«Маммонизм в искусстве: Эссе об экономической интерпретации»

«Давайте посмотрим, как ваш тезис работает с музыкой», — говорит миссис Оги.

До конца восемнадцатого века музыка была либо дополнением к религиозной пропаганде, либо игрушкой и украшением для досуга высшего класса. Музыкантам приказывали приходить и развлекать своих лордов и господ, пока последние пируют, танцуют и сплетничают. Музыкант как художник, любитель красоты ради самой красоты, существует на свой страх и риск. Например, Моцарт; в возрасте шести лет он был вундеркиндом, выставленным как диковинка перед всеми коронованными особами Европы; но он вырос до жизни в медленном голодании и смерти от туберкулеза в возрасте тридцати пяти лет. Сумма его заработков от семисот шестидесяти девяти композиций была недостаточной, чтобы прокормить его маленькую семью.

Но вот приходит могучий гений, который открывает, как сделать музыку искусством силы, выражением глубочайших переживаний человеческой души. Бетховен родился в 1770 году, его мать была кухаркой, а отец — опустившимся музыкантом, спивавшимся до смерти. Бетховен стал ребенком-рабом этого пьяницы; его заставляли побоями практиковаться на фортепиано в четыре года, а в семь лет он получил работу в театральном оркестре. Интересно, когда мы ходим в «кино» и слушаем этот грохот и скрежет, может ли среди этих слуг слабоумия быть какой-нибудь мальчик, которому суждено поднять искусство музыки на новую высоту и умереть в нищете за свои труды?

Бетховен отправился в Вену, чтобы зарабатывать на жизнь в качестве артиста для дилетантской аристократии этого любящего удовольствия города. Он был эксцентричен, погружен в себя, одержим своими видениями, никогда не был счастлив, кроме как когда сочинял или был за городом, где мог дать волю своему восторгу перед природой. Его судьбой было учить музыке детей богачей и играть для взрослых богатых детей в их салонах. Они привыкли болтать, пока люди гения пытались их развлечь; но Бетховен считал свою игру важной, и когда они не соблюдали тишину, он ударял кулаком по клавишам фортепиано и вскакивал, восклицая: «Я не буду играть для таких свиней!»

Ужасное бедствие постигло его, худшее, что мог представить музыкант, — он начал глохнуть. В возрасте тридцати лет он уже не слышал ни одной музыкальной ноты. Это казалось крахом его жизни; враги насмехались, говоря, что он извергает свои нелепые композиции, потому что не знает, как ужасно они звучат. Также Бетховен страдал от близорукости, вызванной оспой в детстве. Его здоровье временами полностью подводило его, и он подумывал о самоубийстве. «Одно лишь мое искусство удерживало меня», — писал он.

Он был, как Мильтон, пуританином, хотя и не использовал это слово. У него был идеал любви, и он не растрачивал себя в случайных интригах. Его профессия привела его к близости с дамами высшего света; они были потрясены его гением, но потом обдумывали это и понимали, что значит выйти замуж за социального низшего — да еще и глухого. Одна блестящая молодая леди пытала сердце великого человека, а затем ушла и вышла замуж за графа. Так Бетховен замкнулся в себе, становясь все более эксцентричным, более раздражительным и более страстным и пугающим в своих композициях. Вебер, услышав Третью симфонию, сказал: «Бетховен теперь совсем сумасшедший».

Жизнь композитора была одной долгой борьбой с бедностью и долгами. В Вене были богатые дворяне, которые ценили его гений и хотели, чтобы он оставался и играл для них; они подписались на доход для него, но потом забыли заплатить и оставили его бороться в одиночку. Конечно, он был не слишком прост со своими покровителями; он поехал погостить к одному, и добрый человек упорно снимал шляпу каждый раз, когда видел Бетховена. Композитор, который терпеть не мог церемоний, убежал.

Бетховен был читателем Плутарха и придерживался идеалов старой Римской республики; он верил во всеобщее избирательное право и в свободу, и без колебаний высказывал свои убеждения любому. Он приветствовал Наполеона как защитника свободы и посвятил ему свою «Героическую» симфонию. Позже, когда Наполеон принял корону, Бетховен изменил это посвящение на «Памяти великого человека». Он посвятил другую симфонию французскому генералу, завоевателю Бастилии; и вы можете представить, как реакционная Вена встретила это.

После поражения Наполеона монархи заключили то, что они назвали «Священным союзом», чтобы навсегда приковать католический абсолютизм к континенту. Вена стала центром мировой реакции, а темница и пытки стали уделом людей, возвышавших свои голоса за права человека. Вот Бетховен, старый, глухой и нищий; но он никогда не уступал ни на дюйм своим принципам. «Слова скованы цепями, — говорил он, — но звуки все еще свободны». Он вложил свои чувства в свою чудесную Девятую симфонию, которая вызвала такой шквал аплодисментов, что полиция сочла необходимым вмешаться.

Здесь, видите ли, не было создателя красивых звуков для развлечения богатых; здесь был великий ум, тот, кто читал и думал сам за себя и понимал не только танцы и спаривание, но и природу организованного общества. Во времена всеобщего раболепия и лести он сжимал кулаки и вел себя как демократ. Когда его брат, полный гордости нувориша-буржуа, вручил ему карточку с надписью «Иоганн ван Бетховен, землевладелец», композитор нацарапал под ней: «Людвиг ван Бетховен, владелец мозга».

Есть история о его встрече с поэтом Гёте. Как мы увидим, Гёте пробивал себе путь, подчиняясь обычаям двора; ему было шестьдесят три года, он был чопорным с остальным миром, но податливым перед знатью. Бетховену было сорок два, он был готов быть смиренным перед поэтом-гением, но не перед рангом и высокомерием. Они встретились на открытом воздухе, в парке, где было много людей; и внезапно пришло известие, что приближаются герцог и императрица. Люди выстроились в две линии и стояли, сняв шляпы, чтобы отдать дань уважения; и Гёте занял свое место среди них. Бетховен был в ярости; он тщетно увещевал поэта, затем надвинул шляпу на глаза и зашагал к герцогу и императрице, и именно они отдали дань уважения ему. Гёте никогда не забывал эту сцену, и он не хотел слушать музыку Бетховена, потому что говорил, что находит ее «тревожной».

Наши дилетанты от «искусства ради искусства» твердят нам, что искусство не имеет ничего общего с вопросами морали. Пусть они получат ответ от отца современной музыки, величайшего гения, когда-либо обращавшегося к этому высокому искусству. Более авторитетного мнения не найти, а слова его были таковы: «Я не признаю иного признака превосходства в человечестве, кроме доброты». Этим принципом он жил, им же он писал; его искусство глубоко этично, и если бы мы уничтожили все записи о его жизни, каждое слово в названиях, посвящениях или надписях на его произведениях, если бы у нас не осталось ничего, кроме нотных знаков его сонат и симфоний, мы получили бы точно такие же впечатления; мы бы знали, что находимся перед лицом титанического конфликта человеческой воли с силами судьбы, слепой жестокостью природы и преднамеренной жестокостью класса. Мы могли бы не знать, что этот человек оглох на пике своих возможностей; у нас могло бы не быть четкого образа, который можно было бы связать с грозными ударами молота в Пятой симфонии; но мы бы знали, что здесь — мучение, здесь — поражение и отчаяние, взывающие к небу, здесь — красота, разбитая вдребезги, растоптанная, вырванная из жизни; здесь также человек, сжимающий кулаки и стискивающий зубы в суровой решимости, провозглашающий верховенство собственного духа и поднимающийся к вершинам силы, где он черпает радость из самого материала своих страданий. Один друг в присутствии Бетховена воззвал к Богу, и композитор ответил девизом всей своей жизни: «О человек, помоги себе сам!»

ГЛАВА LI. ПОЛИТИКА — ЭТО СУДЬБА

Теперь мы переходим к одному из величайших умов современности, гению, который сделал культуру Германии известной всему остальному миру. Его приводят в пример, наряду с Шекспиром, как доказательство того, как великое искусство держится в стороне от пропаганды; поэтому нам стоит внимательно изучить его и посмотреть, как он жил и выражал аристократические идеалы своей эпохи.

Иоганн Вольфганг Гёте родился во Франкфурте в семье состоятельного юриста. За восемьдесят три года жизни он ни разу не испытал неудобств или потери времени из-за бедности. Его отправили в университет, но его не интересовало изучение права, которое отец пытался навязать ему силой; он изучал то, что ему было по душе, и попутно предавался жизни, полной удовольствий, так что в девятнадцать лет вернулся домой с тяжелым кровотечением.

Это был период «Бури и натиска» в немецкой литературе; Руссо и его порочный «романтизм» перешли через Рейн, и вся молодежь Германии восстала против написания стихов на французском языке; они настаивали на том, чтобы обращаться к немецким героям и переживать необузданные немецкие эмоции. Гёте читал Шекспира и, отвергнув классические формы, написал драму о Гёце фон Берлихинге, средневековом немецком рыцаре, который был крупным, смелым и буйным. Это сделало Гёте героем нового мятежного движения. Также он написал повесть под названием «Страдания юного Вертера» о молодом человеке, который мучительно тосковал по жене своего друга и в конце концов покончил с собой. Сам Гёте не покончил с собой, но дожил до того, что стал сожалеть об этих юношеских крайностях.

В эти бурные дни он влюблялся не раз, и его опыт был полной противоположностью опыту Бетховена: это поэт был аристократичен и благоразумен, а страдала девушка. Гёте боялся брака, потому что он помешал бы его гению; но стоит отметить, что выбранный им путь принес ему немало несчастий и пустой траты времени.

В двадцать шесть лет его судьба была решена встречей с молодым герцогом Веймарским. Герцогу было двадцать лет, он проникся глубоким восхищением к поэту и умолял его приехать жить к его двору. Чтобы соблазнить его и удержать там, он дал ему прекрасный дом вместе с несколькими акрами земли под сад, сделал его тайным советником с жалованьем, а вскоре пожаловал титул, позволивший ему добавить магическое слово «фон» перед своей фамилией. Так Гёте стал придворным писателем и придворным человеком. Можно назвать его величайшим из придворных писателей и самым достойным из придворных людей; тем не менее, существует целая вселенная различий между такой жизнью и жизнью аутсайдера и бунтаря, каким был Бетховен.

Единственный след юношеского бунта, который сохранил Гёте, касался только его самого. Он берег часть своего времени для работы, начал путешествовать, чтобы отвлечься от придворных обязанностей, а в последние годы, будучи уверенным в своей славе и власти, уединился в собственном доме, и двор был вынужден приходить к нему. Так он поддерживал достоинство интеллектуала; но в своих художественных идеалах он стал убежденным консерватором, а что касается политических и социальных идеалов, то он решил эту проблему, просто не имея с ними ничего общего.

Было бы легко выставить Гёте в неприглядном свете, упомянув, что у придворной дамы, ставшей его любовницей на следующие десять лет, где-то на заднем плане был муж. Но это было бы несправедливо, поскольку таков был обычай того времени, и никто при дворе не видел ничего предосудительного в супружеской измене. Но когда Гёте, примерно в сорокалетнем возрасте, страстно влюбился в девушку из народа и сделал ее своей любовницей, придворные круги были шокированы; они были еще больше шокированы, когда после того, как она родила ему сына, он привел ее в свой дом; они лишились дара речи, когда в конце концов он женился на ней. Она оправдала их худшие ожидания, превратившись в пьяницу, и это было тяжело для весьма достойного и сдержанного литератора.

Гёте отправился в Италию, влюбился в классический идеал искусства и написал подражательную греческую пьесу. Вернувшись в Веймар, он взялся за придворные обязанности, включая организацию пожарной команды и участие в войне. Началась Французская революция, и король Франции Людовик оказался в заключении вместе со своей прекрасной австрийской королевой Марией-Антуанеттой, которая спрашивала, почему народ не ест пирожные, если у них нет хлеба. Монархи Европы поспешили спасти эту блестящую остроумку и сокрушить чудовище революции. Герцог Гёте отправился туда, а вместе с ним и Гёте. Поэт продемонстрировал свое отношение ко всему происходящему, написав музыкальную комедию в тренировочном лагере и собирая ботанические образцы во время боевых действий.

Это отношение он объяснял тем, что ему приходилось закрывать глаза на события своего времени, иначе он сошел бы с ума. И я признаю, что было больно видеть, как движение за свободу доходит до крайности в эпоху Террора, как его предает Наполеон, как французский народ втягивают в завоевательную войну, так что вольтеровское «раздавите гадину» смогло прикинуться поборником национальной свободы и тем самым вновь заковать народы в цепи своей власти. Но почему это произошло? Потому что люди гения и интеллекта были равнодушны к страданиям французского народа, к его деградации и порабощению. Потому что, когда народ все же восстал и сбросил своих тиранов, нашлось так мало голосов, чтобы объяснить смысл этого события и защитить право революции на существование. Когда Гёте отправился в поход со своим герцогом и освятил своим именем контрреволюцию, именно он делал Террор неизбежным, именно он отдавал революцию Наполеону. Кровопролитие и нищета терзали Европу двадцать пять лет, а Гёте, уединившись в своем кабинете и занимаясь поэзией и научными исследованиями, поощрял худшую слабость немецкой философии и литературы — склонность убаюкивать себя высокопарными, абстрактными словами, пока реальная жизнь нации катится к чертям.

Реальность довольно сурово ворвалась в жизнь этого поэта. Через шестнадцать лет после его военного похода во Францию ситуация изменилась, и наполеоновские пушечные ядра посыпались на прекрасные сады Веймара. Французские солдаты, опьяненные победой при Йене, грабили город, отбирая у поэта вино и деньги и угрожая убить его в собственной постели. Два года спустя начались мирные переговоры, и поэт почтил своим присутствием балы и празднества, а также был вызван на аудиенцию к хозяину Европы. Ему было тогда пятьдесят девять лет, он был мировым гением, а Наполеону было тридцать девять, он был мировым завоевателем; человек старшего возраста пришел и позволил себя осмотреть младшему. Гёте обладал представительной внешностью, и Наполеон остался доволен. «Вы — человек!» — воскликнул он. «Сколько вам лет?» — спросил он, а затем добавил: «Вы очень хорошо сохранились» — как будто это был греческий ученый, которого покупает в качестве раба римский проконсул!

«Вы писали трагедии?» — спросил Наполеон; и придворный поспешил упомянуть, что поэт написал несколько — а также перевел трагедию Вольтера «Магомет». «Это не лучшая пьеса», — сказал Наполеон и продолжил выражать неодобрение драмам, в которых судьба играет свою роль: «О чем они говорят со своей судьбой? La politique est la fatalité» (Политика — это судьба). Это было высказывание, которое Гёте вполне мог бы применять всю оставшуюся жизнь. Я мог бы взять его в качестве девиза для этой книги. «Политика — это судьба!» Едва ли можно вложить больше мудрости в пять слов на французском или три на английском!

Но Гёте предпочел сохранить свое жалованье и положение при дворе, закрыв глаза на власть организованного общества над индивидуальной душой. Когда пришло время немецкому народу восстать против Наполеона, у него не нашлось ни слова поддержки — совсем наоборот, он назвал это безумием. Не было у него и ни слова протеста против жестокостей Священного союза.

И все же, посмотрите на непоследовательность! Его величайшее произведение — «Фауст», исследование проблемы долга и счастья. Фауст ищет удовольствий, ищет знаний ради знаний, и это не приносит ему ничего. В конце концов он принимает полезное служение как единственный идеал, а осушение болот и возделывание земли — как моральное занятие. Но какой толк от такой работы, если государственным деятелям позволено развязывать войны и за несколько часов разрушать все, что создавали поколения? Можно верить в аристократическую политику или в демократическую, но как можно верить в возможность человеческого счастья без мудрости государственных деятелей?

У Гёте есть и лучшая сторона, которую нельзя упускать из виду. Он был великодушен, открыт и дружелюбен ко всем людям гения. Он встретил поэта Шиллера, который был на десять лет моложе его, страдал от болезней и боролся с жестокой нищетой. Шиллер был поэтом свободы и оставался им до конца своих дней. Его первой успешной драмой были «Разбойники» — прославление бунта против средневековой тирании; последней — «Вильгельм Телль», герой которой освободил Швейцарию от австрийского ига. Тот факт, что Шиллер был скромного происхождения, не имел для Гёте никакого значения; он привез молодого поэта в Веймар, добился для него пенсии от герцога и стал его близким другом.

И это было лучшее, что случилось в жизни Гёте, ибо Шиллер с его прекрасной искренностью и идеализмом заставлял старшего товарища работать. Мы привыкли видеть эти два великих имени рядом, и критики отмечают, что Шиллер был энтузиастом, «пропагандистом», тогда как Гёте, с его безмятежным олимпийским темпераментом, был более великим поэтом. Критики не упоминают, что Шиллер был вынужден потратить большую часть жизни на жалкую поденную работу и умер от туберкулеза в сорок шесть лет. Если бы Гёте, со всем его досугом и независимостью, умер в этом возрасте, его величайшее произведение было бы утрачено.

Может ли кто-нибудь отрицать, что мы получаем мировоззрение из сочинений Гёте; что у него есть определенные выводы по каждому аспекту человеческой жизни? Может ли кто-нибудь отрицать, что его драмы и романы, даже его лирические стихотворения, пропитаны философией? Так уж вышло, что его точка зрения — это та, что принималась традицией и критическим авторитетом на протяжении всех веков; поэтому она легко усваивается, не имеет вкуса лекарства, и мы не воспринимаем ее как пропаганду.

Что же это за точка зрения? Мир — это место слепой и в основном бесцельной борьбы, и ученые и люди гения бессильны контролировать ее и могут лишь держаться от нее подальше. «Отрекайся», — говорил Гёте; и что есть первое из всего, от чего ты должен отречься? Очевидно, мечта о том, что ты можешь распоряжаться своим собственным временем. Живи просто, развивай свои высшие способности, оставь миру послание и пример; и когда-нибудь, в будущем — ты не пытаешься сказать когда или как — это послание и этот пример могут возыметь действие, и истина, справедливость и милосердие могут восторжествовать. Тем временем, поскольку ты должен жить, а правящие классы владеют всеми средствами жизни, ты должен быть вежлив с ними, ты должен вписываться в их порядки, ты должен быть джентльменом, придворным, человеком с достатком.

Таким образом, своим примером и повседневной практикой ты становишься опорой существующего порядка; а благодаря автоматическому действию экономических сил ты становишься все менее терпимым ко всем бунтарям и нарушителям спокойствия. Поскольку ты знаешь только богатых и знатных, ты начинаешь иметь дело исключительно с ними в своих художественных произведениях, ты интерпретируешь их чувства и созерцаешь жизнь с их точки зрения. Все критики единодушно заявляют, что это и есть Реальность, это и есть Природа, это и есть Искусство; в то время как возражать против этого и высказывать любую другую точку зрения — это Идеализм, Проповедь и Пропаганда.

ГЛАВА LII. ЗА ЖИВЫМИ ИЗГОРОДЯМИ

Расстелив волшебный ковер воображения, мы перелетаем из свободного и непринужденного двора Веймара в дом английского пастора, где о неприличиях едва ли шепчутся, и где маленькая старая дева-гений живет среди чаепитий, вышивания полотна и посещения бедняков, прерываясь лишь на главные жизненные кризисы: рождения, свадьбы и смерти.

Джейн Остин была младшей из семи детей, которые жили в том согласии, которое рекомендует Библия, но которое хрупкое человечество редко воплощает в жизнь. Она была гением без эксцентричности, эгоизма или бунтарства; никогда еще писатель бессмертных книг не жил более обычной жизнью и не имел меньше материала для творчества. У нее не было литературных друзей, даже в конце жизни. Ее лучшая работа была написана в двадцать два года и хранилась в секрете от членов семьи. Она писала на маленьких листочках бумаги, которые можно было быстро спрятать под пресс-папье или кусок «рукоделия». Ее книги были опубликованы лишь под конец жизни, причем анонимно. Она умерла от туберкулеза в сорок два года.

Персонажи ее романов — это люди из мира, который она знала. Ее тема — это, конечно, тема всей буржуазной литературы: брак по расчету. Здесь мы видим золотые отблески любви, сверкающие в глазах Купидона; здесь мы видим состояния, плывущие по ветру эмоций; здесь мы видим Чувствительность, контролируемую Рассудком.

Не огромные состояния, понимаете, а скромные, такие, которые дают право быть в списке приглашенных английского сельского пастора. Состояние, достаточное для того, чтобы герой мог избежать неудобства работать, жить в деревне и демонстрировать человечеству прекрасный и изящный образец человеческого рода. Состояние, достаточное для того, чтобы позволить ему жениться на леди с Рассудком и Чувствительностью, обеспечить ее прекрасным домом, садом, несколькими слугами и содержанием для любого количества детей, которое угодно будет послать Провидению. Вот тот сорт состояния, за который соревнуются героини Джейн Остин и которое каждая из них неизменно получает — буржуазный счастливый конец.

Не поймите меня неправильно: ее героини не меркантильны — то есть не в своих сознательных мыслях. Меркантильные элементы в их жизни инстинктивны и традиционны; это законы британских высших классов, «джентри». Эти законы Джейн Остин никогда не подвергала сомнению, и никто из ее героинь никогда не ставит их под вопрос. Поэтому эти дамы могут быть меркантильными до свирепости и в то же время оставаться сентиментальными и даже очаровательными.

Если вы проедете по местам Джейн Остин, то обнаружите дороги, обсаженные живыми изгородями, которые весной цветут, полны птиц и дают возможность для восхитительных описаний в романах; также они позволяют совершать захватывающие приключения, потому что героиня может стоять за живой изгородью и слушать, как ее лучшая подруга обсуждает ее с ее возлюбленным. За этими изгородями ходят обычные люди всех мастей: сельскохозяйственные рабочие по пути к четырнадцати часам животного труда; фабричные рабочие, бледные и хилые; солдаты на марше; матросы, навещающие дом; торговцы, туристы — все те люди, которых не знаешь. За живыми изгородями живут «джентри», тщательно охраняемые мировыми судьями; и простые люди никогда, ни при каких обстоятельствах не проникают за живые изгороди, кроме как в качестве слуг. Поэтому молодые леди из «благородных» семей не встречают мужчин, кроме тех, кто был тщательно проверен и одобрен; поэтому эти дамы могут быть полны Чувствительности — то есть дрожать от волнения при приближении мужчины — и при этом быть совершенно невинными в меркантильных побуждениях и полностью защищенными от опасности заключить немеркантильный брак.

Насколько идеально работает эта система, вы можете заметить в романах Джейн Остин. Там восемь героинь и восемь состояний, которые нужно выгодно выдать замуж. Одна из героинь идет на риск, выходя замуж за священника, у которого нет денег, кроме его «прихода». Двое других выходят замуж за священников, которые, помимо «приходов», имеют хорошие финансовые перспективы. Остальные пятеро выходят замуж за светских джентльменов с состоянием. По большей части эти состояния происходят от земли; повсюду над романом Джейн Остин витает магическое присутствие, известное как «майорат». Только в одном случае есть намек на вульгарное происхождение состояния, в недавней связи с «торговлей». Из всех состояний только одно было фактически получено человеком, который им владеет и передает его героине; и этот человек получил его самым респектабельным христианским способом — то есть не «торговлей», а убийством и грабежом. Он был капитаном военно-морского флота и привез домой свою долю захваченных призов.

Великие преступления и ужасы мира лежат за пределами живых изгородей, окружающих пасторат Джейн Остин. Мы можем слышать пушки и чувствовать запах порохового дыма, но смертоносные снаряды никогда не пересекают магический барьер. Двое братьев Джейн — морские офицеры, они приходят и уходят в внушительных мундирах; идут наполеоновские войны, они охраняют пролив, а в более позднем возрасте становятся адмиралами. Близкий друг семьи — Уоррен Гастингс, который завоевал Индию для британцев; когда его судили за массовое взяточничество, он объяснил это тем, что, рассматривая свои возможности, он удивлялся не тому, что взял так много, а тому, что не взял больше. Ничего подобного не проникает в романы.

Что проникает, так это трепет Чувствительности, взлеты и падения «нежных чувств». Когда мы были детьми, мы брали маргаритку и обрывали лепестки, и на первом лепестке говорили: «Любит», а на втором: «Не любит», и так далее. С первым лепестком наше сердце взлетает, а со вторым — падает. Есть еще один вопрос, не менее захватывающий: «Люблю ли я его или нет?» Многое встает на пути; например, Гордость и Предубеждение. Трудно разобраться в собственных мыслях; и иногда, когда мы слишком долго колеблемся, старшим членам семьи необходимо применить Убеждение. (Я каламбурю с названиями романов.)

Не подумайте, что я хочу принизить эту маленькую английскую старую деву. Она не создавала свой мир, в котором глава семьи проповедует во имя Князя Мира, а сыновья отправляются убивать и грабить. Она — очаровательнейшая и остроумная старая дева, и ее странные люди живы в каждом ударе их трепещущих сердец. Она была хитрая штучка, и мы подозреваем, что она знала больше, чем рассказывала. О ней шептались ужасные сплетни, которые она яростно отрицала; нам неприятно передавать их дальше, но это книга откровенных высказываний, и мы должны исполнить свой долг — так пусть будет записано, что некоторые соседи подозревали Джейн Остин в том, что она наблюдала за ними на чаепитиях и церковных ярмарках с намерением включить их странности в свои книги!

ГЛАВА LIII. ТОРИЙСКИЙ РОМАН

Во время нашего первого визита в Шотландию мы водились с сомнительной компанией; но теперь мы возвращаемся, чтобы жить в замке и принимать у себя нашего Государя, Короля.

Вальтер Скотт родился в Эдинбурге в 1771 году, сын преуспевающего юриста, занимавшего высокую должность шерифа. Отец специализировался на древностях своей страны, и мальчик воспитывался, так сказать, в реквизиторской киностудии. Он был хромым, что делало невозможным для него повторение доблестных подвигов предков; поэтому он ушел в мечты и подарил миру новую форму искусства — исторический роман.

Французская революция произошла в его юности, и он отреагировал на нее так же, как и весь его класс. Задачей британского торизма было раздавить республиканскую идею; на деньги, полученные от торговли со всем миром, он субсидировал королей и императоров Европы в их нападениях на Францию. Результатом стало возвышение Наполеона, и прежде чем Наполеон был побежден, Европа прошла через двадцать пять лет крови. Функцией Вальтера Скотта было прославлять древние верности и благочестие, во имя которых совершалось это мировое преступление; за свои заслуги он был возведен в баронеты и получил миллион долларов, что равно пяти или десяти миллионам на наши деньги.

Лично он был щедрым и добрым джентльменом, но он отдавал свое имя и влияние самым порочным хулиганам своей партии. И он не ограничивался писательством; он вышел и внес свою лепту как сокрушитель «красных». В сорок один год мы находим его пишущим поэту Саути, словно раннее воплощение генерального прокурора Палмера: «Вы совершенно правы, опасаясь жакерии; страна заминирована у нас под ногами». Он продолжает рассказывать, как обнаружил собрание ткачей в большом промышленном селении и как исполнил свой долг офицера закона: «Я арестовал зачинщиков и сорвал весь проект; но в ходе моих дознаний, представьте мое удивление, когда я обнаружил пачку писем и печатных манифестов, из которых следовало, что Комитет манчестерских ткачей переписывается с каждым промышленным городом на юге и западе Шотландии и взимает субсидию по 2 шиллинга 6 пенсов с человека — (огромная сумма) — для показной цели подачи петиции в Парламент об удовлетворении жалоб, но, несомненно, для поддержания их в революционных движениях. Энергичная администрация, пользующаяся доверием страны, вскоре пресекла бы все это; но наше несчастье в том, что мы теряем лоцмана, когда корабль на рифах. Но тошно думать о нашем положении».

Литературная карьера Вальтера Скотта началась с повествовательных поэм, основанных на любовных похождениях и ссорах старых шотландских вождей. Затем он начал писать романы на те же темы, и это было так, словно он ударил киркой в яму, полную золотых самородков. Для своей торийской эпохи он явился как посланный небесами маг с правильными заклинаниями, чтобы подпереть шатающуюся старую систему. Публика начала раскупать романы Уэверли так быстро, что их невозможно было вовремя переплести. Англия была без ума от них, как и Европа; только во Франции было продано один миллион четыреста тысяч томов. Это было время «Священного союза», и на французский трон был посажен еще один король Людовик.

Для выдающегося юриста было не совсем прилично писать романы, поэтому Скотт публиковал книги анонимно и всегда отрицал свое авторство; но он не отказывался брать деньги. Он был беглым писателем и мог выдать том за месяц или шесть недель, получая тысячу фунтов еще до того, как заканчивал его. Никогда не было такого процветания со времен Аладдина и его чудесной лампы.

Наш торийский романист был большим переростком; иначе он никогда не смог бы написать такую пропаганду. Он начал тратить деньги так, как тратил бы их мальчишка — чтобы сделать реальным мир рыцарства и романтики в Шотландии девятнадцатого века, полностью погруженной в эпоху капиталистического индустриализма! Он построил себе имитацию замка колоссальных размеров, «с высокой башней на каждом конце... разнообразными зигзагообразными фронтонами... мириадами выступов и парапетов, и машикулями; самыми фантастическими водостоками; окнами с этикетками, немало из них из цветного стекла... камнями, вырезанными с бесчисленными гербами». И внутри, конечно, были все сценические атрибуты: «кирасы, шлемы, мечи всех видов, от клеймора и рапиры до мечей какого-нибудь немецкого палача». Здесь наш герой держал открытый дом для всего мира знати и моды, с веселыми охотами и танцами, попойками, пением баллад и звуками волынок. Его целью, по его собственным словам, было «основать семью»; помимо того, что он стал баронетом, он выдал своего старшего сына за наследницу, а кульминацией его карьеры стал визит короля Георга IV, который приехал посетить свои северные владения и стать гостем романиста.

Так случилось, что этот король был отвратительным жирным развратником; но это не имело значения, он был Милостивейшим и Суверенным Господином сэра Вальтера. В экстазе лояльности романист завладел стаканом, из которого Его Величество пил тост. Это должно было храниться как самое священное из сокровищ Абботсфорда; но, увы, романист положил его в карман и в момент рассеянности сел на него, сильно порезавшись! Его благочестивой душе не пришло в голову, что это могла быть попытка Провидения научить его чему-то насчет пьянства или поклонения развратным королям.

Здесь, в Голливуде, мы видим, как эти волшебные замки возникают на съемочных площадках; мы видим костюмы, воспроизведенные с предельной точностью, а поверх них — головы экранных кукол, мужчин и женщин, бездельников и джазовых танцоров, королев из универмагов и маникюрных салонов. И точно так же в романах сэра Вальтера: костюмы и декорации — это старая Шотландия, но персонажи — это джентльмены, слуги и арендаторы из собственного окружения Скотта. У него была творческая энергия и чувство юмора, он делает игру очень реальной, и мы можем наслаждаться ею, при условии, что знаем, что получаем. Это даже не время самого Скотта, это просто торийская пропаганда того времени. Это средневековье и абсолютизм, наряженные и прославленные, со стертыми следами крови, грязи и ужаса; художественная проповедь на тему: Голосуй за консерваторов.

Но увы мечтам поэтов-консерваторов! Сначала пришло крушение его личных надежд. Среди негодяев его банды были двое, которые убедили его заняться издательским бизнесом, чтобы пожинать миллионы на его популярности. Они украли все, что было в поле зрения, затем обанкротились и оставили его в пятьдесят пять лет с долгом в сто семнадцать тысяч фунтов. Он принялся писать халтуру, чтобы расплатиться; поступок, который сделал его героем в глазах биографов. И, конечно, это почетно для художника — платить по долгам; мы все знаем этого неприятнейшего персонажа — богемного гения, который занимает у всех встречных и ничего не возвращает. Но кажется необходимым указать, что романист имеет два долга: один — перед своими деловыми кредиторами, а другой — перед теми, кто будет читать его книги в будущем. Мы не удовлетворены халтурой сэра Вальтера и отрицаем, что гений имеет право загонять себя до смерти и доводить до паралича за четыре года ради удовлетворения романтической мечты о чести.

Столь же жалок был крах политических идеалов сэра Вальтера. Тщетно он прославлял лояльность шотландских крестьян, их верность своим лэрдам; тщетна была вся его травля мятежных ткачей оружием закона. Они продолжали организовываться, а крестьяне начали роптать и рычать; они хотели права голоса, они требовали прав — как политических, так и экономических. Самый злодейский проект, известный как Билль о реформе, был внесен в Парламент, чтобы дать право голоса простым рабочим; и сэр Вальтер, шестидесяти лет от роду и больной, упорствовал в участии в кампании. Он произнес речь, в которой предупредил аудиторию, что все эти распутные движения идут из Франции. Это было через сорок лет после Французской революции, и большевистское пугало утратило силу внушать ужас; сэра Вальтера освистали. Позже он лично проследил за арестом радикала на улице и был закидан камнями толпой. Это был шок, от которого он так и не оправился, и унес это воспоминание в могилу год или два спустя.

Судьба обычно добра к престарелым тори такого сорта; она уводит их со сцены жизни прежде, чем крах их надежд станет слишком очевидным. Представьте шок этой рыцарской души, если бы он мог выйти сегодня из своей могилы, посетить Парламент и услышать, как члены «левого крыла», избранные из его любимого высокогорья, кричат о Диктатуре пролетариата! Теперь-то он точно сказал бы: «Страна заминирована у нас под ногами!»

ГЛАВА LIV. ЗНАЧЕНИЕ МАГИИ

Влияние Французской революции на поэтов — тема, представляющая для нас особый интерес, поскольку тот период почти идентичен нашему. Было несколько английских поэтов, чью реакцию на это великое событие нам стоит рассмотреть.

Сэмюэл Тейлор Кольридж был сыном священника, родился в 1772 году, так что ему был двадцать один год, когда голова короля Людовика упала в корзину гильотины. В то время Кольридж путешествовал с унитарианскими лекциями — весьма революционное занятие. Он встретил другого молодого энтузиаста, Роберта Саути, и у них возникла утопическая мечта о свободном сообществе на берегах реки Саскуэханна. Оно должно было называться Пантисократия, и чтобы собрать средства, Кольридж отправился собирать подписки на свою унитарианскую газету. Мечта закончилась, когда оба поэта женились на сестрах.

В двадцать восемь лет мы находим Кольриджа на полном подъеме реакции против Франции. Один из органов партии тори, лондонская «Морнинг Пост», платит ему жалованье за написание статей с требованием возобновления войны против Французской республики; в Парламенте говорили, что разрыв мира был вызван именно этими статьями. До конца своих дней бывший унитарианец был столпом англиканской церкви и любой формы реакции. Он стал приверженцем немецкой метафизики, а также опиума; скитальцем и развалиной, живущим на подаяния и планирующим колоссальные литературные труды, которые ни к чему не привели. Его отправили в лечебницу под присмотр врача, где он и умер в возрасте шестидесяти двух лет.

Столько о жизни; теперь о поэзии. Существует всего несколько сотен строк, написанных до того, как поэт поступил на службу к тори. Их изучение проясняет духовную трагедию; это поэзия эмоций и музыки при полном отсутствии суждения и воли. Только из одного стихотворения, «Старый мореход», можно извлечь человеческий смысл: если один человек совершает акт жестокости по отношению к птице, моральные силы вселенной накажут целый корабль невинных людей, пощадив только того, кто виновен!

Это поэзия опиума. Действительно, самый известный из всех стихов, «Кубла Хан», был на самом деле опиумным сном, перенесенным на бумагу после возвращения в сознание —

«Подожди-ка минутку», — говорит миссис Оги. — «Вот письмо от Поэта. У тебя будет много таких читателей, которые захотят вырвать тебе волосы; так что лучше тебе разобраться с ними сейчас. Этот Поэт называет «Кубла Хана» идеальным типом «чистого» стихотворения».

«Я знаю. Суинберн называет его «по абсолютной мелодичности и великолепию первым стихотворением в языке». Так случилось, что первые пять строк суммируют все целое; поэтому нам стоит остановиться и проанализировать их, разобрать по слогам и посмотреть, как сделан этот трюк. Я цитирую строки; и чтобы быть честным с поэтом, закройте глаза и отдайтесь его чарам. Если у вас есть хоть какое-то чувство красоты слов, вы почувствуете, как холодок бежит по вашей спине».

In Xanadu did Kubla Khan

A stately pleasure-dome decree:

Where Alph, the sacred river, ran

Through caverns measureless to man

Down to a sunless sea.

Прежде всего, обратите внимание на метр; каждый долгий слог является естественно долгим, а каждый краткий — естественно кратким; поэтому строки текут мягко, как бегущие волны. Рифмы не просто идеальны, по строкам разбросаны скрытые рифмы: Xanadu и Khan, также две «u» в первой строке и две «a» в четвертой. Обратите внимание на повторение согласных звуков. «X» в первой строке произносится как «K»; и мы видели, как проницательные бизнесмены в Соединенных Штатах собирали многие миллионы долларов с американского народа с помощью магии буквы «K», повторенной трижды. Во второй строке две «d», в третьей — четыре «r», в четвертой — две «m», в пятой — две «s». Во всех пяти строках нет ни одного резкого звука; они обладают всем музыкальным очарованием, которое возможно для слов.

Столько о звуках; теперь о смысле. Давайте возьмем его слово за словом и посмотрим, что он нам говорит. Xanadu: место, о котором вы никогда не слышали, а значит, таинственное, стимулирующее воображение; в связи с Кубла Ханом оно предполагает татарский деспотизм, жестокость, ужас. «Величественный купол удовольствий»: великолепие в духе «Тысячи и одной ночи», экстравагантность, полная свобода желаний. Слово «указ» (decree) подкрепляет это, напоминая о восточном деспоте, который следует своим прихотям без ограничений. «Альф»: неизвестный поток, а значит, таинственный. «Священная река»: это подкрепляет идею деспотизма, добавляя к нашему страху перед земными королями страх перед всемогущим королем на небесах. «Пещеры, неизмеримые для человека»: снова тайна и страх, который внушает неизвестное. «Безсолнечное море»: это закрепляет впечатление; ибо без солнца не может быть жизни, и эта картина — последнее слово в запустении.

Остальная часть стихотворения выдержана в том же ключе. Мы слышим о «голосах предков, пророчащих войну» и потоке, преследуемом «женщиной, оплакивающей своего демонического любовника». Нам рассказывают об «абиссинской деве», «девице с цимбалами» и т. д.

Заметьте, что каждый из этих образов апеллирует к реакционным эмоциям — страху или чувственности; чувственность сбрасывает разум с его трона, в то время как страх уничтожает всякую активность ума, вызывая унижение и покорность. Более того — и здесь кроется суть нашего аргумента — почти каждый образ в этом стихотворении при проверке оказывается ложью. Нет такого места, как Ксанаду; и Кубла Хан не может научить нас ничему, кроме того, как избегать его. Его удовольствия были кровавыми и позорными, и не было ничего «величественного» в его «куполе удовольствий». Никогда не было реки Альф, а священность любой реки — это вымысел жреческой касты, наживающейся на народе. Нет никаких «пещер, неизмеримых для человека»; что же касается «безсолнечного моря», то несколько дуговых ламп решили бы проблему. «Женщина, оплакивающая своего демонического любовника» — это ночной кошмар дикаря; а что касается «абиссинской девы», то у нее были бы почерневшие зубы и она воняла бы прогорклым пальмовым маслом.

От начала до конца стихотворение имеет дело с вещами, которые чувственны, жестоки и губительны для надежды. Эти старые страхи и влечения глубоко зарыты в нашем подсознании; поэт касается их, и они дрожат внутри нас, и мы не знаем, что это значит, поэтому называем это «магией». Это любимый термин сторонников «искусства ради искусства»; они не знают, что такое эта «магия», и не хотят знать, но психоаналитик им подсказывает.

Миссис Оги говорит: «Наш Поэт будет огорчен. Он живет магией, а ты стремишься ее уничтожить!»

Оги говорит: «Есть эмоции, столь же захватывающие, столь же чудесные, которые пробуждаются открытием новой истины и созерцанием прогресса. Я пытаюсь убедить поэтов использовать свои мозги и здравый смысл, применяя мелодию и красоту звука к хорошим вещам будущего, а не к злым вещам прошлого».

«Приведи им несколько примеров», — говорит миссис Оги.

«Я назову восемь вещей, которые были в моих ежедневных газетах на прошлой неделе, любая из которых ничуть не менее захватывающая, ничуть не менее провоцирующая экстаз, чем «Кубла Хан».

«Номер один: Воздух полон музыки, путешествующей вокруг земного шара. Номер два: Аэропланы впервые в истории облетают вокруг света. Номер три: Ученый отдал свою жизнь в попытке найти лекарство от рака. Номер четыре: Марс приближается, и у нас есть шанс узнать, как устроены каналы, и, возможно, получить сообщения от новой расы. Номер пять: В физической лаборатории, всего в двух-трех милях от нашего дома, люди разбирают атом на части и готовятся извлечь его энергию. Номер шесть: Мы открываем, как взять под контроль наше подсознание и овладеть нашей скрытой жизнью. Номер семь: Группа ученых в Нью-Йорке исследует с помощью лабораторных тестов энергии, которые мы называем «психическими». Номер восемь: В каждой цивилизованной стране сегодня рабочие организуются, чтобы положить конец паразитизму, основанному на классовых привилегиях».

«Вот восемь тем для поэтов, каждая из которых имеет преимущество быть реальной и не исчезать при анализе. Вот купола удовольствий, которые поистине «величественны», реки, которые поистине «священны», пещеры, которые поистине «неизмеримы для человека». У этих современных тем есть только один недостаток с точки зрения поэта: они требуют от него не только чувствовать, но и думать!»

ГЛАВА LV. ТОРИЙСКИЙ КНУТ

Еще одним поэтом, которого Французская революция напугала до смерти, был Роберт Саути. Но он предпочел респектабельность вместо опиума.

Он родился в 1774 году, сын торговца полотном. В девятнадцать лет он был полон Руссо, Гёте и «неверья» Гиббона. Он был настолько увлечен Францией, что написал эпос о Жанне д’Арк; также он планировал «Пантисократию» с Кольриджем. Но затем он женился на другой сестре и был шокирован Террором; богатый человек дал ему аннуитет, и он осел, чтобы писать длинные и романтические поэмы о принцах и завоевателях — кельтских, мексиканских, арабских, индийских — сценические атрибуты со всего мира в сочетании со стандартным британским морализаторством.

Менее чем через десять лет мы находим Саути превратившимся в столп реакции; в тридцать три года он получил правительственную пенсию, а два года спустя присоединился к Вальтеру Скотту и Гиффорду в качестве литературных кнутов партии тори. Они издавали «Квортерли Ревью», и вскоре мы увидим, что они сделали с Байроном, Шелли и Китсом. В тридцать девять лет Саути стал поэтом-лауреатом и выступал с традиционными новогодними одами в поддержку церкви и государства; процедура, которую его биограф защищает, объясняя, что он «зарабатывал на приданое для своих дочерей». Конечно, приятно поэту с множеством дочерей накопить цену мужа для каждой; но как насчет хлопкопрядильщиков, чьи десятилетние дочери работали по четырнадцать-шестнадцать часов в день на фабриках, пока торийское дворянство вынимало хлеб у них изо рта?

Веками литературные шакалы, служившие британским правящим классам, голодали на чердаках; но теперь их услуги начали цениться, и их допустили в тот класс, который они защищали. Усердный Саути написал «Морскую биографию», гимн хвалы британским морским лордам, получил за него пятьсот фунтов за том и утвердился в качестве ведущего литератора Англии.

Но увы, в его литературном шкафу был скелет. В юности он написал поэму в честь Уота Тайлера, пролетарского бунтаря старой Англии; и теперь кто-то раздобыл рукопись и опубликовал ее тайно, а неистовые попытки Саути в судах не смогли это остановить. Было продано шестьдесят тысяч экземпляров, и член Парламента встал и зачитал отрывки из нее рядом с последней статьей лауреата в «Квортерли Ревью», осуждающей парламентскую реформу. Для респектабельности времени Саути это чтение было возмутительным, но что касается меня, то это единственное чтение Саути, которое я когда-либо находил приятным. Вот ученый, стоящий на своем литературном достоинстве — и каково было его отношение к коллегам-авторам, которые не продались? Он требовал депортировать Ханта и Хэзлитта в исправительную колонию, а для Байрона хотел «кнута и клейма»!

Мы сегодня знаем Саути по его «Жизни Нельсона», которая служит обязательным чтением в большинстве американских средних школ. Нам говорят, что это потому, что это великое литературное произведение, но истинная причина в том, что это пропагандистская работа для Лиги Армии и Флота. Если вы хотите изучить искусство создания героев, обратите внимание на ловкое обращение биографа с эпизодом леди Гамильтон в карьере Нельсона. Эта штатная киношная «вамп» вышла замуж за английского дворянина, пребывавшего в маразме; и она прибрала к рукам Нельсона в Неаполе, где была фавориткой невыразимо коррумпированного двора. Саути говорит нам, что в отношениях героя с этой дамой не было ничего «преступного»; что является английским способом заявить, что Нельсон не совершал супружеской измены. Если это правда, то довольно странно, что Нельсон считал себя отцом двоих детей леди Гамильтон!

Королева этого неаполитанского двора была сестрой Марии-Антуанетты, французской королевы, которая советовала народу есть пирожные, если нет хлеба; и через влияние леди Гамильтон на Нельсона он был вовлечен в использование британского флота для содействия неаполитанским роялистским заговорам вопреки приказам из дома. Но вы не найдете ничего из этого у Саути! Вам говорят, что когда Нельсон вернулся в Англию, он «расстался» со своей женой; факт же в том, что жена ушла от него, потому что он настаивал на том, чтобы привести «вамп»-леди жить с ней в одном доме! Учитывая эти детали, я прошу американцев подумать, не лучше ли было бы их детям читать о демократических английских героях, таких как Джон Мильтон, Оливер Кромвель, Исаак Ньютон, Джон Рёскин и Кир Харди?

ГЛАВА LVI. СТРАХ, КОТОРЫЙ УБИВАЕТ

Еще один, и мы закончим с печальной историей поэтов, которые бежали от Французской революции.

Уильям Вордсворт родился в 1770 году; его отец был адвокатом у знатного графа, который обобрал его на пять тысяч фунтов. Возможно, это обстоятельство отчасти объясняет ранние бунтарские настроения поэта. В двадцать один год он окончил Кембридж и отправился во Францию в самый разгар революционного пыла. В своих стихах он поведал нам о волнениях, охвативших его в ту пору; быть молодым в такое время «было истинным блаженством».

Однако поэт, рассказывая нам о своих французских впечатлениях, упустил одну важную деталь. Эта история ждала своего часа сто двадцать пять лет, пока ее не раскопал один профессор Принстонского университета. Находясь за границей, Вордсворт завел роман с молодой француженкой из хорошей семьи. Она родила ему дочь, но он не женился на ней; вместо этого он вернулся в Англию, где жил весьма благочестиво со своей сестрой и стал проповедником приличий. Мы можем понять, почему, оглядываясь назад на Францию, она казалась ему страной вседозволенности, заслуживающей сурового порицания со стороны британского моралиста.

Его первая книга стихов «Лирические баллады» была опубликована в 1798 году. К тому времени он стал реакционером в религии и политике, но в поэзии оставался новатором, поскольку обращался к простым, повседневным чувствам собственного сердца и к крестьянам из своих родных мест. Критики беспощадно высмеивали его, и он замкнулся в себе, ведя скромный образ жизни на доход в сто фунтов в год, завещанный ему состоятельным другом. Со временем британский правящий класс осознал, что этот мистик-природолюб не представляет никакой реальной угрозы, и в сорок три года он получил жалованье в качестве распределителя марок; девять лет спустя ему была назначена пенсия, а еще через год он стал поэтом-лауреатом. Он страстно выступал против любых политических реформ и сочинил серию «Церковных сонетов», посвященных церковной канители Англии; а также памфлет, в котором яростно нападал на предложение проложить железную дорогу через край его грез. В возрасте семидесяти пяти лет мы видим его, седовласого и почтенного, преклонившим колена перед огромным собранием, чтобы поцеловать руку крайне скучной юной девицы по имени Виктория.

Вордсворт был одним из учителей моей юности, и я не хочу быть несправедливым к нему только потому, что он стал тори до тридцати лет. Наша задача — понять его и извлечь из его жизни урок. Поклонение природе подобно поклонению Богу; как правило, это реакционное влияние, отрывающее человека от реальной жизни; но порой оно может стать источником внутренней энергии, позволяющей человеку отстаивать свои убеждения перед лицом всего мира. Для Вордсворта в его ранние годы природа была именно этим, и ни один поэт не выразил более благородным и прекрасным языком это чувство единства с великой матерью всей жизни. Его лучшие произведения столь же прекрасны и столь же здравы, как и все лучшее в английской литературе.

Но вот что важно уяснить: практически вся эта поэзия была написана за восемь лет; можно пересчитать по пальцам рук и ног все строки, написанные Вордсвортом после тридцати пяти лет, которые стоит читать. В юности, когда я изучал поэзию, у меня была привычка прочитывать поэта от первой страницы первого тома до последней страницы пятого, десятого или сколько бы их ни было. В случае с Вордсвортом это был двенадцатый том, и он оказался единственным поэтом, на котором я споткнулся. «Церковные сонеты» добили меня; свидетельствую: из всей унылой белиберды в мировой литературе это произведение берет главный приз.

В Вордсворте уживались два человека: инстинктивный человек, испытывавший ошеломляющие чувства, и сознательный человек, который этих чувств боялся. Это не мое предположение, а то, что сам Вордсворт снова и снова объяснял: «Мои опасения приходят толпами... Мои прежние мысли вернулись: страх, который убивает... Эта безграничная свобода утомляет меня; я чувствую тяжесть случайных желаний». Так что Вордсворт, веривший в партию тори и «Тридцать девять статей», закрутил гайки поэту, и не только эмоции, но и разум великого гения увяли до сорока лет.

Случаи Кольриджа, Саути и Вордсворта наводят на вопрос: может ли великий поэт быть консерватором? В старые времена — да; ибо у консерваторов тогда было что сказать в свое оправдание. Но за последние сто лет значение классовой борьбы стало настолько очевидным, а последствия классовой эксплуатации — настолько явными, что человек, который их не видит, должен быть обделен умом, а человек, которого они не волнуют, должен быть обделен сердцем и совестью; а без этого великая поэзия невозможна.

ГЛАВА LVII ПЕРВЫЙ ЛОРД СЛОВЕСНОСТИ

К счастью, не все поэты Англии позволили запугать себя реакцией после Французской революции.

Джордж Гордон, лорд Байрон, родился в 1788 году. Его отец был распутником и негодяем. «Твоя мать — дура», — сказал ему школьный товарищ; и Байрон ответил: «Я знаю». Согласитесь, это было неудачное начало жизни для мальчика. У него была косолапость, по поводу которой он был ужасно мнителен; но в остальном он был божественно красив и пользовался большим успехом у дам; поэтому он чередовал приступы одиночества и меланхолии с приступами любовных излишеств. Будучи лордом, он всю жизнь был важной персоной. Будучи человеком гениальным, он невероятно приумножил свое величие. Он всегда жил на виду у мира, в той или иной возвышенной позе, и сочинял целые эпосы о себе и своих настроениях.

Он путешествовал и стал космополитической фигурой, а о его приключениях в Европе ходили дикие слухи. Затем он вернулся в Англию и опубликовал поэму «Паломничество Чайльд-Гарольда», которая произвела такую сенсацию, какой Британия еще не знала. «Я проснулся однажды утром и обнаружил, что знаменит», — сказал он. Но он делал вид, что презирает эту славу; он, знатный лорд, не должен быть смешан с вульгарными писаками. Он бросал рукопись своим издателям с небрежным жестом — хотя рукопись могла стоить одну или две тысячи фунтов. Я не могу припомнить ни одного высокопоставленного аристократа, достигшего литературного величия, сравнимого с Байроном; он был первым лордом словесности той эпохи и всех времен.

Он сочинил серию стихотворных романов, историй о восточных деспотах и их преступлениях, в духе того времени. Они были полны мелодичности и ритма, а их герои всегда были той меланхоличной, возвышенной фигурой изгоя, которую мы называем «байронической». Этот автобиографический герой был с восторгом принят светским обществом, особенно женской его частью. Одна знатная дама, уже имевшая мужа, безумно обожала поэта, затем презирала его, угрожала убить, нападала на него в романе и, наконец, встретив его похоронную процессию на улице, упала в обморок и сошла с ума.

Он женился на наследнице, совершенно цинично ради ее денег, потратил их, и все его имущество было арестовано кредиторами. Затем жена ушла от него, намекая на таинственные пороки. Он был подавлен шквалом оскорблений и отправился в изгнание на всю оставшуюся жизнь. Жена так и не рассказала свою историю, но много лет спустя американская писательница Гарриет Бичер-Стоу опубликовала то, что, по ее утверждению, было правдой: Байрон был виновен в инцесте со своей сводной сестрой. Его светлость к тому времени стал «классиком», и критики были возмущены нескромностью миссис Стоу; даже сейчас они не говорят об этом вслух.

В Швейцарии поэт встретил Шелли, лучшее влияние, которое когда-либо было в его жизни. Он признал в этом новом друге чистейшую душу, которую знал, и горячо хвалил его характер в своих письмах, хотя никогда не отдавал публичной дани уважения произведениям Шелли, которых они заслуживали. Шелли обратил мысли Байрона к политике, и тот написал «Шильонского узника», одну из самых благородных своих поэм. Но затем он уехал в Венецию, развлекался многочисленными интригами и растолстел. Он начал «Дон Жуана», новый вид эпической поэмы, высмеивающей саму себя, как и все остальное. Это ненавистная картина ненавистного мира, но в ней есть почти бесконечный задор и энергия, и мы узнаем в ней великий дух, пытающийся подняться над эпохой коррупции с помощью инструмента насмешки.