«Журнал Липпинкотта: Популярная литература и наука, Том 26, июль 1880»

All the long line of the horses, with jingle of spur and of bridle,

All the brown line of the mule-train, tired and foot-sore and straggling;

Nothing to right and to left, nothing before and behind us,

Save the dry yellowing grass, and afar on the hazy horizon,

Sullen, and grim, and gray, sunburnt, monotonous sand-heaps.

So we rode, sombre and listless, day after day, while the distance

Grew as we rode, till the eyeballs ached with the terrible sameness.

К этому времени отряд растянулся длинной разорванной линией, все глаза были устремлены на форт, где около 1:30 мы спешились после наших шестисот миль в седле, чтобы найти в офицерском клубе сердечный прием и незабываемое ощущение кружки ледяного милуокского пива. Из форта Кастер мы проехали сто тридцать миль в каретах скорой помощи до форта Кио. Эта часть нашего путешествия провела нас по линии, по которой должна пройти Северная Тихоокеанская железная дорога, и дала нам хорошее представление о богатых травянистых землях, способных к легкому орошению, граничащих с предлагаемой линией рельсов. Река судоходна до Кастера до середины сентября, а в дождливые сезоны и позже. Уже большая часть лучшей земли занята, и мы могли покупать кур, если могли их подстрелить, а также яйца и картофель, последний — лучший, который я видел в любой стране. Река отмечена обширными рощами превосходных тополей и огромными зарослями дикой прерийной розы и моховой розы, в то время как берега бесконечно интересны и любопытны, особенно левый берег, из-за своеобразных форм грязевых и песчаниковых холмов, вдоль которых местами лежат на мили черные горизонтальные пласты лигнита. В форте Кио мы сели на пароход до Бисмарка, откуда путешествовали по железной дороге по Северной Тихоокеанской дороге, достигнув дома 9 сентября. Мы проехали шесть тысяч пятьсот миль — на лошадях, шестьсот; на каретах скорой помощи, четыреста; на лодке, шестьсот семьдесят пять.

С. Вейр Митчелл, доктор медицины.

СНОСКИ:

[A] Николас Биддл.

[B] Маленькая долина — вероятно, от французского coulisse, узкий канал.

АДАМ И ЕВА.

ГЛАВА XIX.

Дом тетушки Хепсибы стоял высоко на холме, достаточно далеко от деревни, чтобы избежать шума и суматохи, которые во время перемещения любого значительного запаса спиртного были наиболее вероятны.

Спрятанный в глубине извилистой долины, среди холмов, чьи крутые склоны ощетинились ярусами голых, разбитых скал, добраться до Полперро или покинуть его иначе, чем пешком, было задачей значительной трудности. Фургоны были неизвестны, телеги недоступны, и только с риском для жизни и конечностей всадника любая лошадь отваживалась на опасные спуски и подъемы старой дороги Талланд. Из этих препятствий, следовательно, возникла необходимость в ряде людей, которые могли бы управлять дрогами, вьючными седлами и крюками, которые были более распространенными и предпочтительными способами перевозки. С естественной любовью к небольшому волнению, в сочетании с желанием поступать с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой, считалось только по-соседски протянуть руку помощи во всем, что могло происходить; и общим результатом этой общительности было то, что половина места могла быть найдена собравшейся вокруг дома, помогая изо всех сил препятствовать любому прогрессу и успешно превращая любую попытку работы в путаницу и беспорядок.

Чтобы добавить к этому шуму, бочонок спиртного держали на кране, к которому все приходящие были допущены, так что толпа становилась сначала шумной и добродушной, затем буйно веселой и сварливо пьяной, пока не бывали случаи, когда возникала общая драка, бочонки оказывались взломанными и опрокинутыми, люди, нанятые для их доставки, лежали обезумевшими или беспомощными на улице, в то время как спиртное, ради которого рисковали свободой и жизнью, текло в сточные канавы, как вода.

Тщетно Адам, которому эти сцены доставляли только гнев и отвращение, использовал все свои усилия, чтобы убедить своих товарищей по работе отказаться от выгрузки судна с грузом на борту. Люди из Полперро, за исключением случаев необходимости, поворачивались глухим ухом к его мольбам, и во многих случаях предпочитали рисковать конфискацией, чем отказываться от безрассудной опрометчивости открыто бросать вызов руке закона. План, который Адам хотел бы видеть повсеместно принятым здесь, как это было в большинстве других мест вдоль побережья, заключался в том, чтобы опускать бочонки, подвешенные на веревке, в море и (закрепив их якорем) оставлять их там до удобного времени, когда, будучи уверенными, что их не потревожат, их выгружали и либо перевозили в более отдаленное тайное место, либо доставляли сразу к конечному пункту назначения. Но все это требовало немедленных хлопот и задержек, и люди, которые без жалоб или ропота выносили недели отсутствия дома, в тот момент, когда эти дома появлялись в поле зрения, становились раздражительными под контролем и нетерпеливыми к любой власти.

С духом независимости, который граничил с восстанием, с переменчивым темпераментом, в котором хорошее и плохое были перемешаны так случайно, что рассчитать, что в любой данный момент может оказаться сверху, было невозможно, этих сынов моря было трудно вести и невозможно загнать. Упрямые, доверчивые, суеверные, они косились на новшества и ненавидели перемены, опасаясь, что это отвратит удачу, которой они хвастались перед лицом осмотрительности, делая своим хвастовством то, что так много лет прошло с тех пор, как какая-либо неудача постигла народ Полперро, что они могли позволить себе смеяться над солдатами перед их лицами и щелкать пальцами на крейсеры за их спинами.

При этих обстоятельствах нельзя было предполагать, что аргументы Адама оказались очень эффективными: ни одно предложение, которое он делал, никогда не принималось благосклонно, и это было более чем обычно непопулярным. Поэтому, несмотря на его предубеждение против правила, которое требовало последовательности бунта и беспорядка, он был вынужден уступить и довольствоваться использованием своей власти, чтобы контролировать насилие и сдерживать, насколько возможно, прилив излишеств. Для него было немалым утешением, что Ева отсутствовала, и это знание служило для того, чтобы сгладить его темперамент и подавить его раздражительность. Кроме того, его дух поднялся до необычайной высоты, частый результат реакции, которая наступает после сильных эмоций, хотя Адам приписывал свое счастливое настроение добрым словам и мягким взглядам Евы.

Было уже поздно, когда все бочонки были вынесены и благополучно убраны; но, наконец, последний человек ушел, посетители начали расходиться, дядя Зебеди и Джеррем исчезли вместе с ними, и дом остался в безраздельном владении Джоан и Адама.

«Я приведу Еву обратно, когда приду», — сказал Адам, появившись после того, как привел себя в порядок.

«Хорошо!» — ответила Джоан, но таким усталым голосом, что сердце Адама сжалось от того, что он оставляет ее сидеть там одну, и с большим усилием над собой он сказал: «Ты бы хотела пойти тоже?»

«Да, если бы я могла пойти двумя, возможно, я бы пошла», — парировала Джоан, — «но так как я только одна, возможно, я могла бы оказаться помехой. Ну, иди с тобой, делай!» — добавила она, видя, что он все еще колеблется. «Ты знаешь, если бы был хоть какой-то шанс мне пойти, ты бы не просил меня».

Немного обиженный этим уколом, Адам больше ничего не ждал, но, повернувшись, закрыл за собой дверь и отправился быстрым шагом вверх по дороге Лансаллоса, к дому тетушки Хепсибы.

Свет теперь почти угас, и над всем со стороны моря густо и низко висела облачная дымка; но она скоро рассеется и будет сдута, оставив ночь ясной, а небо ярким от блеска мириад звезд, под чьим мерцающим светом Адам расскажет свою историю любви и услышит сладкий ответ; и при этой мысли тысячи надежд вскочили в жизнь и заставили его пульс участиться, а нервы затрепетать. Как он ни старался, прибыв к дому тетушки Хепсибы, он не мог ни начать, ни присоединиться к общему разговору; и столь заметным было его молчание и смущенным поведение, что собравшаяся компания пришла к благотворительному выводу, что что-то пошло не так в регулировании его выпивки; и зная, что это щекотливая работа — вмешиваться в дела человека, который с лишним стаканом не допил, они не стали противиться поспешным приготовлениям Евы к немедленному отъезду.

«О, Ева», — воскликнул Адам, давая волю глубоким вздохам облегчения, когда, повернув от фермерских ворот, они оказались вне поля зрения и слышимости дома, — «я надеюсь, ты не сердишься на меня за то, что я казался таким дураком, каким я себя там чувствовал. Я так жаждал времени, когда смогу поговорить с тобой, что из-за мыслей об этом я не мог говорить о вещах, о которых они меня спрашивали».

«Почему, что такого важного ты можешь сказать?» — заикнулась Ева, пытаясь говорить так, будто она не осознавала тему, которую он собирался затронуть; и это не из кокетства, а из-за смущения, столь похожего на то, что чувствовал Адам, что если бы он мог заглянуть в ее сердце, он увидел бы свой ответ в его бурном биении.

«Я думаю, ты знаешь», — сказал Адам мягко; и, говоря это, он наклонился, чтобы поймать проблеск ее отведенного лица. «Это только то, что у меня было на губах сказать вчера вечером, только дверь открылась до того, как я успел выговорить слова, а после ты не хотела даже взглянуть на меня, хотя», — добавил он с упреком, — «ты сидела так долго после того, как я ушел, и убежала только тогда, когда подумала, что я иду».

«Нет, правда, я этого не делала», — сказала Ева искренне: «это была Джоан, которую ты слышал. Я пошла наверх почти через минуту после того, как ты ушел».

«Это действительно правда?» — воскликнул Адам, схватив обе ее руки и крепко держа их в своих. «Ева, ты не знаешь, что я выстрадал, думая, что ты попалась на разговоры Джеррема и тебе все равно, чувствую ли я себя обиженным или довольным. Я лежал без сна большую часть ночи, думая, может ли когда-нибудь быть, что ты можешь заботиться обо мне так, как какой-то магией ты заставила меня заботиться о тебе. Я воображал —»

Но здесь шорох в живой изгороди заставил их обоих вздрогнуть. Адам быстро обернулся, но ничего не было обнаружено. «Это, скорее всего, был просто горностай или кролик», — сказал он, раздраженный прерыванием: «все же, почти наверняка кто-то будет на дороге. Ты не возражаешь перейти на утес? Это всего лишь немного вниз по другой стороне».

Ева не возражала, и, повернувшись, они пробирались вдоль поля, перелезли через ворота и вниз через сплетение утесника и терновника к тропе, которая шла вдоль стороны утеса Лансаллоса. Каждый шаг пути был знаком Адаму, и он так вел Еву, чтобы привести ее к грубому куску скалы, который выступал наружу и образовывал сиденье на маленьком плоском участке земли, нависающем над глубоким оврагом.

«Вот!» — сказал он тоном удовлетворения, — «это не так плохо, правда? Ты не будешь чувствовать холод здесь, правда?»

«Нет, ни капли», — сказала Ева.

Затем последовала пауза, которую Ева прервала, сначала издав нервный, полуподавленный вздох, а затем сказав: «Сегодня очень темно, правда?»

«Да», — сказал Адам, который думал, как ему лучше начать свою тему. «Я думал, что дымка рассеется лучше, чем это, но это похоже на грязную погоду, которая надувается»; и он указал на водянистый саван, за которым лежала убывающая луна.

«Я бы хотела, чтобы начался шторм», — сказала Ева: «я бы так хотела увидеть, как море подбрасывает и волны разбиваются обо все».

«Что! пока мы двое сидим здесь?» — сказал Адам, улыбаясь.

«Нет: конечно, я не имею в виду сейчас, в эту самую минуту, но когда-нибудь».

«Когда-нибудь, когда я буду в море?» — вставил Адам.

Ева слегка вздрогнула: «Ни за что! Я бы испугалась до смерти, если бы начался шторм, а тебя не было. Но ты не выходишь в очень плохую погоду, правда, Адам?»

«Не если я могу помочь этому, я не выхожу», — ответил он. «Почему, ты бы возражала, если бы я вышел?» — и он наклонился так, чтобы мог заглянуть ей в лицо. «Эх, Ева, ты бы возражала?»

Его тон и манера передавали гораздо больше, чем слова, что Ева чувствовала, что невозможно встретить его взгляд. «Я не знаю», — пробормотала она. «О чем ты меня спрашиваешь?»

«О чем я тебя спрашиваю?» — повторил он, не в силах больше сдерживать страстный поток, который он пытался держать под контролем. «Потому что ожидание, кажется, сводит меня с ума. Потому что, как я ни стараюсь, я не могу больше молчать. Я хотел, прежде чем сказать больше, спросить тебя о ком-то, кого ты оставила позади в Лондоне; но это бесполезно. Неважно, кем он может быть для тебя, я должен сказать тебе, что я люблю тебя, Ева — что ты сумела за это короткое время сделать каждую частичку моего сердца своей».

«Кто-то в Лондоне?» — безмолвно повторила Ева. «Кого он мог иметь в виду? Не Рубена Мэя: откуда он мог знать о нем?»

Слова любви, последовавшие за этим сюрпризом, казалось, были поглощены ее желанием удовлетворить свое любопытство и успокоить свои страхи. «Что ты имеешь в виду под кем-то, кого я оставила в Лондоне?» — сказала она; и вопрос, внезапно заданный, задел возбужденное настроение Адама, напряженное, как были его чувства, каждое до предела. Этот человек, которого она оставила позади, значит, мог даже в такой момент стоять превыше всего в ее мыслях.

«Человек, я имею в виду, которому, прежде чем ты уехала, ты дала обещание»; и в этот раз, настолько голос был в противоречии с прежними тонами страстного признания Адама, что, в сочетании с шоком от услышанного слова «обещание», сердце Евы дрогнуло, и чтобы не выдать свое волнение, она была вынуждена сказать, с видом плохо притворного изумления: «Человек, которого я оставила? кто-то, кому я дала обещание? Я действительно не знаю, что ты имеешь в виду».

«О да, ты знаешь»; и к этому времени каждый след ухаживания исчез с лица Адама, и вся любовь, так поздно начавшая течь из его сердца, была задушена и вынуждена вернуться на него самого. «Попробуй вспомнить какого-нибудь парня, который думает, что у него есть право спрашивать, как ты поживаешь среди деревенских олухов, не устала ли ты от них еще, и когда ты собираешься вернуться. Возможно», — добавил он, подстрекаемый продолжающимся молчанием Евы, — «тебе поможет, если я скажу, что это был тот, кто пришел проводить тебя на борт «Мэри Джейн». Я полагаю, ты не забыла его?»

Кровь Евы закипела от насмешки, переданной в тоне и взгляде Адама. Подняв глаза с вызовом на него, она сказала: «Забыла его? Конечно, нет. Если бы ты сказал что-нибудь о «Мэри Джейн» раньше, я бы сразу поняла, кого ты имеешь в виду. Этот человек — очень большой друг мой».

«Друг?» — сказал Адам.

«Да, друг — самый большой друг, который у меня есть».

«О, я очень рад, что знаю это, потому что я не одобряю друзей. Женщина, которую я прошу стать моей женой, должна быть довольна мной и не хотеть ничего ни от кого другого».

«Самое любезное решение, к которому можно прийти», — сказала Ева. «Я надеюсь, ты найдешь кого-то, довольного тем, что ему так диктуют».

— Мне казалось, я уже нашел ту, что искал, — сказал Адам, смягчив тон. — Я воображал, Ева, что ты, по крайней мере, сделана из другого теста, нежели женщины, которые вечно жаждут поймать взгляд каждого встречного мужчины.

— И с какой стати, позволь узнать, я должна менять твое мнение? Неужели я стала хуже оттого, что старый друг, обещавший мне быть братом, предложил проводить меня в путь, а я позволила ему это сделать? У тебя должно быть очень низкое мнение о женщинах, Адам, или, по крайней мере, очень низкое мнение обо мне.

Вид оскорбленного достоинства, с которым она привела этот довод, заставил Адама воскликнуть: — О, Ева, прости, если я говорил поспешно: это лишь потому, что я так высоко ценю тебя — ставлю тебя гораздо выше любой другой девушки, которую когда-либо встречал, — что и жду от тебя гораздо большего. Конечно, — продолжал он, видя, что она молчит, — ты имела полное право позволить своему другу поехать с тобой, и было вполне естественно, что он пожелал это сделать; но когда я так терзаем любовью, как сейчас, я ревную к каждому взгляду, обращенному на тебя: каждый твой взгляд, брошенный на другого, кажется мне чем-то, украденным у меня.

Сердце Евы начало оттаивать: ее негодование постепенно улетучивалось.

— И когда я услышал, что он требует исполнения обещания, я...

— Какого обещания? — резко спросила Ева.

— Какое обещание ты ему дала? — осторожно ответил Адам, и подозрение вновь нанесло удар по его уверенности.

— Это не относится к делу, — сказала Ева. — Ты говоришь, что я дала ему обещание: я спрашиваю, что это было за обещание?

— Тот же вопрос я задаю тебе. Я знаю, что он говорит по этому поводу, и хочу услышать, правду ли он сказал. Конечно, — добавил он, видя, что она колеблется, — если это всего лишь друг, и друг, которого следует считать братом, ты не могла дать ему такого обещания, которое, если помнишь, не можешь повторить.

Лицо Евы выдало ее недовольство. — Право слово, Адам, — сказала она, — я не знаю, с какой стати ты берешься отчитывать меня в подобном тоне.

— Нет, — ответил он, — я как раз собирался попросить тебя дать мне это право, когда ты меня перебила. Впрочем, это легко исправить. Я сказал тебе, что люблю тебя: теперь я спрашиваю, любишь ли ты меня, и если да, то выйдешь ли ты за меня замуж? Получив ответ, я смогу задавать свои вопросы, не боясь вызвать обиду.

— Неужели? — сказала Ева. — Думаю, это будет зависеть от того, каким окажется ответ.

— Каким бы он ни был, я жду его, — мрачно сказал Адам.

— Дай подумать: я должна сообразить, о чем меня спрашивали, — сказала Ева. — Во-первых, если...

— О, не беспокойся о первом: я буду удовлетворен этим, если ты ответишь на второе и скажешь, что примешь меня как мужа.

— Скажи «хранителя».

— Хранителя, если тебе так больше нравится.

— Большое спасибо, но я не чувствую себя достойной такой чести. Я еще не настолько устала поступать так, как мне нравится, чтобы подчинять свои мысли, взгляды и поступки другому человеку.

— Значит, ты отказываешься стать моей женой?

— Да, отказываюсь.

— И ты не можешь ответить взаимностью на любовь, которую я тебе предлагаю?

Ева молчала.

— Ты слышишь? — сказал он.

— Да, я слышу.

— Тогда отвечай: есть у меня твоя любовь или нет?

— Какая бы любовь у тебя ни была, — страстно воскликнула она, — ты сам позаботился о том, чтобы ее убить.

— Убить! — повторил он. — Должно быть, она была очень хрупкой, если не выдержала ответа на один вопрос. Послушай, Ева. Когда я сказал тебе, что отдал свое сердце и каждую крупицу любви в нем, я говорил лишь правду; но если ты не можешь отдать мне свое — такое же цельное и полное, как мое, — клянусь Богом, я лучше прыгну с вон той скалы, чем буду терпеть мучения, которые выпадут на долю нас обоих. Я знаю, каково это — видеть, как другой забирает то, что должно принадлежать тебе, видеть, как другому дают то, чего жаждешь ты. Пытка прошлого мертва и забыта, но дьявол, которого она породила во мне, все еще жив, и горе тому мужчине или женщине, кто его разбудит!

Ева инстинктивно отпрянула: вид сдерживаемой страсти напугал ее и заставил все тело содрогнуться.

— Ну, ну! Не пугайся, — сказал Адам, проводя рукой по лбу, словно смахивая следы этого всплеска эмоций. — Я не хочу тебя пугать. Я лишь хочу знать: можешь ли ты дать мне ту любовь, о которой я прошу?

— Я не могла бы вынести подозрений, — пролепетала Ева.

— Тогда веди себя так, чтобы быть выше подозрений.

— С человеком, который вечно следит, высматривает то одно, то другое, так что боишься даже слово сказать или рот открыть, я не понимаю, как можно быть счастливой, — сказала Ева. — Все, что делаешь, все, что говоришь, может быть истолковано превратно, и когда ты наиболее невиновна, тебя могут счесть наиболее виновной. Нет, Адам, не думаю, что я смогла бы это вынести.

— Очень хорошо, — холодно сказал он. — Если ты чувствуешь, что твоя любовь слишком слаба, чтобы вынести это и многое другое, ты очень мудра, что скрываешь ее от меня: те, кому есть что дать, требуют многого взамен.

— О, не думай, что во мне нет того, что сделало бы мою любовь равной твоей в любой день, — сказала Ева, уязвленная сомнением, которое бросил ей Адам. — Если бы я отдала кому-то свое сердце, я отдала бы его целиком; но когда я это сделаю, я надеюсь, что это будет человек, который не станет сомневаться во мне и подозревать меня.

— Тогда советую тебе не давать им повода, — сказал Адам.

— А я советую тебе приберечь свои предостережения для тех, кто в них нуждается, — ответила Ева, поднимаясь с места и поворачиваясь в сторону дома.

— О, тебе не стоит бояться, что я буду докучать тебе еще чем-то, — сказал Адам. — Я лишь сожалею, что был вынужден сказать то, что сказал.

— Прошу, пусть это тебя не беспокоит: такие вещи у меня в одно ухо влетают, а в другое вылетают.

— В таком случае я не буду тратить больше слов, — сказал Адам, — так что, если ты сможешь держать язык за зубами, тебе не придется бояться, что тебя заставят слушать что-либо из того, что я скажу.

Ева слегка презрительно наклонила голову в знак того, что молчание принято, и в тишине они начали свой путь к дому.

ГЛАВА XX.

За исключением долгого рокота волн, которые в монотонной последовательности с шумом разбивались о скалы, не было слышно ни звука. Ночь стала еще более хмурой: россыпь звезд скрылась за плотными массами облаков, сквозь которые время от времени проглядывала луна с призрачным ликом, слабо проливая мерцающий свет. Внизу раскинулась темная и неподвижная гладь воды, ее зеркальная поверхность была холодной и блестела, как сталь. Идя немного позади Адама, Ева содрогнулась, когда ее взгляд упал на глубину, над краем которой, казалось, нависала узкая тропа, по которой они ступали. Инстинктивно она прижалась ближе к склону скалы, зацепившись за длинные плети ежевики, которые вместе с папоротником и утесником превращали крутой спуск в колючую стену. Невольно поддавшись влиянию окружающей обстановки, непривычная к такой полной темноте, она была охвачена нервной тревогой из-за мрачного вида местности: каждый выступающий камень, о который она спотыкалась, казался разверстой пропастью, и с каждым шагом она умирала какой-то новой смертью. Ужасы, терзавшие ее разум, полностью поглотили прежнее безразличие и дурное настроение, и она была бы рада любому происшествию, которое дало бы ей достойный предлог нарушить это ужасное молчание. Но ничего не произошло, и они достигли открытого зеленого участка и были уже близ руин часовни Святого Петра, не обменявшись ни словом. Луна с большим усилием пробилась сквозь облака и, к облегчению Евы, показала, что зигзагообразные опасности пути позади и теперь нет ничего страшнее, чем то, что могло случиться на любом неровном травянистом склоне. Более того, поблизости слышался гул голосов, и, хотя они не видели говорящих, Ева по звуку поняла, что они совсем недалеко. Зная о свойственном жителям Полперро отсутствии сдержанности, Адам многое бы отдал, чтобы иметь возможность попросить Еву подняться обратно на холм и спуститься с другой стороны; но в нынешних обстоятельствах он счел невозможным что-либо предлагать: события должны идти своим чередом. И без единого слова предупреждения он и Ева достигли вершины возвышенности, которая служила укрытием для этого излюбленного места отдыха, и тут же оказались в центре внимания группы мужчин, чью шумную дискуссию они, по-видимому, прервали.

— Ба, да это же мой сын Адам, не так ли? — воскликнул голос дяди Зебеди; и от звука этой легкой хрипотцы и невнятности сердце Адама упало. — А кого это он с собой привел, а?

— Это я, дядя Зебеди, — сказала Ева, ступая на ровную площадку и приближаясь к тому месту, где, развалившись, стоял старик. — Ева, вы же знаете.

— О, Ева, значит? — воскликнул Зебеди. — Ну надо же, как это ветер переменился в твою сторону, моя милая? Вы что, теперь милуетесь, а?

— Я весь день была у тетушки Хепсибы, — быстро сказала Ева, пытаясь скрыть свое смущение, — и Адам пришел забрать меня обратно: вот почему мы вместе.

— Ну-ну, но он не обязан был забирать тебя, если только не хотел твоей компании, полагаю, — ответил Зебеди со значительным смешком. — Ну же, ну же: не выйдет у тебя обвести вокруг пальца дядю Зебеди. Так вы с Адамом ухаживаете друг за другом, да? Ну, полагаю, против этого ничего не скажешь? — и он огляделся, словно приглашая к согласию или возражению. — Она дочка моего бедного брата Эндрю, вы знаете, братцы, — и тут он сделал тщетную попытку представить Еву собравшейся компании, — который умер, утонул и отправился к праотцам; так что, хотя я бы в сто раз больше хотел, чтобы он выбрал нашу Джоан — Господи помилуй! — добавил он в скобках, — Джоан стоит целой бочки таких, как она, — все же, что одному человеку еда, другому — яд; и как бы там ни было, полагаю, это не должно мешать мне выпить за их здоровье глоток доброго спиртного. Так что подходите, мои молодцы; — и, сделав движение, которое заставило его качнуться вперед, он начал бормотать что-то о своей морской походке, что потонуло в криках, выражающих готовность, с которой было встречено это предложение о дружеском застолье.

Ева перевела дыхание, пытаясь набраться мужества и побороть ужасное подозрение, что дядя Зебеди не совсем в себе, не совсем понимает, что говорит, и выпил лишнего. С намерением поздравить ее, к ней начали тесниться двое или трое других, чье шумное веселье и нетвердая походка лишь усилили ее страхи. Что ей делать? Куда идти? Что стало с Адамом? Неужели он уйдет и оставит ее среди...

Но на ее вопрос уже ответило движение кого-то позади, кто ловким маневром сумел встать между дядей Зебеди и ею.

— Отец, — голос Адама прозвучал более резко и сурово, чем обычно, — оставь Еву, пусть идет домой, как ей хочется: она не привыкла к таким порядкам, и она не поймет твоих слов так, как ты их имеешь в виду.

— Э! что? Как это не поймет? — воскликнул старый Зебеди, застигнутый врасплох внезапным появлением сына. — Я не сказал ничего дурного, насколько мне известно: нет ничего обидного в том, чтобы оказать девушке радушный прием, полагаю.

Ропот недовольства вмешательством Адама внушил Зебеди новую уверенность, и, покачнувшись два-три раза, чтобы поймать равновесие, он сумел остановиться прямо перед Адамом, в лицо которому посмотрел с комичным выражением вызова и юмора, сказав: — Ну, пойдем с нами, парень, давай, сам назови выпивку, и пусть она ходит по кругу, и давай споем пару песен, и позовем Роззи Трелоара с его скрипкой, а Зик Оргалл вон там спляшет нам хорнпайп; — и он начал отбивать чечетку ногами, добавив, когда его ловкость внезапно и несколько нетвердо закончилась: — Нет худа без добра, и бедно то сердце, которое никогда не радуется.

Ева в это время тщетно пыталась ускользнуть — что было невозможно, как видел Адам, при сложившихся обстоятельствах; и это заставило его отказаться от дальнейших споров; но, взяв отца под руку и присоединившись к остальной группе, он, по-видимому, уступил их желаниям, и, жестом пригласив Еву следовать за ними, компания двинулась по тропе, вниз по ступеням и к набережной, пока не оказалась перед трактиром «Три пильчарда», который теперь был центром жизни и веселья, с шумом голосов и подготовительным скрипом скрипки, усиливавшими обещание уюта, который светился в румяном отражении, посылаемом яркими огнями и веселым огнем через красную оконную занавеску.

— Теперь, отец, — воскликнул Адам, решительно сжав руку старика, — мы держим путь домой. Мы поприветствуем наших соседей в другой раз, а на этот вечер давайте скажем им спокойной ночи.

— Спокойной ночи? — повторил Зебеди. — Как это спокойной ночи? Ну, что бы это значило? Никто из нас не собирается здесь расставаться, надеюсь. Мы все собираемся бросить якорь у одного причала — эй, братцы?

— Нет, нет, нет! — нетерпеливо сказал Адам. — Ты идешь сейчас со мной домой.

— Да, да, все в порядке! — рассмеялся старик, пытаясь вырваться из хватки сына; — только не прямо сейчас. Я иду сюда, чтобы выпить за твое здоровье, парень Адам, и все здесь идут со мной — правда ведь, молодцы?

— Чепуха! Пить за мое здоровье? — воскликнул Адам. — Нет больше причин пить за мое здоровье сегодня вечером, чем в любой другой вечер. Пойдем, отец: у тебя был тяжелый день, ты же знаешь, и когда придешь домой, сможешь получить все, что хочешь, в тишине у своего собственного очага.

Но Зебеди, хотя и был в совершенно добром расположении духа, ни в какую не желал поддаваться: он продолжал смеяться и извиваться, словно факт его задержания был лишь удачной шуткой со стороны Адама, а зрители поощряли и аплодировали его решимости, пока терпение Адама не иссякло, и, разразившись не самыми приятными словами гнева, он разжал руки и дал понять, что его отец волен поступать так, как ему больше нравится.

— Вот это правильно, парень! — сердечно воскликнул старый Зебеди, встряхнувшись. — Ты хороший сын и отличный моряк, но ты плохая компания, Адам — очень плохая компания.

И с этой прописной истиной (которую всеобщий крик встретил единодушным согласием), звенящей в ушах, Адам зашагал вверх по улице со всей возможной скоростью и стоял перед дверью дома, когда его внезапно поразила мысль о том, что стало с Евой. С тех пор как они остановились перед «Тремя пильчардами», он не видел ее: она исчезла и, по всей вероятности, отправилась домой.

Мысль о необходимости встретиться с ней заставила его заколебаться: стоит ли входить? Что еще он мог сделать? Куда ему было идти? Поэтому, с неким отчаянием, он толкнул дверь и оказался в гостиной. Она была пуста; огонь догорал, фитиль незатушенной свечи стал длинным; очевидно, Ева не вернулась; и с неопределенным смешением сожаления и облегчения Адам сел, положил руки на стол и опустил на них голову.

В течение всего дня различные волнения, которые он пережил, держали его ум в таком напряжении, что его способность к острой восприимчивости теперь казалась полностью исчерпанной, и на смену острой боли, которую он испытывал ранее, пришло тупое, тяжелое чувство отчаяния, перед которым его обычная сила и решимость казались побежденными и бессильными. Преобладающим чувством было ощущение несправедливости, причиненной ему — что он, который на практике и в принципах был так далеко выше своих соседей, должен страдать за их глупости и проступки, должен нести бремя их пороков. Что касается какой-либо надежды на их исправление, он давно оставил ее, хотя и не без некоторого разочарования во всеведении того Провидения, которое могло отказаться от сотрудничества с его ценным участием.

Адам страдал от той сильной веры в себя, которая склонна, если доведена до крайности, отбрасывать тень на самые высокие качества. Превзойдя фарисея, который благодарил Бога за то, что он не такой, как другие люди, Адам благодарил самого себя и тешил свое тщеславие уверенностью, что если бы жители Полперро последовали его примеру и его совету, они бы сейчас шли по его стопам; вместо этого они презирали его как лидера и отвергали как советчика, так что, раздраженный их невежеством и уязвленный их неблагодарностью, он отбросил их и оставил навсегда; и из этого разочарования возникла смутная тень какого-то далекого будущего, в котором он ловил проблески новой жизни, наполненной свежими надеждами и успешными начинаниями.

С того момента, как его сердце открылось навстречу Еве, ее образ, казалось, был связан с этими доселе неопределенными стремлениями: в свете ее любви, ее присутствия, ее компании все, что было расплывчатым, казалось, обретало форму и превращалось в объект, который был реален, и цель, которую нужно было достичь; так что теперь один из самых острых уколов шипа разочарования исходил от осознания того, что эта надежда разбита и от этой мечты придется отказаться. И, погруженный в мрачные воспоминания, Адам сидел, пронзая желание мечом отчаяния.

— Оставьте меня! Оставьте меня! — сказал он в ответ кому-то, кто пытался его разбудить.

— Адам, это я: посмотри же на меня; — и, несмотря на самого себя, голос, который произнес это, заставил его поднять голову и посмотреть на говорящую. — Адам, мне так жаль! — и лицо Евы сказало больше, чем ее слова.

— Тебе не о чем жалеть, — угрюмо ответил Адам.

— Я хочу, чтобы ты простил меня, Адам, — продолжала Ева.

— Мне нечего прощать.

— Нет, есть; — и слабый румянец появился на ее щеках, когда она добавила с колеблющимся смущением: — Ты же знаешь, я не хотела, чтобы ты воспринял то, что я сказала, так, как ты воспринял, Адам; потому что... — и цвет внезапно усилился и распространился по ее лицу, — потому что я неравнодушна к тебе — очень даже.

Адам уныло покачал головой. — Нет, это не так, — сказал он, упорно отводя глаза; — и это очень хорошо. Я не знаю, кто, если его не принудили к этому, добровольно захотел бы иметь дело с таким Богом забытым местом, как это. Я знаю только, что мне тошно от него, и от себя, и от своей жизни, и от всего в ней.

— О, Адам, не говори так — не говори, что тебе тошно от жизни. По крайней мере, не сейчас; — и она повернула лицо так, чтобы он мог прочитать причину.

— И почему не сейчас? — спросил он бесстрастно. — Что у меня есть сейчас, чего не было раньше?

— Ну, у тебя есть я.

— Ты? Ты сказала, что не можешь дать мне любовь, о которой я просил.

— О, но я не это имела в виду. То, что я сказала, было потому, что мне было так больно, что ты подозреваешь меня, как тебе казалось.

— Я никогда не подозревал тебя — никогда не хотел подозревать тебя. Все, что я хотел, чтобы ты знала, — это то, что я должен быть всем или ничем.

— Конечно; и я тоже это имела в виду, только ты... Но полно! не будем возвращаться к этому снова; — и, говоря это, она положила обе руки ему на плечи и стояла, глядя сверху вниз. — Я хочу сказать, что каждая частица любви, которая у меня есть, принадлежит тебе, Адам. Боюсь, — добавила она застенчиво, — она вся была твоей еще до того, как я узнала, действительно ли ты хочешь ее или нет.

— И почему ты не могла сказать мне это раньше? — горько спросил он.

— Ну, разве сейчас уже слишком поздно? — смиренно спросила Ева.

— Слишком поздно? Ты же знаешь, не может быть слишком поздно, — воскликнул Адам, и его старая раздражительность взяла верх; затем, с внезапным переворотом его перенапряженной восприимчивости, он воскликнул: — О, Ева, Ева, потерпи меня сегодня вечером: я не тот, кем хочу быть. Слова, которые я пытаюсь произнести, умирают на моих губах, и мое сердце кажется таким опустившимся, что ничто не может его порадовать. Завтра я снова буду владеть собой, и все будет выглядеть иначе.

— Надеюсь, — вздохнула Ева дрожащим голосом. — Все между нами кажется не таким, каким должно быть. Я не буду ждать Джоан, — сказала она, протягивая руку: — я пойду наверх сейчас; так что спокойной ночи, Адам.

— Спокойной ночи, — сказал он: затем, удерживая ее руку, он притянул ее к себе и стоял, глядя на нее с лицом изможденным и полным печали.

Этот взгляд послужил последней каплей, которая должна была затопить бремя горя Евы. Контроль был тщетен, и в следующее мгновение, с руками Адама вокруг нее, она лежала, рыдая о своем горе на его груди, и слезы, по мере того как они приходили, изгоняли злого духа. Так что, когда час спустя двое снова сказали друг другу спокойной ночи, их клятвы были обменяны и обет, связывающий их, дан; и Адам, глядя в лицо Евы, улыбнулся, сказав: — К удаче или к беде, солнце нашей любви взошло в дождливом небе.

ГЛАВА XXI.

Большинство действий и событий нашей жизни имеют цвет хамелеона: их цвета меняются в зависимости от света, под которым мы их рассматриваем. Так, Ева, которая накануне вечером не видела ничего, кроме счастья в окончательной договоренности между Адамом и ею самой, проснулась на следующее утро с чувством неудовлетворенности и желанием критически отнестись к розовым оттенкам, которые, казалось, тогда окрашивали приход их любви.

Родник нежности, который прорвался внутри нее при виде смирения Адама и последующего отчаяния, застал Еву врасплох. Она знала, и знала уже некоторое время, что многое внутри нее способно ответить на требования, которые, скорее всего, потребует молящая любовь Адама; но то, что он вдохнул в нее страсть, которая заставила бы ее положить свое сердце к его ногам, чувствуя в то время, что, хотя он топчет его, оно должно оставаться там, было откровением совершенно новым и, для темперамента Евы, довольно унизительным. Она никогда не чувствовала никакой симпатии к тем влюбленным девицам, чье само существование, казалось, поглощалось бытием другого, и была гордо уверена, что даже когда ее умоляют, она никогда не опустится ниже, чем просто принять. Поэтому, точно так же, как мы испытываем чувство неудачи, когда обнаруживаем, что наша проницательность сбита с пути в нашем восприятии друга, так и теперь, хотя она старательно избегала признавать это, у нее было сознание того, что она совершенно неправильно поняла свой собственный характер, и что весы, которыми она регулировала силу своих эмоций, были ложными. Страх пронзил ее, как бы она не была захвачена какой-то дальнейшей непоследовательностью, и она решила установить наблюдение за аванпостами своих чувств, чтобы они не предали ее в дальнейшую слабость.

Эти мысли все еще волновали ее разум, когда Джоан внезапно проснулась и через некоторое время достаточно пришла в себя, чтобы сказать: — Ну, что заставило тебя так поспешно уйти вчера вечером, Ева? Я прибежала немного после десяти, и нигде не было никаких признаков тебя; а потом я наткнулась на Адама, и он сказал мне, что ты ушла спать.

— Да, — сказала Ева: — я была так устала, и моя нога снова начала болеть, поэтому я подумала, что нет смысла больше сидеть. Но ты была очень поздно, Джоан, не так ли?

— Очень рано, скорее, — сказала Джоан: — было за час, прежде чем я закрыла глаза. Ну, я приходила домой три раза, чтобы посмотреть, вернулся ли дядя; а потом я больше не могла этого терпеть, поэтому я пошла и притащила его.

— Что, не из... того места, где он был? — воскликнула Ева.

Джоан кивнула головой. — О Господи! — сказала она, — это не первый раз, далеко не первый; и, — добавила она с тоном удовлетворения, — я даю им знать, когда они довели Джоан Хокен до них. У меня был Джеррем, и дядя на нем, прежде чем они поняли, где они. О, я не стою, умоляя и молясь, нет я: это «хочешь не хочешь, Том Коллинз», когда я прихожу, я могу тебе сказать.

— Ну, они бы очень долго ждали, прежде чем их притащила бы я, — подчеркнуто сказала Ева.

— О, не говори так, — ответила Джоан. — Где, по-твоему, было бы больше вреда, тогда — сидеть удобно дома, когда ты могла бы пойти вниз и выманить их, или пойти вниз и сделать это?

— У меня нет ни капли терпения к кому-либо, кто пьет, — воскликнула Ева, уклоняясь от прямого ответа.

— Тогда ты никогда никого от этого не вылечишь, моя дорогая, — ответила Джоан. — Ты как Адам там, я полагаю — хочешь исправить мир за один день, и всех людей в нем вверх тормашками; но, как я говорю ему, он не берется за дело правильным образом. Те, кто не умеет рулить, никогда не поплывут; и я поспорю на любые деньги, что когда дело дойдет до подсчета того, сколько стаканов грога было отвернуто от губ дяди, будет больше отнесено на счет моих уговоров, чем когда-либо будет отнесено на счет придирок Адама.

— Возможно, — сказала Ева; а затем, желая избежать любого спора, в который мог быть втянут Адам, она ловко сменила тему, и обсуждались только безразличные темы, пока, их одевание завершено, две девушки не были готовы спуститься вниз.

Первым человеком, который ответил на призыв к завтраку, был дядя Зебеди — не с тяжелыми глазами и пристыженный, как Ева ожидала его увидеть, а яркий и румяный, как яблоко. Он был на ногах и вне дома с шести часов, присматривая за ремонтом, который проходила одна из его лодок, и теперь, когда он вошел в дом свежий, как жаворонок, он щебетал дрожащим дискантом,

"Tom Truelove woo'd the sweetest fair

That e'er to tar was kind:

Her face was of a booty rare—

— Это для всего мира то, что твое, — сказал он, прерываясь, чтобы одарить Джоан смачным поцелуем. — Так что будь шустрой, как хорошая маленькая девушка, которой ты являешься, и дай нам что-нибудь, чтобы сесть; — и он придвинул стул к столу и начал размахивать ножом, который был поставлен там для него. Затем, заметив Еву, чье лицо, в ее желании пощадить его, выдавало нескрываемый вид сознательности, он воскликнул: — Ну, они рассказывали, что я был немного слишком свободен в своей речи прошлой ночью о тебе, Ева: есть ли в этом какая-то правда, а? Я не думаю, что мог сказать много не так — правда?

— О, ничего существенного, дядя.

— Это было что-то о тебе и Адаме, не так ли? — продолжал он с озадаченным видом: — это все в моей голове здесь, хотя я не могу точно вспомнить. Это дьявольщина — быть немного перебравшим таким образом, — добавил он с уверенностью в получении готового сочувствия: — это так сбивает с толку — привести все в порядок на следующее утро. Я помню до такой степени, что это как-то связано с тем, что я настаивал на том, что вы с Адамом собираетесь стать мужем и женой; но если ты спросишь о причине и следствии, я буду проклят, если смогу тебе сказать.

— Ну, что заставило такое прийти тебе в голову? — резко сказала Джоан.

— Ну, ликер, я полагаю, — рассмеялся Зебеди. — И, как-то или иначе, мастер Адам, казалось, не имел слишком большого вкуса к этой идее; — и он сморщил лицо и обнял себя, как будто все его тело было щекотно от смущения его сына. — Но полно! никогда не думай об этом, Ева, — добавил он поспешно: — в Полперро есть больше одного парня, и я поспорю на десяток парней, готовых взять тебя, не дожидаясь, пока тебя возьмет мой сын Адам.

Бедная Ева! это была, конечно, неловкая ситуация, в которой она оказалась, ибо, не желая скрывать свою помолвку, объявить ее самой, без помощи и даже без присутствия Адама, была задача, от которой она естественно уклонялась. В попытке избежать любого прямого ответа она сидела, тревожно наблюдая за прибытием Адама, ее внезапная смена манеры истолкована Зебеди как эффект уязвленного тщеславия, а Джоан — как недовольство чрезмерным вмешательством ее дяди. Различными нахмуриваниями и кивками предупреждения Джоан пыталась передать свои увещевания старому Зебеди, посреди которых вошел Адам, и с улыбкой Еве и включающим кивком остальной части компании взял стул и придвинулся к столу.

— Конечно, — подумала Ева, — он намерен рассказать им.

Но Адам сидел молча и занятый тарелкой перед ним.

— Он не может думать, что я могу продолжать жить здесь с Джоан, даже на один день, и они не знают об этом; — и в своем недоумении она повернула на Адама взгляд, полный вопроса и значения.

Тем не менее, Адам не говорил: в своем собственном уме он перебирал вещи, которые он намеревался сказать, когда, завтрак окончен и две девушки вне пути, он пригласит своего отца выкурить трубку снаружи, во время компании которой он намеревался взять старого Зебеди решительно к задаче, и, поставив свою намеченную свадьбу с Евой хорошо на передний план, скрепить свои аргументы поразительным объявлением, что если какая-то реформа не будет сделана скоро, он покинет свое родное место и будет искать дом в чужой стране. Такие слова и такие угрозы, как эти, не могли быть произнесены отцу сыном, кроме как когда они двое стояли совершенно одни; и Адам, после встречи второго взгляда от Евы, покачал головой, чувствуя удовлетворение, что она будет знать, что только какое-то серьезное требование удерживало его от немедленного объявления счастья, которое отныне должно было увенчать его жизнь. Но наша интуиция, в лучшем случае, несколько узка, и где сердце наиболее обеспокоено, наиболее ошибочна: поэтому Ева, и Адам тоже, чувствовали каждый разочарованным в отсутствии согласия другого, и склонны быть критичными к отсутствию взаимной симпатии.

Внезапно дверь открылась, и вошел Джеррем, улыбающийся и, по-видимому, более сияющий, чем обычно, под знанием того, что он был более чем обычно правонарушителем. Джоан, у которой были свои причины быть очень значительно расстроенной с ним, не была расположена принимать его очень любезно; Адам не удостоил его никакого внимания вообще; дядя Зебеди, подавленный чувством прежнего хорошего товарищества, подумал, что благоразумно не проявлять слишком много сердечности; так что бремя утреннего приветствия было брошено на Еву, которая, совершенно невежественная в любом правонарушении, которое Джеррем совершил, подумала, что целесообразно загладить вину за капризное нетерпение, в которое она боялась, что была предана на предыдущее утро.

Старый Зебеди, чьи решения редко длились более десяти минут, вскоре попал в ритм потока разговора Джеррема; немного позже Джоан была вынуждена вставить слово; так что обычная гармония только начинала восстанавливаться, когда, в ответ на замечание, которое Джеррем сделал, Ева сумела повернуть смех так ловко обратно на него, что Зебеди, хорошо довольный видеть, какими хорошими друзьями они становились, воскликнул: — Закрой ей рот! закрой ей рот, парень! Я бы сделал это, когда я был твоих лет двадцать раз до этого. Она слишком дерзкая — слишком дерзкая наполовину, она есть.

Вскочил Джеррем, но Адам был перед ним. — Я не знаю, известно ли то, что я собираюсь сказать, кому-либо здесь уже, — выпалил он, — но я думаю, что самое время, чтобы некоторые присутствующие были сказаны мной, что Ева обещала быть моей женой; — и, поворачиваясь, он бросил взгляд сердитого вызова на Джеррема, который, совершенно изумленный, постепенно опустился и взял владение своим стулом снова, в то время как старый Зебеди прошел через немое шоу давания длинного свистка, и Джоан, бормоча что-то бессмысленное, побежала поспешно из комнаты. Ева, сердитая и смущенная, повернулась от белого к красному и от красного к белому.

Последовала тишина — одна из тех пауз, когда какое-то событие нашей жизни кажется превращенным в пропасть, чтобы отделить нас от нашего прежнего окружения.

Адам был первым, кто заговорил, и с оттенком иронии он сказал: — Вы никто не очень проворны в желании нам радости, я полагаю.

— И неудивительно, ты застал нас всех врасплох так, — сказал старый Зебеди. — Кажется мне, я вынужден поворачивать это снова и снова, прежде чем я смогу проглотить это как настоящую правду.

— Почему, это так очень невероятно, тогда? — спросил Адам, уже раскаиваясь в резкости раскрытия.

— Ну, это было не позже, чем прошлой ночью, что ты клялся снова и проклинал всех от носа до кормы за то, что они упоминали это как вероятное. Теперь, — добавил он, с таким количеством проявления недовольства, какое его веселое, обветренное старое лицо могло допустить, — я скажу тебе ум, который я имею по отношению к этим играм: если ты видишь подходящим садиться на людей в дыму, почему делай это и никакой вины тебе, но повесь меня, если я могу переварить тебя, плывущего под ложными цветами.

— Там не было ничего ложных цветов о нас, отец, — сказал Адам в более примирительном тоне; — ибо, хотя я, конечно, говорил с Евой, это было не до тех пор, пока я не расстался с тобой прошлой ночью, что она дала мне свой ответ.

— О! — сказал старик, только наполовину умиротворенный. — Ну, я полагаю, вы можете уладить свои дела без моей помощи; но я могу сказать тебе это много, что если моя Джоанна взяла так долго, прежде чем она могла принять решение, я проклят, если она когда-либо должна была иметь шанс быть твоей матерью, Адам — так вот!

Адам прикусил губу с досадой. — Нет необходимости мне вступать в какие-либо дальнейшие объяснения, — сказал он: — Ева удовлетворена, я удовлетворен, так что я не вижу, почему вы не должны быть удовлетворены.

— О, я удовлетворен достаточно, — сказал Зебеди; — и, насколько это касается, хотя я не много руки в речах, я надеюсь, что никто из вас никогда не будет иметь никакой причины раскаиваться в вашей сделке. Ева — прекрасная девушка, так что вы хорошо подобраны там; и до тех пор, пока она готова слушать все, что ты говоришь, и придерживаться всего, что ты говоришь ей, почему это будет установлено справедливо и плыть легко.

— Я могу заверить вас, Ева не готова делать что-либо подобное, дядя Зебеди, — воскликнула Ева, неспособная хранить молчание дольше. — Мне всегда говорили, если у меня ничего другого нет, у меня есть темперамент Паскалей; и это, согласно вашему собственному показу, не очень любит сидеть тихо и быть проеханным грубо.

Свисток, который дядя Зебеди пытался задушить при его рождении, теперь вышел пронзительным, длинным и выразительным, и Адам, вскакивая, сказал: — Приди, приди, Ева: у нас было достаточно этого. Конечно, нет никакой необходимости принимать такой праздный разговор как серьезное дело. Если бы ты и я не видели некоторого добра друг в друге, мы бы не взяли друг друга, я полагаю; и, спасибо Господу, нам не нужно угождать никому, кроме нас двоих.

— Ну, это должно быть надеяться, что ты найдешь эту задачу легче, чем она выглядит, — парировал дядя Зебеди с оттенком сарказма; в то время как Джеррем, после наблюдения за тем, как Адам выходит, попытался бросить тон сожаления в лестные ничто, которые он теперь шептал в качестве поздравления, но Ева повернулась нетерпеливо от него. У нее не было дальнейшей склонности говорить или быть говоримой; и дядя Зебеди, к этому времени искавший утешения в трубке, Джеррем присоединился к нему снаружи, и двое прогуливались вместе к набережной.

Оставленная на невозмутимое потакание своим собственным размышлениям, настроение Евы не было завидным — тем труднее вынести, потому что она должна была контролировать различные эмоции, борющиеся внутри нее. Она чувствовала, что пришло время для простого разговора между ней и Адамом, и правильно судила, что надлежащее понимание, пришедшее сразу, было бы самым безопасным средством обеспечения будущего комфорта. Поверни и крути резкое объявление Адама, как она могла, она могла приписать только одну причину для этого, и эта причина была чрезмерной ревностью; и когда перспектива предстала перед ней жизни, проведенной посреди сомнения и подозрения, сила ее любви, казалось, умирала, и ее сердце становилось слабым внутри нее. Ибо, конечно, если демон ревности мог быть разбужен видом обыденных вниманий от того, кто был во всех отношениях как брат — ибо так в глазах Евы Джеррем казался — что могло не ожидаться, если в любое время обстоятельства бросили ее в смешанную компанию незнакомцев? Ева видела очень мало мужчин, но всякий раз, когда случай предоставлял ей возможность их общества, она неизменно встречала внимание, и чувствовала внутреннее удовлетворение от знания, что она привлекает восхищение; но теперь, если она уступит этому предрассудку Адама, каждый раз, когда глаз был обращен к ней, она будет наполнена страхом, и каждый раз, когда взгляд был брошен в ее направлении, ее сердце будет опускаться от ужаса.

Что ей делать? Бросить его? Даже с перспективой возможного несчастья, смотрящего на нее, Ева не могла сказать да, и прежде чем мысль более чем сформировалась, дюжина предложений боролись с ужасной альтернативой. Она изменит его, повлияет на него, обратит его — что угодно, кроме как бросить его или уступить ему. Она забыла, насколько легче задумывать планы, чем выполнять их — устраивать речи, чем произносить их. Она забыла, что только накануне вечером, когда, возможность будучи предоставлена, она решила рассказать Адаму все обстоятельства Рубена Мэя и обещание, данное между ними, в то время как слова были еще на ее губах, она взяла их назад, потому что Адам сказал, что он знал, что обещание было «ничем, кроме обещания письма»; и мужество Евы внезапно уступило, и своим молчанием она привела его к выводу, что ничего другого не прошло между ними. Джоан говорила о завистливой обиде, которую Адам питал к Джеррему, потому что он делил в сердце его матери, так что это был не первый раз, когда Адам уронил желчь, чтобы смешать с чашей своей любви.

Мысль о Джоан принесла факт ее необъяснимого исчезновения в ум Евы, и, полная угрызений совести при голом подозрении в том, что она ранила это щедрое сердце, Ева вскочила с намерением искать ее и вызвать удовлетворительное объяснение. Ей не пришлось далеко идти, прежде чем она наткнулась на Джоан, трущую и скребущую так, как будто благополучие всего Полперро зависело от количества энергии, которую она могла бросить в свою работу. Ее лицо было покрасневшим, а голос нетвердым, естественные последствия такого насильственного упражнения, и которые подход Евы, казалось, только придавал большую силу.

— Джоан, я хочу поговорить с тобой.

— О, моя дорогая, я не могу слушать никакие разговоры сейчас, — ответила Джоан поспешно, — и столы выглядят так, как они выглядят.

— Но Табита всегда скребет столы, Джоан: почему ты должна делать это?

— Руки Табиты не наполовину такие молодые, как мои — хуже удача для меня или для нее!

Получив к этому времени небольшое понимание особенностей Джоан, Ева не спорила дальше, но села на удобное место, ожидая времени, когда скребущий звук щетки подойдет к концу. Ее терпение не было подвергнуто очень большому налогу, ибо через несколько минут Джоан бросила щетку вдоль стола, восклицая: — О, черт возьми старое скребание! Я должна бросить. Я верю, что у меня было достаточно этого на этот раз, во всяком случае.

— Джоан, ты не обижена на меня, ты ведь нет? — сказала Ева, пытаясь толкнуть ее на сиденье, с которого она только что встала. — Я хотела быть первой, кто скажет тебе, только что Адам говорил, как он сделал, и взял все, что я собиралась сказать, из моего рта. Это оставляет тебя думать, что я ужасно хитрая.

— О, там не было большой необходимости говорить мне, — сказала Джоан с внезапным расслаблением манеры. — Когда я не закрывала глаза специально, я могла сказать, с самого начала, что было наверняка случиться.

— Это было больше, чем я могла, тогда, — сказала Ева. — Я не давала этому мысли, что Адам намеревался говорить со мной, и когда он спросил меня, я была совершенно застигнута врасплох, и сказала «Нет» в течение долгого времени.

— Что же заставило тебя так внезапно передумать? — прямо спросила Джоан.

Ева замялась. — Сама не знаю, — сказала она с легким смущением. — Думаю, мне стало так ужасно жаль его, когда я увидела, как он пал духом.

— Гм! — отозвалась Джоан. — А разве тебе никогда не было жаль того другого беднягу, который хотел взять тебя в жены, — того, что в Лондоне, Рубена Мэя?

— Не настолько, чтобы я могла полюбить его таким образом: уж этого я точно никогда не чувствовала.

— А Адама, значит, любишь?

— Кажется, да.

— Кажется?

— Ну, я уверена, что люблю.

— Так-то лучше. Что ж, Ева, скажу вот что, — и Джоан вздохнула, прежде чем произнести следующие слова: — Я предпочла бы, чтобы это была ты, а не кто-либо другой из всех, кого я знала.

Усилие, с которым были произнесены эти слова, их тон и выражение лица Джоан, казалось, открыли чувства, которых Ева не подозревала. Обняв ее, она воскликнула: — О, Джоан, почему он не выбрал тебя? Ты была бы для него гораздо лучше, чем я.

— Господи, помилуй девицу! — Джоан попыталась рассмеяться сквозь слезы. — Я бы не пошла за него, даже если бы он просил. Да мы бы с ним переубивали друг друга раньше, чем прошел бы месяц: нас бы повесили за то, что мы сделали друг с другом. Нет, не бери себе в голову такую чепуху, в этом нет никакого смысла. Адам никогда не смотрел на меня иначе как на сестру, — и, сорвавшись, Джоан зарыдала в истерике, — а когда вы поженитесь, я буду чувствовать себя так, будто он мне брат, и буду больше всех на свете рада видеть, как ты делаешь его счастливым.