворен его поведением и отказался его видеть. Юный принц причинил своей матери много горя, но его так хорошо отчитали, что верили, будто он наконец взялся за ум». Он оставался при дворе всего четыре дня, прибыл в лагерь под Куртре в начале ноября 1683 года, заболел вечером 12-го и умер 19-го числа того же месяца от злокачественной лихорадки. Мадемуазель де Монпансье говорит, что граф де Вермандуа «заболел от пьянства».

Существуют, конечно, возражения всех видов против этой теории.

Ибо если бы в течение четырех дней, пока граф был при дворе, он ударил дофина, все услышали бы об этом чудовищном преступлении, и все же нигде об этом не говорится, кроме как в «Memoires de Perse». Что делает историю об ударе еще более невероятной, так это разница в возрасте между двумя принцами. Дофин, у которого уже был сын, герцог Бургундский, старше года, родился 1 ноября 1661 года и был, следовательно, на шесть лет старше графа де Вермандуа. Но самый полный ответ на эту сказку можно найти в письме, написанном Барбезье Сен-Мару 13 августа 1691 года:—

«Когда у вас будет какая-либо информация, которую нужно прислать мне относительно узника, который находится под вашей опекой в течение двадцати лет, я настоятельно предписываю вам принимать те же меры предосторожности, что и при написании писем г-ну де Лувуа».

Граф де Вермандуа, официальная регистрация смерти которого датируется 1685 годом, не мог быть узником в течение двадцати лет в 1691 году.

Через шесть лет после того, как Человек в маске был таким образом предан любопытству публики, «Siecle de Louis XIV» (2 тома in-8, Берлин, 1751) был опубликован Вольтером под псевдонимом г-на де Франшвиля. Все обратились к этой работе, которую долго ждали, за подробностями, касающимися таинственного узника, о котором все говорили.

Вольтер решился наконец говорить об узнике более открыто, чем кто-либо до сих пор, и рассматривать как исторический факт «событие, долгое время игнорируемое всеми историками» (том II, стр. 11, 1-е издание, гл. XXV). Он назначил приблизительную дату начала этого заточения — «через несколько месяцев после смерти кардинала Мазарини» (1661); он дал описание узника, который, по его словам, был «молод и смугл; его фигура была выше среднего роста и хорошо сложена; черты лица были необычайно красивы, а осанка благородна. Когда он говорил, его голос вызывал интерес; он никогда не жаловался на свою судьбу и не давал никаких намеков на свой ранг». Не была забыта и маска: «Часть, закрывавшая подбородок, была снабжена стальными пружинами, которые позволяли узнику есть, не открывая лица». И, наконец, он зафиксировал дату смерти безымянного узника, который, по его словам, «был похоронен в 1704 году, ночью, в приходской церкви Сен-Поль».

Повествование Вольтера совпадало с рассказом, приведенным в «Memoires de Perse», за исключением опускания инцидента, который, согласно «Memoires», привел в первую очередь к заключению Джафера. «Узник, — говорит Вольтер, — был отправлен на острова Сент-Маргерит, а затем в Бастилию под присмотром доверенного чиновника; он носил маску в пути, и его эскорт имел приказ застрелить его, если он ее снимет. Маркиз де Лувуа посетил его, пока он был на островах, и, разговаривая с ним, все время стоял в почтительной позе. Узник был переведен в Бастилию в 1690 году, где он был размещен так комфортно, как только можно было устроить в этом здании; ему поставляли все, что он просил, особенно тончайшее белье и самые дорогие кружева, в обоих из которых у него был безупречный вкус; у него была гитара, чтобы играть, его стол был превосходным, и губернатор редко сидел в его присутствии».

Вольтер добавил несколько дальнейших подробностей, которые были даны ему г-ном де Бернавилем, преемником г-на де Сен-Мара, и старым врачом Бастилии, который посещал узника всякий раз, когда его здоровье требовало врача, но который никогда не видел его лица, хотя «часто видел его язык и тело». Он также утверждал, что г-н де Шамийяр был последним министром, который был посвящен в тайну, и что когда его зять, маршал де ла Фейяд, умолял его на коленях, когда де Шамийяр был на смертном одре, сказать ему имя Человека в железной маске, министр ответил, что он связан торжественной клятвой никогда не раскрывать тайну, так как это государственное дело. Ко всем этим подробностям, которые маршал признает верными, Вольтер добавляет примечательное примечание: «Что увеличивает наше удивление, так это то, что когда неизвестный узник был отправлен на острова Сент-Маргерит, ни одна значительная фигура не исчезла с европейской сцены».

История о графе де Вермандуа и ударе была расценена как абсурдная и романтическая выдумка, которая даже не пытается удержаться в рамках возможного, бароном К. (согласно П. Маршану, бароном Крунигеном) в письме, включенном в «Bibliotheque raisonnee des Ouvrages des Savants de l’Europe» за июнь 1745 года. Обсуждение возобновилось несколько позже, однако, и несколько голландских ученых считались ответственными за новую теорию, основанную на истории; основы оказались несколько шаткими, однако — качество, которое она разделяет, должны мы сказать, со всеми другими теориями, которые когда-либо выдвигались.

Согласно этой новой теории, узник в маске был молодым иностранным дворянином, камердинером Анны Австрийской и настоящим отцом Людовика XIV. Этот анекдот впервые появляется в томе in-12, напечатанном Пьером Марто в Кельне в 1692 году, который носит название «Любовные похождения Анны Австрийской, супруги Людовика XIII, с г-ном le C. D. R., настоящим отцом Людовика XIV, короля Франции; представляющее собой подробный отчет о мерах, принятых для того, чтобы дать наследника престолу Франции, влияниях, действовавших для достижения этого, и развязке комедии».

Этот пасквиль выдержал пять изданий, датированных последовательно 1692, 1693, 1696, 1722 и 1738 годами. В заглавии издания 1696 года слова «Кардинал де Ришелье» вставлены вместо инициалов «C. D. R.», но то, что это лишь опечатка, поймет каждый, кто прочитает работу. Некоторые думали, что три буквы означают графа де Ривьера, другие — графа де Рошфора, чьи «Memoires», составленные Сандра де Куртилем, содержат эти инициалы. Автор книги был оранжистским писателем на жалованье у Вильгельма III, и ее целью было, по его словам, «приоткрыть великую тайну беззакония, которая скрывала истинное происхождение Людовика XIV». Он продолжает замечать, что «знание об этом мошенничестве, хотя и сравнительно редкое за пределами Франции, было широко распространено в ее границах. Известная холодность Людовика XIII; необычайное рождение Людовика-Дьедонне, названного так потому, что он родился на двадцать третий год бездетного брака, и несколько других примечательных обстоятельств, связанных с рождением, — все ясно указывает на отца, отличного от принца, который с большой наглостью выдается его сторонниками за такового. Знаменитые баррикады Парижа и организованный бунт, возглавляемый выдающимися людьми против Людовика XIV при его восшествии на престол, провозгласили во всеуслышание незаконнорожденность короля, так что это разнеслось по всей стране; и поскольку обвинение имело под собой основания, едва ли кто-либо сомневался в его истинности».

Ниже мы приводим краткое изложение повествования, сюжет которого построен довольно искусно:—

«Кардинал Ришелье, глядя с удовлетворенной гордостью на любовь Гастона, герцога Орлеанского, брата короля, к своей племяннице Паризиатис (мадам де Комбале), задумал план объединения молодой пары браком. Гастон, приняв предложение как оскорбление, ударил кардинала. Отец Жозеф затем попытался получить согласие кардинала и его племянницы на попытку лишить Гастона трона, который бездетный брак Людовика XIII, казалось, обеспечивал ему. Молодой человек, C. D. R. из книги, был введен в комнату Анны Австрийской, которая, будучи женой лишь по имени, долгое время была вдовой на самом деле. Она защищалась слабо, и, увидев кардинала на следующий день, сказала ему: «Ну что ж, вы добились своего злого желания; но берегитесь, господин кардинал, чтобы я могла найти наверху милосердие и доброту, в которых вы пытались многими благочестивыми софизмами убедить меня, что они меня ждут. Берегите мою душу, я поручаю ее вам, ибо я уступила!» Королева, предавшись любви на некоторое время, радостная новость о том, что она скоро станет матерью, начала распространяться по королевству. Таким образом родился Людовик XIV, предполагаемый сын Людовика XIII. Если эта часть сказки будет благосклонно принята, говорит памфлетист, то скоро последует продолжение, в котором будет рассказана печальная судьба C. D. R., который был вынужден дорого заплатить за свое недолгое удовольствие».

Хотя первая часть имела большой успех, обещанное продолжение так и не появилось. Следует признать, что такая история, хотя она никогда не убедила ни одного человека в незаконнорожденности Людовика XIV, была отличным прологом к рассказу о несчастной доле Человека в железной маске и усилила интерес и любопытство, с которыми рассматривалась эта своеобразная историческая тайна. Но взгляды голландских ученых, изложенные таким образом, встретили мало доверия и вскоре были забыты в новом решении.

Третьим историком, писавшим об узнике островов Сент-Маргерит, был Лагранж-Шансель. Ему было всего двадцать девять лет, когда, возбужденный ненавистью Фрерона к Вольтеру, он адресовал письмо из своего загородного дома Антонья в Перигоре в «Annee Litteraire» (том III, стр. 188), разрушая теорию, выдвинутую в «Siecle de Louis XIV», и приводя факты, которые он собрал, будучи сам заключенным в том же месте, что и неизвестный узник, двадцать лет спустя.

«Мое заключение на островах Сент-Маргерит, — говорит Лагранж-Шансель, — открыло мне многое, что более прилежный историк, чем г-н де Вольтер, взял бы на себя труд выяснить; ибо в то время, когда меня привезли на острова, заключение Человека в железной маске уже не считалось государственной тайной. Это необычайное событие, которое г-н де Вольтер относит к 1662 году, через несколько месяцев после смерти кардинала Мазарини, произошло не раньше 1669 года, через восемь лет после смерти Его Высокопреосвященства. Г-н де Ла Мот-Герин, комендант островов в мое время, уверял меня, что узником был герцог де Бофор, который, как сообщалось, был убит при осаде Кандии, но чье тело так и не было найдено, как все повествования об этом событии единогласно утверждают. Он также сказал мне, что г-н де Сен-Мар, который сменил Пиньероль на посту губернатора островов, проявлял большое внимание к узнику, что он прислуживал ему за столом, что сервиз был серебряным, и что одежда, поставляемая узнику, была такой дорогой, как он желал; что когда он был болен и нуждался во враче или хирурге, он был обязан под страхом смерти носить свою маску в их присутствии, но что когда он был один, ему разрешалось выдергивать волосы из бороды стальными пинцетами, которые содержались в чистоте и блеске. Я видел пару таких, которые действительно использовались для этой цели, у г-на де Формануара, племянника Сен-Мара и лейтенанта Вольной роты, набранной для охраны заключенных. Несколько человек сказали мне, что когда Сен-Мар, который был поставлен над Бастилией, проводил туда своего подопечного, последний был слышен за своей железной маской: «Имеет ли король замыслы на мою жизнь?» На что Сен-Мар ответил: «Нет, мой принц; ваша жизнь в безопасности: вы должны только позволить себя вести».

«Я также узнал от человека по имени Дюбуассон, кассира известного Самюэля Бернара, который, будучи заключенным несколько лет в Бастилии, был переведен на острова Сент-Маргерит, где он был заточен вместе с некоторыми другими в комнате прямо над той, которую занимал неизвестный узник. Он сказал мне, что они могли общаться с ним через дымоход, но на вопрос, почему он упорно не раскрывает свое имя и причину своего заключения, он ответил, что такое признание было бы фатальным не только для него, но и для тех, кому он его сделал».

«Было ли это так или нет, сегодня имя и ранг этой политической жертвы — тайны, сохранение которых больше не является необходимым для государства; и я подумал, что рассказать публике то, что я знаю, прервало бы длинную цепь обстоятельств, которую каждый ковал по своей прихоти, подстрекаемый к этому автором, чей дар рассказывать самые невозможные события таким образом, чтобы они казались правдивыми, принес всем его сочинениям такой успех — даже его «Vie de Charles XII»».

Эта теория, согласно Жакобу, более вероятна, чем любая другая.

«Начиная с 1664 года, — говорит он, — герцог де Бофор своей непокорностью и легкомыслием поставил под угрозу успех нескольких морских экспедиций. В октябре 1666 года Людовик XIV сделал ему замечание с большим тактом, умоляя его попытаться стать все более способным на службе своему королю, развивая таланты, которыми он был наделен, и избавляясь от недостатков, которые портили его поведение. «Я не сомневаюсь, — заключает он, — что вы будете тем более благодарны мне за этот знак моего благоволения к вам, когда поразмыслите, как мало королей когда-либо проявляли свою добрую волю подобным образом» («Oeuvres de Louis XIV», том V, стр. 388). Известно, что несколько бедствий в королевском флоте были вызваны герцогом де Бофором. Г-н Эжен Сю в своей «Histoire de la Marine», которая полна новой и любопытной информации, нарисовал очень хорошую картину положения «roi des halles», «короля рынков», по отношению к Кольберу и Людовику XIV. Кольбер хотел направлять все маневры флота из своего кабинета, в то время как им командовал морской гроссмейстер капризным образом, которого можно было ожидать от его фракционного характера и любви к хвастовству (Эжен Сю, том I, «Pieces Justificatives»). В 1669 году Людовик XIV отправил герцога де Бофора на помощь Кандии, которую осаждали турки. Через семь часов после прибытия Бофор был убит в вылазке. Герцог де Навай, который делил с ним командование французской эскадрой, просто сообщил о его смерти следующее: «Он встретил отряд турок, которые теснили наши войска: встав во главе последних, он сражался доблестно, но в конце концов его солдаты покинули его, и мы не смогли узнать его судьбу» [«Memoires du Duc de Navailles», книга IV, стр. 243].

Весть о его смерти быстро распространилась по Франции и Италии; в Париже, Риме и Венеции были проведены пышные поминальные службы и произнесены надгробные речи. Тем не менее, многие верили, что он однажды появится снова, так как его тело так и не было найдено.

Ги Патен упоминает об этом убеждении, которое он не разделял, в двух своих письмах:—

«Было сделано несколько ставок, что г-н де Бофор не умер! «O utinam»!» (Ги Патен, 26 сентября 1669 года).

«Говорят, что г-ну де Вивонну была предоставлена по комиссии должность вице-адмирала Франции на двадцать лет; но есть много тех, кто верит, что герцог де Бофор не умер, а заключен на каком-то турецком острове. Верьте в это, кто хочет, я — нет; он действительно мертв, и последнее, чего бы я желал, — это быть таким же мертвым, как он» (Ibid., 14 января 1670 года).

Ниже приведены возражения против этой теории:

«В нескольких повествованиях, написанных очевидцами осады Кандии, — говорит Жакоб, — рассказывается, что турки, по своему обычаю, разграбили тело и отрезали голову герцогу де Бофору на поле битвы, и что последняя была впоследствии выставлена в Константинополе; и это может объяснить некоторые детали, приведенные Сандра де Куртилем в его «Memoires du Marquis de Montbrun» и его «Memoires d’Artagnan», ибо можно легко представить, что обнаженное, обезглавленное тело могло избежать опознания. Г-н Эжен Сю в своей «Histoire de la Marine» (том II, гл. 6) принял этот взгляд, который совпадает с отчетами, оставленными Филибером де Жарри и маркизом де Вилем, рукописи писем и «Memoires» которых находятся в Bibliotheque du Roi.

«В первом томе «Histoire de la Detention des Philosophes et des Gens de Lettres a la Bastille, etc.» мы находим следующий отрывок:—

«Не останавливаясь на трудности и опасности похищения, которое османский ятаган мог в любой день во время этой памятной осады сделать ненужным, мы ограничимся тем, что заявим с уверенностью, что переписка Сен-Мара с 1669 по 1680 год не дает нам оснований предполагать, что губернатор Пиньероля имел в своем ведении какого-либо крупного государственного узника в течение этого периода времени, за исключением Фуке и Лозена».

Хотя мы не питаем слепой веры в выводы, к которым пришел ученый критик, мы все же добавили бы к соображениям, на которые он опирается, еще одно, а именно: крайне маловероятно, чтобы Людовик XIV когда-либо счел необходимым принимать столь суровые меры против герцога де Бофора. Трусливый и самоуверенный, каким он был, он никогда не действовал против королевской власти таким образом, чтобы вынудить короля нанести ему удар в тайне; и трудно поверить, что Людовик XIV, мирно восседающий на своем троне, со всеми врагами своего несовершеннолетия под ногами, отомстил бы герцогу как старому фрондеру.

Критик обращает наше внимание на еще один факт, также неблагоприятный для рассматриваемой теории. Человек в железной маске любил тонкое белье и богатые кружева, он был сдержан в характере и обладал крайней утонченностью, и ничто из этого не подходит к портретам «roi des halles», которые нарисовали современные историки.

Что касается анаграммы имени Марчиали (имя, под которым была зарегистрирована смерть узника), «hic amiral», как доказательства, мы не можем думать, что тюремщики Пиньероля развлекались, загадывая загадки, чтобы упражнять острый интеллект своих современников; и, более того, та же анаграмма в равной степени подошла бы графу де Вермандуа, который был сделан адмиралом, когда ему было всего двадцать два месяца. Аббат Папон, в своих странствиях по Провансу, посетил тюрьму, в которой был заключен Железная маска, и так говорит:—

«Именно на острова Сент-Маргерит был перевезен знаменитый узник в железной маске, чье имя так и не было обнаружено, в конце прошлого века; очень немногим из тех, кто был приставлен к его службе, было позволено разговаривать с ним. Однажды, когда г-н де Сен-Мар разговаривал с ним, стоя за дверью, в своего рода коридоре, чтобы иметь возможность видеть издалека всех, кто приближался, сын одного из друзей губернатора, услышав голоса, подошел; Сен-Мар быстро закрыл дверь комнаты и, бросившись навстречу молодому человеку, спросил его с видом большой тревоги, не подслушал ли он что-нибудь из того, что было сказано. Убедившись, что он ничего не слышал, губернатор отправил молодого человека прочь в тот же день и написал отцу, что приключение могло дорого стоить сыну, и что он отправил его обратно домой, чтобы предотвратить любую дальнейшую неосторожность».

«Мне было любопытно посетить комнату, в которой был заключен несчастный человек, 2 февраля 1778 года. Она освещается одним окном на север, выходящим на море, примерно в пятнадцати футах над террасой, где взад и вперед ходили часовые. Это окно было пробито через очень толстую стену, а амбразура забаррикадирована тремя железными прутьями, тем самым отделяя узника от часовых на расстояние более двух саженей. Я нашел офицера Вольной роты в крепости, которому было под восемьдесят лет; он рассказал мне, что его отец, который принадлежал к той же роте, часто рассказывал ему, как монах видел что-то белое, плавающее на воде под окном узника. Будучи выловленным и доставленным г-ну де Сен-Мару, это оказалась рубашка из очень тонкого материала, свободно сложенная вместе и покрытая письменами от края до края. Г-н де Сен-Мар развернул ее и прочитал несколько слов, затем, повернувшись к монаху, который принес ее, он спросил его в смущенном виде, не был ли он ведом любопытством прочитать что-либо из написанного. Монах неоднократно протестовал, что не прочитал ни строчки, но, тем не менее, он был найден мертвым в постели два дня спустя. Этот инцидент рассказывался так часто моему информатору его отцом и капелланом форта того времени, что он считал его бесспорно истинным. Следующий факт также кажется мне столь же хорошо установленным свидетельством многих свидетелей. Я собрал все доказательства, которые мог на месте, а также в монастыре Лерин, где сохраняется предание».

«Поскольку для узника требовалась женщина-служанка, женщина из деревни Монжен предложила себя на это место, будучи под впечатлением, что она сможет таким образом составить состояние своих детей; но когда ей сказали, что она не только никогда больше не увидит своих детей, но и будет отрезана от остального мира, она отказалась быть запертой с узником, которому стоило так дорого служить. Я могу упомянуть здесь, что на двух внешних углах стены форта, которая выходила на море, были поставлены два часовых с приказом стрелять по любой лодке, которая приближалась на определенное расстояние».

«Личный слуга узника умер на островах Сент-Маргерит. Брат офицера, которого я упомянул выше, был частично в доверии у г-на де Сен-Мара, и он часто рассказывал, как его вызвали в тюрьму однажды в полночь и приказали убрать труп, и что он нес его на своих плечах к месту погребения, чувствуя уверенность, что это умер узник; но это был только его слуга, и именно тогда была предпринята попытка заменить его женщиной-служанкой».

Аббат Папон приводит некоторые любопытные подробности, доселе неизвестные публике, но поскольку он не упоминает имен, его повествование нельзя считать доказательством. Вольтер никогда не отвечал Лагранж-Шанселю, который умер в том же году, когда было опубликовано его письмо. Фрерон, желая отомстить за язвительный портрет, который Вольтер нарисовал его в «Ecossaise», призвал на помощь более грозного противника, чем Лагранж-Шансель. Сент-Фуа выдвинул на первый план совершенно новую теорию, основанную на отрывке из Юма в статье в «Annee Litteraire» (1768, том IV), в которой он утверждал, что Человек в железной маске был герцогом Монмутом, внебрачным сыном Карла II, который был признан виновным в государственной измене и обезглавлен в Лондоне 15 июля 1685 года.

Вот что говорит английский историк:

«В Лондоне было широко распространено мнение, что жизнь герцога Монмута была спасена, так как один из его сторонников, который имел поразительное сходство с герцогом, согласился умереть вместо него, в то время как настоящий преступник был тайно увезен во Францию, чтобы там подвергнуться пожизненному заключению».

Великая привязанность, которую англичане питали к герцогу Монмуту, и его собственное убеждение, что народу нужен только лидер, чтобы побудить его сбросить иго Якова II, побудили его предпринять предприятие, которое, возможно, могло бы увенчаться успехом, если бы оно было выполнено с благоразумием. Он высадился в Лайме, в Дорсете, всего со ста двадцатью людьми; шесть тысяч вскоре собрались под его знаменем; несколько городов заявили о своей поддержке; он провозгласил себя королем, утверждая, что родился в законном браке и что у него есть доказательства тайного брака Карла II и Люси Уолтерс, его матери. Он встретил роялистов на поле битвы, и победа, казалось, была на его стороне, когда как раз в решающий момент у него закончились боеприпасы. Лорд Грей, который командовал кавалерией, совершил трусливое отступление, несчастный Монмут был взят в плен, доставлен в Лондон и обезглавлен.

Подробности, опубликованные в «Siecle de Louis XIV» относительно внешности узника в маске, могли быть приняты за описание Монмута, который обладал большой физической красотой. Сент-Фуа собрал все крупицы доказательств в пользу своего решения тайны, используя даже следующий отрывок из анонимного романа под названием «Любовные похождения Карла II и Якова II, королей Англии»:—

«В ночь предполагаемой казни герцога Монмута король в сопровождении трех человек пришел в Тауэр и вызвал герцога к себе. На его голову был наброшен своего рода свободный капюшон, и его посадили в карету, в которую также сели король и его сопровождающие, и увезли».

Сент-Фуа также ссылался на предполагаемый визит Сондерса, духовника Якова II, к герцогине Портсмутской после смерти этого монарха, когда герцогиня воспользовалась случаем, чтобы сказать, что она никогда не сможет простить королю Якову за то, что он согласился на казнь Монмута, несмотря на клятву, которую он дал на священных элементах на смертном одре Карла II, что он никогда не отнимет жизнь у своего родного брата, даже в случае восстания. На это священник ответил быстро: «Король сдержал свою клятву».

Юм также записывает эту торжественную клятву, но мы не можем сказать, что все историки согласны в этом пункте. «The Universal History» Гатри и Грея и «Histoire d’Angleterre» Рапена, Туара и де Барро не упоминают ее.

«Далее, — писал Сент-Фуа, — английский хирург по имени Нелатон, который часто посещал кафе «Прокоп», очень любимое литераторами, часто рассказывал, что в то время, когда он был старшим учеником хирурга, жившего недалеко от ворот Сент-Антуан, его однажды отвезли в Бастилию, чтобы пустить кровь узнику. Его проводил в комнату этого узника сам губернатор, и он нашел пациента страдающим от сильной головной боли. Он говорил с английским акцентом, был одет в расшитый золотом халат черного и оранжевого цвета, а его лицо было закрыто салфеткой, завязанной узлом за головой».

Эта история не выдерживает критики: было бы трудно сделать маску из салфетки; в Бастилии был свой собственный штатный хирург, а также врач и аптекарь; никто не мог получить доступ к узнику без письменного приказа министра, даже причастие могло быть введено только с прямого разрешения лейтенанта полиции.

Эта теория поначалу не встретила возражений и, казалось, собиралась вытеснить все остальные, возможно, благодаря воинственному и беспокойному характеру ее автора, который плохо переносил критику и которого никто не хотел злить, так как его шпага была даже более грозной, чем его перо.

Было известно, что когда Сен-Мар путешествовал со своим узником в Бастилию, они останавливались по пути в Пальто, в Шампани, поместье, принадлежащем губернатору. Фрерон поэтому обратился к внучатому племяннику Сен-Мара, который унаследовал это поместье, спрашивая, может ли он дать ему какую-либо информацию об этом визите. Следующий ответ появился в «Annee Litteraire» (июнь 1768 года):—

«Поскольку из письма г-на де Сент-Фуа, из которого вы цитируете, следует, что Человек в железной маске все еще упражняет фантазию ваших журналистов, я готов рассказать вам все, что я знаю об узнике. Он был известен на островах Сент-Маргерит и в Бастилии как «Ла Тур». Губернатор и все другие чиновники выказывали ему большое уважение и поставляли ему все, что он просил, что могло быть предоставлено узнику. Он часто совершал прогулки во дворе тюрьмы, но никогда без маски. Только когда появился «Siecle» г-на де Вольтера, я узнал, что маска была железной и снабжена пружинами; может быть, это обстоятельство было упущено из виду, но он никогда не носил ее, кроме как во время прогулок или когда ему приходилось появляться перед незнакомцем».

«Г-н де Бленвилье, пехотный офицер, который был знаком с г-ном де Сен-Маром как в Пиньероле, так и в Сент-Маргерите, часто говорил мне, что судьба «Ла Тура» сильно возбуждала его любопытство, и что он однажды одолжил одежду и оружие солдата, чья очередь была стоять часовым на террасе под окном узника в Сент-Маргерите, и взял на себя эту обязанность; что он видел узника отчетливо, без маски; что его лицо было белым, что он был высокого роста и хорошо сложен, за исключением того, что его лодыжки были слишком толстыми, и что его волосы были белыми, хотя он казался еще в расцвете сил. Он провел всю ночь, о которой идет речь, расхаживая взад и вперед по своей комнате. Бленвилье добавил, что он всегда был одет в коричневое, что у него было много тонкого белья и книг, что губернатор и другие офицеры всегда стояли с непокрытой головой в его присутствии, пока он не давал им разрешения покрыться и сесть, и что они часто составляли ему компанию за столом».

«В 1698 году г-н де Сен-Мар был повышен с должности губернатора островов Сент-Маргерит до должности губернатора Бастилии. Переезжая туда в сопровождении своего узника, он сделал свое поместье Пальто местом остановки. Человек в маске прибыл в носилках, которые предшествовали носилкам г-на де Сен-Мара, и несколько конных людей ехали рядом с ними. Крестьяне были собраны, чтобы приветствовать своего господина. Г-н де Сен-Мар обедал со своим узником, который сидел спиной к окнам столовой, выходившим во двор. Никто из крестьян, которых я опрашивал, не смог увидеть, держал ли человек маску во время еды, но все они заметили, что г-н де Сен-Мар, который сидел напротив своего подопечного, положил два пистолета рядом со своей тарелкой; что только один лакей прислуживал за столом, который заходил в прихожую, чтобы сменить тарелки и блюда, всегда тщательно закрывая за собой дверь столовой. Когда узник пересекал двор, его лицо было закрыто черной маской, но крестьяне могли видеть его губы и зубы и заметили, что он был высокого роста и имел белые волосы. Г-н де Сен-Мар спал в кровати, поставленной рядом с кроватью узника. Г-н де Бленвилье сказал мне также, что «как только он умер, что случилось в 1704 году, он был похоронен в церкви Сен-Поль» и что «гроб был наполнен веществами, которые быстро поглотят тело». Он добавил: «Я никогда не слышал, чтобы человек в маске говорил с английским акцентом»».

Сент-Фуа доказал, что история, рассказанная г-ном де Бленвилье, мало заслуживает доверия, указав на обстоятельство, упомянутое в письме, согласно которому заключенный не мог быть герцогом де Бофором; свидетельством тому служит эпиграмма мадам де Шуази: «Г-н де Бофор жаждет кусаться, да не может», тогда как крестьяне видели зубы узника сквозь его маску. Казалось, теория Сент-Фуа вот-вот устоит, но иезуит отец Гриффе, духовник Бастилии, посвятил тринадцатую главу своего «Трактата о различных видах доказательств, служащих для установления истины в истории» (12-я доль, Льеж, 1769 г.) рассмотрению дела Человека в железной маске. Он первым процитировал подлинный документ, подтверждающий, что Человек в железной маске, о котором велось столько споров, действительно существовал. Это был рукописный дневник г-на дю Жонка, королевского лейтенанта в Бастилии в 1698 году, из которого отец Гриффе взял следующий отрывок:

«В четверг, 8 сентября 1698 года, в три часа пополудни г-н де Сен-Мар, новый губернатор Бастилии, приступил к исполнению своих обязанностей. Он прибыл с островов Сент-Маргерит, привезя с собой в носилках узника, чье имя держится в секрете и который находился под его надзором там, а также в Пиньероле. Этого узника, который всегда был в маске, сначала поместили в башню Бассиньер, где он оставался до вечера. В девять часов вечера я отвел его в третью комнату башни Бертодьер, которую я по приказу г-на де Сен-Мара распорядился обставить всем необходимым еще до его прибытия. Пока я показывал ему дорогу в его комнату, меня сопровождал г-н Розарж, который также прибыл вместе с г-ном де Сен-Маром и в чьи обязанности входило прислуживать упомянутому узнику, чей стол должен обеспечивать губернатор».

Дневник дю Жонка фиксирует смерть узника следующими словами:

«Понедельник, 19 ноября 1703 года. Неизвестный узник, который всегда носил маску из черного бархата и которого г-н де Сен-Мар привез с собой с островов Сент-Маргерит и так долго держал под надзором, почувствовал себя немного нехорошо вчера по возвращении с мессы. Он скончался сегодня в 10 часов вечера, не страдая серьезной болезнью; напротив, она была самой легкой. Г-н Жиро, наш капеллан, исповедал его вчера, но, поскольку смерть была совершенно неожиданной, он не успел принять последние таинства, хотя капеллан наставлял его до самого момента кончины. Он был похоронен во вторник, 20 ноября, в 4 часа дня на кладбище Сен-Поль, нашей приходской церкви. Расходы на похороны составили 40 ливров».

Его имя и возраст были скрыты от священников прихода. Запись, сделанная в приходской книге, которую также приводит отец Гриффе, гласит:

«19 ноября 1703 года в Бастилии скончался Марчиали в возрасте около сорока пяти лет; его тело было погребено на кладбище Сен-Поль, его прихода, 20-го числа сего месяца в присутствии г-на Розаржа и г-на Рейля, главного хирурга Бастилии.

(Подпись) РОЗАРЖ.

РЕЙЛЬ».

Как только он скончался, все принадлежавшее ему, без исключения, было сожжено: белье, одежда, кровать и постельные принадлежности, ковры, стулья и даже двери комнаты, которую он занимал. Его столовый сервиз был переплавлен, стены комнаты выскоблены и побелены, сам пол заменен из опасения, что он мог спрятать под ним записку или оставить какой-либо знак, по которому его можно было бы опознать.

Отец Гриффе не разделял мнений ни Лагранж-Шанселя, ни Сент-Фуа, но, по-видимому, склонялся к теории, изложенной в «Мемуарах Персии», против которой не было выдвинуто неопровержимых возражений. В заключение он сказал, что прежде чем принимать какое-либо решение о том, кем на самом деле был узник, необходимо установить точную дату его прибытия в Пиньероль.

Сент-Фуа поспешил с ответом, отстаивая обоснованность выдвинутых им взглядов. Он получил из Арраса копию записи в регистрах соборного капитула, гласящую, что Людовик XIV собственноручно написал упомянутому капитулу, чтобы они допустили к погребению тело графа де Вермандуа, скончавшегося в городе Кортрейк; что он желает, чтобы покойный был похоронен в центре хора, в склепе, где покоились останки Елизаветы, графини де Вермандуа, жены Филиппа Эльзасского, графа Фландрского, скончавшейся в 1182 году. Не следует полагать, что Людовик XIV выбрал бы фамильный склеп для погребения чурбана.

Сент-Фуа, однако, не был знаком с письмом Барбезье от 13 августа 1691 года, на которое мы уже ссылались как на доказательство того, что узник не был графом де Вермандуа; это в равной степени доказывает, что он не был и герцогом Монмутом, как утверждал Сент-Фуа; ибо приговор герцогу Монмуту был вынесен в 1685 году, так что Барбезье в 1691 году никак не мог писать о нем: «Узник, которого вы держите под надзором двадцать лет».

В тот самый год, когда Сент-Фуа начал тешить себя надеждой, что его теория успешно доказана, барон Гейсс выдвинул новую в письме от 28 июня 1770 года из Фальсбурга, адресованном «Энциклопедическому журналу». Оно сопровождалось письмом, переведенным с итальянского, которое появилось в «Краткой истории Европы» Жака Бернара, опубликованной Клодом Жорданом в Лейдене в 1685–1687 годах в отдельных листах. В этом письме (август 1687 г., статья «Мантуя») говорилось, что герцог Мантуанский, желавший продать свою столицу Казале королю Франции, был отговорен от этого своим секретарем и склонен присоединиться к другим принцам Италии в их попытках помешать честолюбивым планам Людовика XIV. Маркиз д'Арси, французский посол при Савойском дворе, узнав о влиянии секретаря, оказывал ему всяческие знаки внимания, часто приглашал к столу и, наконец, пригласил на большую охоту в двух-трех лье от Турина. Они отправились вместе, но на небольшом расстоянии от города были окружены дюжиной всадников, которые похитили секретаря, «переодели его, надели на него маску и отвезли в Пиньероль». Он недолго оставался в этой крепости, так как она была «слишком близко к итальянской границе, и, хотя его тщательно охраняли, опасались, что стены заговорят»; поэтому его перевели на острова Сент-Маргерит, где он в настоящее время находится под стражей г-на де Сен-Мара.

Эта теория, о которой позже много говорили, поначалу не привлекла особого внимания. Несомненно то, что секретарь герцога Мантуанского по фамилии Маттиоли был арестован в 1679 году при содействии аббата д'Эстрада и г-на де Катина и в строжайшей тайне доставлен в Пиньероль, где был заключен в тюрьму и передан под надзор г-на де Сен-Мара. Однако его не следует путать с Человеком в железной маске.

Катина говорит о Маттиоли в письме к Лувуа: «Никто не знает имени этого негодяя».

Лувуа пишет Сен-Мару: «Я восхищаюсь вашим терпением в ожидании приказа о том, чтобы обойтись с таким мерзавцем по заслугам, когда он проявляет к вам неуважение».

Сен-Мар отвечает министру: «Я поручил Бленвилье показать ему дубинку и сказать, что с ее помощью мы можем сделать строптивого покорным».

Лувуа снова пишет: «Одежда таких людей должна служить три или четыре года».

Это не мог быть безымянный узник, с которым обращались с таким почтением, перед которым Лувуа стоял с непокрытой головой, которому предоставляли тонкое белье, кружева и так далее.

В целом из переписки Сен-Мара мы делаем вывод, что несчастный, о котором упоминалось выше, был заключен вместе с сумасшедшим якобинцем и в конце концов сам сошел с ума, скончавшись от своих страданий в 1686 году.

Вольтер, который, вероятно, первым дал столь неисчерпаемую пищу для споров, хранил молчание и не принимал участия в дискуссиях. Но когда все теории были представлены публике, он взялся за их опровержение. В седьмом издании «Вопросов к Энциклопедии, распределенных в форме словаря» (Женева, 1791 г.) он вдоволь посмеялся над любезностью, приписываемой Людовику XIV, который якобы выступал в роли полицейского сержанта и тюремщика для Якова II, Вильгельма III и Анны, с которыми он находился в состоянии войны. По-прежнему настаивая на 1661 или 1662 годе как дате начала заключения узника в маске, он нападает на мнения, выдвинутые Лагранж-Шанселем и отцом Гриффе, которые они почерпнули из анонимных «Тайных мемуаров для истории Персии». «Рассеяв таким образом все эти иллюзии, — говорит он, — давайте теперь рассмотрим, кем был узник в маске и сколько ему было лет, когда он умер. Очевидно, что если ему никогда не позволяли гулять во дворе Бастилии или видеться с врачом без маски, то это было сделано для того, чтобы не заметили его слишком поразительного сходства с кем-то; он мог показать язык, но не лицо. Что касается его возраста, то он сам сказал аптекарю Бастилии за несколько дней до смерти, что, по его мнению, ему около шестидесяти; об этом я часто слышал от зятя этого аптекаря, г-на Марсобана, хирурга маршала Ришелье, а впоследствии регента, герцога Орлеанского. Автор этой статьи, возможно, знает об этом предмете больше, чем отец Гриффе. Но он сказал свое слово».

Эта статья в «Вопросах к Энциклопедии» сопровождалась несколькими замечаниями, написанными издателем, которые, однако, издатели из Келя также приписывают самому Вольтеру. Издатель, который иногда называет себя автором, отбрасывает без опровержения все выдвинутые теории, включая теорию барона Гейсса, и говорит, что пришел к выводу, что Железная маска был, без сомнения, братом, причем старшим братом Людовика XIV, рожденным от любовника королевы. Анна Австрийская пришла к убеждению, что только ее вина лишила Людовика XIII наследника, но рождение Железной маски разуверило ее. Кардинал, которому она доверила свою тайну, ловко устроил так, чтобы король и королева, долгое время жившие порознь, снова сошлись. Результатом этого примирения стал второй сын; и поскольку первого ребенка тайно убрали, Людовик XIV оставался в неведении о существовании своего сводного брата до своего совершеннолетия. Политика Людовика XIV заключалась в том, чтобы выказывать большое уважение к королевскому дому, поэтому он избежал многих затруднений для себя и скандала, затрагивающего память Анны Австрийской, приняв мудрую и справедливую меру — заживо похоронить плод прелюбодейной любви. Таким образом, он смог избежать совершения акта жестокости, который суверен менее добросовестный и менее великодушный счел бы необходимостью.