«Жизнь лорда Байрона, том 4»

Я только что посетил нового кардинала, который прибыл позавчера в свою легацию. Он кажется добрым старым джентльменом, благочестивым и простым, и не совсем похожим на своего предшественника, который был «bon-vivant» в мирском смысле этих слов.

Прилагается письмо, которое я получил некоторое время назад от Далласа. Оно объяснит само себя. Я не ответил на него. Вот к чему приводит делание людям добра. В то или иное время (включая авторские права) этот человек получил около четырнадцати сотен фунтов моих денег, и он пишет то, что называет посмертной работой обо мне, и дрянное письмо, обвиняющее меня в плохом обращении с ним, когда я никогда ничего подобного не делал. Это правда, что я перестал писать письма, как я сделал почти со всеми остальными; но я не вижу, как это было злоупотреблением им.

Я рассматриваю его послание как следствие того, что я не прислал ему ещё сто фунтов, о которых он писал мне около двух лет назад и которые я счёл правильным удержать, так как он, по моему мнению, получил свою долю того, что я мог распорядить на других.

В вашем последнем письме вы спрашиваете меня о моих предметах домашнего обихода; я полагаю, они как обычно: бульдоги, магнезия, содовые порошки, зубные порошки, щётки и всё в этом роде, что здесь недостижимо. Вы всё ещё просите меня вернуться в Англию: увы! с какой целью? Вы не знаете, чего требуете. Вернуться я должен, вероятно, когда-нибудь (если буду жив), рано или поздно; но это будет не ради удовольствия, и это не может закончиться добром. Вы спрашиваете о моём здоровье и НАСТРОЕНИИ большими буквами: моё здоровье не может быть очень плохим, ибо я вылечил себя от острой перемежающейся лихорадки за три недели холодной водой, которая держала моего самого крепкого гондольера месяцами, несмотря на всю кору аптекаря, — обстоятельство, которое удивило доктора Аглиетти, который сказал, что это доказательство большой выносливости, особенно в столь эпидемический сезон. Я сделал это из неприязни к вкусу коры (которую не выношу) и преуспел, вопреки пророчествам всех, просто не принимая ничего вообще. Что касается настроения, оно неровное, то высокое, то низкое, как у других людей, полагаю, и зависит от обстоятельств.

Пожалуйста, пришлите мне новые романы У. Скотта. Каковы их названия и характеры? Я читаю некоторые из его прежних, по крайней мере, раз в день, в течение часа или около того. Последние слишком поспешны: он забывает имя Рейвенсвуда и называет его Эдгаром, а затем Норманом; а Гирдер, бондарь, именуется то Гилбертом, то Джоном; и он не делает достаточно из Монтроза; но Далгетти превосходен, как и Люси Эштон, и эта сука её мать. Что такое «Айвенго»? и как вы называете его другой? их два? Пожалуйста, заставьте его писать по крайней мере два в год: мне не нравится никакое чтение так, как это.

Редактор «Болонского телеграфа» прислал мне газету с выдержками из «Ответа на атеизм» мистера Малока (его имя всегда напоминает мне Мули-Молоха из Марокко), в которой есть длинный панегирик моей поэзии и большое «compatimento» по поводу моего несчастья. Я никогда не мог понять, что они имеют в виду, обвиняя меня в безбожии. Однако пусть они делают по-своему. Этот джентльмен, кажется, мой большой поклонник, поэтому я принимаю то, что он говорит, благосклонно, так как он явно намерен проявить доброту, в невосприимчивости к которой я не могу себя обвинить.

«Ваш» и т. д.

ПИСЬМО 360. МИСТЕРУ МУРРЕЮ.

«Равенна, 5 марта 1820 г.

В случае, если в вашей стране вы не сможете легко найти «Морганте Маджоре», я посылаю вам оригинальный текст первой песни, чтобы соответствовать переводу, который я отправил вам несколько дней назад. Он из неаполитанского издания в кварто 1732 года, датированного, однако, Флоренцией, по уловке торговли, которую вы, как один из союзных суверенов профессии, прекрасно поймёте без дальнейших объяснений.

Странно, что здесь никто не понимает реального точного значения «sbergo» или «usbergo», старого тосканского слова, которое я перевёл как «кираса» (но не уверен, что это не «шлем»). Я спрашивал по крайней мере двадцать человек, учёных и невежд, мужчин и женщин, включая поэтов и офицеров, гражданских и военных. Словарь говорит «кираса», но не даёт авторитета; а одна моя знакомая говорит «положительно кираса», что заставляет меня сомневаться в этом факте ещё больше, чем прежде. Гингене говорит «bonnet de fer» с обычной поверхностной решительностью француза, так что я не могу ему верить: и между словарём, итальянкой и французом нельзя доверять ни одному их слову. Контекст, который должен решать, также допускает любой из этих смыслов, как вы заметите. Спросите Роуза, Хобхауса, Меривейла и Фосколо и голосуйте с большинством. Фрер — хороший тосканец? если да, то приставайте и к нему. Я старался, как видите, быть настолько точным, насколько мог. Это моё третье или четвёртое письмо, или пакет, за последние двадцать дней».

ПИСЬМО 361. МИСТЕРУ МУРРЕЮ.

«Равенна, 14 марта 1820 г.

Прилагается «Пророчество Данте» — «Видение» — или что-то в этом роде. Там, где я оставил более одного прочтения (что я делал часто), вы можете принять то, которое Гиффорд, Фрер, Роуз, Хобхаус и другие из вашего «Утического сената» сочтут лучшим или наименее плохим. Предисловие объяснит всё, что объяснимо. Это только четыре первые песни: если будут одобрены, я продолжу.

Пожалуйста, следите при печати; и пусть какой-нибудь хороший знаток итальянского исправит итальянские цитаты.

Четыре дня назад я перевернулся в открытой карете между рекой и крутым берегом: колёса вдребезги, лёгкие ушибы, чудом спасся и всё такое; но вреда никакого, хотя кучер, лакей, лошади и экипаж были все перемешаны, как макароны. Это произошло из-за плохой езды, как я говорю; но кучер клянётся, что лошади дёрнулись. Мы наехали на столб на краю крутого берега и перевернулись. Я обычно выезжаю из города в карете и встречаю верховых лошадей у моста; именно по пути туда мы и споткнулись; но я совершил свою поездку, как обычно, после аварии. Здесь говорят, что всё это благодаря святому Антонию Падуанскому (серьёзно, уверяю вас), — который совершает тринадцать чудес в день, — что не случилось ничего худшего. Я не возражаю, чтобы это было его четырнадцатым за сутки. Он, кажется, председательствует над переворотами и всеми спасениями от них: и ему посвящают картины и т. д., как моряки когда-то посвящали Нептуну, в «высоком римском стиле».

«Ваш, в спешке».

ПИСЬМО 362. МИСТЕРУ МУРРЕЮ.

«Равенна, 20 марта 1820 г.

С прошлой почтой я отправил вам «Видение Данте» — четыре первые песни. Прилагаемую вы найдёте, строка за строкой, в терцинах (terza rima), в которых ваш британский читатель-негодяй пока ничего не понимает, — «Фанни из Римини». Вы знаете, что она родилась здесь, вышла замуж и была убита, из Гэри, Бойда и таких людей. Я переложил это на «корявый» английский, строка за строкой и рифма за рифмой, чтобы испытать возможность. Вам лучше всего приложить это к стихам, уже отправленным с последними тремя почтами. Я не позволю вам играть в те игры, которые вы устраивали в прошлом году с прозой, которую вы приписали к «Мазепе», которую я прислал вам не для публикации, если не в периодическом издании, — а вы приклеили её туда без единого слова объяснения. Если это будет опубликовано, публикуйте это с оригиналом и вместе с переводом Пульчи или подражанием Данте. Я полагаю, у вас уже есть и то, и другое, а «Хуан» — задолго до этого».

ФРАНЧЕСКА ДА РИМИНИ.

Перевод из 5-й песни «Ада» Данте.

"'The land where I was born sits by the seas,

Upon that shore to which the Po descends,

With all his followers, in search of peace.

Love, which the gentle heart soon apprehends,

Seized him for the fair person which was ta'en

From me, and me even yet the mode offends.

Love, who to none beloved to love again

Remits, seized me with wish to please, so strong,

That, as thou seest, yet, yet it doth remain.

Love to one death conducted us along,

But Caina waits for him our life who ended:'

These were the accents utter'd by her tongue,—

Since first I listen'd to these souls offended,

I bow'd my visage and so kept it till—

{then}

'What think'st thou?' said the bard; {when} I unbended,

And recommenced: 'Alas! unto such ill

How many sweet thoughts, what strong ecstasies

Led these their evil fortune to fulfil!'

And then I turn'd unto their side my eyes,

And said, 'Francesca, thy sad destinies

Have made me sorrow till the tears arise.

But tell me, in the season of sweet sighs,

By what and how thy Love to Passion rose,

So as his dim desires to recognise?'

Then she to me: 'The greatest of all woes

{recall to mind}

Is to {remind us of} our happy days

{this}

In misery, and {that} thy teacher knows.

But if to learn our passion's first root preys

Upon thy spirit with such sympathy,

{relate}

I will {do[70] even} as he who weeps and says.—

We read one day for pastime, seated nigh,

Of Lancilot, how Love enchain'd him too.

We were alone, quite unsuspiciously,

But oft our eyes met, and our cheeks in hue

All o'er discolour'd by that reading were;

{overthrew}

But one point only wholly {us o'erthrew;}

{desired}

When we read the {long-sighed-for} smile of her,

{a fervent}

To be thus kiss'd by such {devoted} lover,

He who from me can be divided ne'er

Kiss'd my mouth, trembling in the act all over.

Accursed was the book and he who wrote!

That day no further leaf we did uncover.—

While thus one Spirit told us of their lot,

The other wept, so that with pity's thralls

I swoon'd as if by death I had been smote,

And fell down even as a dead body falls.'"

ПИСЬМО 363. М-РУ МЮРРЕЮ.

Равенна, 23 марта 1820 г.

Я получил ваше письмо от 7-го числа. Помимо четырех пакетов, которые вы уже получили, я отправил Пульчи несколько дней спустя, а затем (несколько дней назад) — четыре первые песни «Пророчества Данте» (лучшее из того, что я когда-либо писал, если только это не бессмыслица), а с последней почтой — буквальный, слово в слово (в стихах, как в оригинале), перевод эпизода о Франческе да Римини. Хочу узнать, что вы думаете о новых «Дон Жуанах», переводах и «Видении». Все это вещи, которые являются или должны быть весьма отличными друг от друга.

Если хотите сделать гравюру с венецианки, можете; но она совсем не соответствует характеру, который вы хотите передать. Напротив, графиня Г. соответствует (за исключением того, что она блондинка) и гораздо красивее Форнарины; но у меня нет ее портрета, кроме миниатюры, которая очень плохо сделана; к тому же было бы совсем неуместно использовать ее таким образом, даже если бы у вас была копия.

Помните, что две новые песни у нас считаются за одну. Можете объединить Пульчи и Данте: пожалуй, так будет лучше. Значит, вы все-таки поставили свое имя на «Жуане», несмотря на всю свою панику. Вы редкий человек. Теперь я должен прийти в ярость, чтобы продолжить свою прозу. Ваш и т. д.

Я велел написать Торвальдсену. Пожалуйста, будьте осторожны при отправке портрета моей дочери — я имею в виду, чтобы он не повредился в дороге, ибо путь довольно долгий и тряский.

ПИСЬМО 364. М-РУ МЮРРЕЮ.

Равенна, 28 марта 1820 г.

Прилагаю «Свиток доктрины» для вас; прошу вас подтвердить его получение со следующей почтой. М-р Хобхаус должен внести в него исправления для печати. Можете сначала показать его кому угодно.

Хочу знать, что стало с моими двумя «Посланиями св. Павла» (переведенными с армянского более трех лет назад) и с письмом к Р——тсу прошлой осенью, на которое вы так и не обратили внимания? Вместе с этим отправляю два пакета.

P.S. У меня есть мысли опубликовать «Наставления Горация», написанные десять лет назад, — если Хобхаус сможет отыскать их среди моих бумаг, оставленных у его отца, — с некоторыми купюрами и изменениями, которые я внесу, когда увижу корректурные оттиски.

ПИСЬМО 365. М-РУ МЮРРЕЮ.

Равенна, 29 марта 1820 г.

Вместе с этим вы получите заметку (прилагается) о Поупе, которая, как вы обнаружите, совпадает с частью текста, отправленного с прошлой почтой. Я наконец потерял всякое терпение из-за отвратительного ханжества и вздора по поводу Поупа, которыми переполнены наши нынешние * * * *, и полон решимости дать этому такой отпор, какой только может дать частное лицо, прозой или стихами; и, по крайней мере, я сделаю это с охотой. Терпеть это больше невозможно; и если так пойдет и дальше, это уничтожит те крохи хорошего слога или вкуса, что у нас остались. Надеюсь, еще найдутся люди со вкусом, которые поддержат меня; но если нет, я буду сражаться в одиночку, убежденный, что это лучшее дело для английской литературы.

Я отправил вам в последнее время так много пакетов, в стихах и прозе, что вы устанете от почтовых расходов, если не от чтения. Я хочу ответить на некоторые части вашего последнего письма, но у меня нет времени, ибо я должен «седлать коней», так как мой капитан Крейгенгельт (офицер старой итальянской армии Наполеона) ждет, а также мой конюх и лошади в придачу.

Вы выдали мне свиток метафор и прочего о Пульчи, нравах и «хождении без одежды, как наши саксонские предки». Ну, во-первых, саксы не ходили без одежды; а во-вторых, они не мои предки, да и не ваши тоже; ибо мои были норманнами, а ваши, судя по фамилии, были гэлами. И, в-третьих, я не согласен с вами по поводу «утонченности», которая изгнала комедии Конгрива. Разве комедии Шеридана не идут при пустых залах? Я знаю (как бывший член комитета), что «Школа злословия» была худшей репертуарной пьесой из всех. Я также знаю, что Конгрив бросил писать, потому что белиберда миссис Сентлив вытеснила его комедии. Так что дело не в приличиях, а в глупости, которая все это творит; ибо Шеридан — писатель настолько приличный, насколько это возможно, а Конгрив не хуже миссис Сентлив, о которой Уилкс (актер) сказал: «будет провалена не только ее пьеса, но и она сама». Он намекал на «Смелый шаг ради жены». Но последнее, и самое важное: Пульчи — не непристойный писатель, по крайней мере, в своей первой песне, как вы к этому времени уже заметили.

Вы говорите об утонченности: стали ли вы все более нравственными? настолько ли вы нравственны? Ничего подобного. Я знаю, что такое свет в Англии, по собственному опыту общения с его лучшей частью — по крайней мере, с самой высокопоставленной; и я описал его везде таким, каким его можно найти повсюду.

Но вернемся к делу. Я хотел бы увидеть корректурные оттиски моего ответа, потому что там будет что исключить или изменить. Но, пожалуйста, пусть это будет напечатано тщательно. Когда будет удобно, дайте мне ответ.

Ваш.

ПИСЬМО 366. М-РУ ХОППНЕРУ.

Равенна, 31 марта 1820 г.

Равенна остается такой же, какой я ее описал. Конверсационе весь Великий пост, и гораздо лучше, чем любые в Венеции. Есть небольшие азартные игры, то есть фараон, где никто не может поставить больше шиллинга или двух; другие карточные столы, и сколько угодно разговоров и кофе. Каждый делает и говорит, что хочет; и я не припомню никаких неприятных событий, кроме того, что меня трижды ложно обвинили во флирте, а однажды дворянин города, некий граф * * *, украл у меня шесть шестипенсовиков. Я не подозревал этого прославленного преступника; но графиня В * * * и маркиз Л * * * прямо сказали мне об этом, а также о том, что у него есть такая привычка — выуживать деньги, когда он видит их перед собой; но я не стал требовать у него наличность, а ограничился тем, что сказал ему: если он сделает это снова, я опережу закон.

В апреле будет театр, ярмарка, опера, а в июне — еще одна опера, не считая прекрасной погоды, дарованной природой, и прогулок в Сосновом лесу. С наилучшими пожеланиями миссис Хоппнер, остаюсь ваш и т. д. БАЙРОН.

P.S. Не могли бы вы дать мне список книг, оставшихся в Венеции? Они мне не нужны, но я хочу знать, те немногие, что не здесь, находятся ли там и не потерялись ли по дороге. Надеюсь и верю, что вы получили все свое вино в целости и что оно пригодно для питья. Аллегра, по-моему, стала красивее, но упряма, как мул, и прожорлива, как стервятник: здоровье хорошее, судя по цвету лица, характер сносный, если не считать тщеславия и упорства. Она считает себя красавицей и будет делать то, что ей вздумается.

ПИСЬМО 367. М-РУ МЮРРЕЮ.

Равенна, 9 апреля 1820 г.

Во имя всех чертей в типографии, почему вы не пишете, чтобы подтвердить получение второго, третьего и четвертого пакетов, а именно: перевод Пульчи и оригинал, «Дантиков», «Замечаний» и т. д.? Вы забываете, что держите меня в напряжении, пока я не узнаю, дошли ли они или мне придется мучиться с переписыванием.

Получили ли вы сливки переводов, «Франческу да Римини» из «Ада»? Послушайте, я отправил вам целый склад всякой всячины за последний месяц, а у вас нет ни капли чувства: кондитер проявил бы вдвое больше благодарности и поблагодарил бы меня хотя бы за количество.

Чтобы сделать письмо увесистее, прилагаю циркуляр кардинала-легата (нашего Кампеджо) о его конверсационе сегодня вечером. Это годовщина папской тиары, и все вежливые христиане, даже лютеранского вероисповедания, должны пойти и быть любезными. Там будет круг гостей, фараон (на шиллинги, то есть в большую игру не разрешают) и все красавицы, знать и святость Равенны. Сам кардинал — очень добродушный человечек, епископ Муды и легат здесь, — приличный верующий во все догматы церкви. Он держит свою экономку уже сорок лет * * * *; но считается человеком благочестивым и ведущим нравственный образ жизни.

Я не совсем уверен, что не буду среди вас этой осенью, ибо обнаружил, что дела не идут — из-за попечителей и юристов — так, как должны, «со всей подобающей скоростью». Они расходятся во мнениях по поводу инвестиций в Ирландии.

"Between the devil and deep sea,

Between the lawyer and trustee,

Я в недоумении; и столько времени теряется из-за того, что я не на месте, со всеми этими ответами, возражениями, репликами, что, возможно, мне придется приехать и самому присмотреть за этим; ибо один говорит «делай», а другой «не делай», так что я не знаю, куда повернуться: но, может быть, они справятся и без меня.

Ваш и т. д.

P.S. Я начал трагедию на тему Марино Фальеро, дожа Венеции; но вы не увидите ее ближайшие шесть лет, если не будете подтверждать получение моих пакетов с большей быстротой и точностью. Всегда пишите, хотя бы строчку, с обратной почтой, когда что-то приходит, если это не просто письмо.

Адресуйте прямо в Равенну; это экономит неделю времени и много почтовых расходов.

ПИСЬМО 368. М-РУ МЮРРЕЮ.

Равенна, 16 апреля 1820 г.

Почта за почтой приходит, не принося от вас никакого подтверждения о различных пакетах (за исключением первого), которые я отправил за последние два месяца, все они должны были прибыть давным-давно; и поскольку они были анонсированы в других письмах, вы должны были хотя бы сказать, пришли они или нет. От вас не ожидают частых или длинных писем, так как ваше время сильно занято; но когда вам присылают посылки, которые стоили некоторых усилий при сочинении и больших хлопот при переписывании, я должен, по крайней мере, быть избавлен от неизвестности немедленным подтверждением с обратной почтой, адресованным прямо в Равенну. Я естественно — зная, что такое континентальная почта — беспокоюсь, дошли ли они; особенно потому, что я ненавижу задачу переписывания, что если бы нашелся человек, способный переписать мои зачеркнутые рукописи, он получил бы все, что они когда-либо могут принести, за свои труды. Все, что я прошу, — это две строчки: такого-то числа я получил такой-то пакет. Их по меньшей мере шесть без подтверждения. Это ни любезно, ни вежливо.

У меня есть, кроме того, еще одна причина желать, чтобы вы были расторопны, а именно: в Италии назревает ТО, что вскоре перережет все пути сообщения и заставит всех ваших англо-путешественников разлететься в разные стороны, с их обычной стойкостью в иностранных беспорядках. Испанские и французские дела привели итальянцев в брожение; и неудивительно: их слишком долго топтали. Это станет печальным зрелищем для вашего изысканного путешественника, но не для резидента, который естественно желает, чтобы народ сам восстановил свои права. Я, если позволено будет туземцами, останутся, чтобы увидеть, что из этого выйдет, и, возможно, приму участие, как Дугальд Далгетти и его лошадь, в случае необходимости; ибо я буду считать это самым интересным зрелищем и моментом в существовании — увидеть, как итальянцы отправляют варваров всех наций обратно в их берлоги. Я прожил среди них достаточно долго, чтобы чувствовать к ним как к нации больше, чем к любому другому народу на свете. Но им не хватает единства, и им не хватает принципов; и я сомневаюсь в их успехе. Однако они, вероятно, попробуют, и если сделают это, то дело будет правое. Ни один итальянец не может ненавидеть австрийцев больше, чем я: если не считать англичан, австрийцы кажутся мне самой одиозной расой под небесами.

Но я сомневаюсь, что если что-то и будет сделано, то это пройдет так же тихо, как в Испании. Конечно, революции не делаются розовой водой, когда хозяевами являются иностранцы.

Пишите, пока можете; ибо это вопрос случая, что не начнется заваруха, которая несколько задержит почту в скором времени.

Ваш и т. д.

ПИСЬМО 369. М-РУ ХОППНЕРУ.

Равенна, 18 апреля 1820 г.

Я велел написать Сири и Вильхальму, чтобы они отправили с Винченцо, на лодке, походные кровати и шпаги, оставленные на их попечение, когда я покинул Венецию. Там также есть несколько фунтов лучшего пороха Мантона в японской шкатулке; но если я не буду уверен, что смогу вывезти его из В. без конфискации, я не хочу рисковать. Я могу получить его здесь, через знакомого на таможне, который предложил выгрузить его для меня на берег; но хотел бы удостовериться в его безопасности при выезде из Венеции. Я бы не потерял его ни за что на свете — в Италии такого нет, насколько я могу судить.

Я писал вам неделю или около того назад и надеюсь, что вы в добром здравии и духе. Сэр Гемфри Дэви здесь, и вчера вечером был у кардинала. Поскольку я был там в прошлое воскресенье, а вчера было тепло, я не пошел, что сделал бы, если бы подумал о встрече с человеком химии. Он заходил сегодня утром, и я отправлюсь на его поиски во время Корсо. Полагаю, сегодня, в понедельник, нет большой конверсационе, а только семейная у маркиза Кавалли, куда я иногда хожу как родственник, так что, если он не останется на день или два, мы вряд ли встретимся на людях.

Театр должен открыться в мае к ярмарке, если к тому времени не начнется заваруха во всей Италии — испанские дела заставили их всех конституироваться, и чем все закончится, никто не знает — для этого также необходимо иметь начало.

Ваш и т. д.

P.S. Мое благословение миссис Хоппнер. Как ваш маленький мальчик? Аллегра растет и прибавила в красоте и упрямстве.

ПИСЬМО 370. М-РУ МЮРРЕЮ.

Равенна, 23 апреля 1820 г.

В корректуре нет последних строф второй песни, она обрывается на 105-й строфе.

Я давно говорил вам, что новые песни не хороши, и я также назвал причину. Помните, я не обязываю вас публиковать их; вы можете подавить их, если хотите, но я ничего не могу изменить. Я вычеркнул шесть строф о тех двух самозванцах * * * * (что, полагаю, доставит вам большое удовольствие), но больше ничего сделать не могу. Я не могу ни переделать, ни заменить; но даю вам разрешение бросить все это в огонь, если хотите, или не публиковать, и я думаю, этого достаточно.

Я говорил вам, что писал без всякого желания — что я был не напуган, а уязвлен поднятым шумом, и, кроме того, что когда я писал в прошлом ноябре, я был болен телом и в очень большом душевном расстройстве из-за некоторых моих личных дел; но вы настаивали: поэтому я отправил это вам и, чтобы сделать легче, разрезал пополам — но я не могу склеить это снова. Я не могу заниматься починкой: я должен «либо сделать ложку, либо испортить рог» — и на этом конец; ибо лекарства нет: но я оставляю вам свободу воли подавить все, если хотите.

Что касается «Морганте Маджоре», я не позволю вычеркнуть ни строчки. Она может распространяться, а может и нет; но вся критика на свете не коснется ни строчки, если только она не будет плохо переведена. Теперь вы говорите, и я говорю, и другие говорят, что перевод хороший; и так он и пойдет в печать, как есть. Пульчи должен отвечать за свое безбожие: я отвечаю только за перевод.

Пожалуйста, пусть м-р Хобхаус присмотрит за итальянским текстом в следующий раз в корректуре: в этот раз, пока я строчу вам, их исправляет та, кто слывет самой красивой женщиной в Романье, и даже в Марке, до самой Анконы, кем бы ни была другая.

Я рад, что вам понравился мой ответ на ваши вопросы об итальянском обществе. Хорошо, что вам хоть что-то нравится, черт возьми.

Мой привет Скотту. Я буду еще выше ценить рыцарство после того, как его посвятили. Кстати, он первый поэт в Британии, получивший титул за свой талант: за границей это случалось и раньше; но на Континенте титулы повсеместны и ничего не стоят. Почему вы не пришлете мне «Айвенго» и «Монастырь»? Я никогда не писал сэру Вальтеру, ибо знаю, что у него тысяча дел, а у меня тысяча безделий; но надеюсь увидеть его в Абботсфорде в скором времени, и я выпью его кларет, хотя итальянская умеренность сделала мой мозг довольно слабым для шотландских посиделок «inter pocula». Я люблю Скотта, и Мура, и всех лучших собратьев; но я ненавижу и презираю ту лужу водяных червей, которых вы приняли в свой отряд.

Ваш и т. д.

P.S. Вы говорите, что одна половина очень хороша: вы ошибаетесь; ибо если бы это было так, это была бы лучшая поэма в существовании. Где та поэзия, у которой одна половина хороша? «Энеида»? Мильтон? Драйден? Чья-либо, кроме Поупа и Голдсмита, у которых все хорошо? И все же эти двое последних — те поэты, которых ваши «прудовые» поэты взорвали бы. Но если одна половина двух новых песен хороша по вашему мнению, чего, черт возьми, вы хотите еще? Нет-нет; никакая поэзия не бывает хороша в целом — только урывками — и вам повезло получить искру здесь и там. Вы могли бы так же требовать, чтобы полночь была вся в звездах, как и чтобы рифма была вся совершенна.

Мы здесь на грани заварухи. Вчера вечером они исписали все городские стены: «Да здравствует республика!» и «Смерть Папе!» и т. д. В Лондоне, где стены привилегированы, это было бы ничем. Но здесь другое дело: они не привыкли к таким яростным политическим надписям, полиция вся начеку, а кардинал бледнеет сквозь весь свой пурпур.

24 апреля 1820 г. 8 часов вечера.

Полиция весь полдень и после искала авторов надписей, но пока никого не поймала. Они, должно быть, всю ночь этим занимались, ибо «Да здравствуют республики — смерть Папам и священникам» бесчисленны и расклеены по всем дворцам: на нашем их полно. Есть и «Долой знать»; впрочем, они и так достаточно низко пали. Поскольку пошел очень сильный дождь и ветер, я не выходил «рыскать по стране»; но завтра я сяду на лошадь и проедусь среди крестьян, которые являются дикой, решительной расой, всегда ездящей с ружьями в руках. Удивляюсь, почему они не подозревают серенаторов, ведь они играют здесь на гитаре всю ночь, как в Испании, для своих возлюбленных.

Говоря о политике, как говорит Калеб Куотем, пожалуйста, посмотрите на окончание моей «Оды на Ватерлоо», написанной в 1815 году, и, сравнив ее с катастрофой герцога Беррийского в 1820 году, скажите мне, не имею ли я такого же права на звание «Vates» в обоих смыслах этого слова, как Фицджеральд и Кольридж?

"'Crimson tears will follow yet—'

а разве они не имеют?

Я не могу претендовать на то, чтобы предвидеть, что произойдет среди вас, англичан, на таком расстоянии, но я пророчу заваруху в Италии; в каковой случай, не знаю, не приложу ли я к этому руку. Я не люблю австрийцев и считаю итальянцев позорно угнетенными; и если они начнут, что ж, я порекомендую «возведение редута на Драмснабе», как Дугальд Далгетти.

ПИСЬМО 371. М-РУ МЮРРЕЮ.

Равенна, 8 мая 1820 г.

Поскольку вы не написали снова, на что указывало ваше письмо от 7-го числа прошлого месяца, я должен предположить, что «Пророчество Данте» не было сочтено более достойным, чем его предшественники, в глазах вашего прославленного синода. В таком случае вы будете в некотором затруднении; чтобы закончить которое, я повторяю вам, что вы не должны считать себя связанным или обязанным публиковать что-либо только потому, что это мое, но всегда действовать согласно вашим собственным взглядам, или мнениям, или мнениям ваших друзей; и будьте уверены, что вы ни в коей мере не оскорбите меня, «отклонив статью», пользуясь техническим термином. Прозаические замечания на нападки Джона Уилсона я не намерен публиковать в это время; и я отправляю копию стихов м-ру Киннэрду (они были написаны в прошлом году при переходе через По), которые также не должны быть опубликованы. Я упоминаю об этом, потому что вероятно, что он может дать вам копию. Пожалуйста, помните об этом, так как это просто светские стихи, написанные под влиянием личных чувств и страстей. И, более того, я не могу согласиться на какие-либо искажения или пропуски в «Пульчи»: оригинал всегда был свободен от таковых в Италии, столице христианства, и перевод может быть таким же в Англии; хотя вы сочтете странным, что они допускали такую свободу в течение многих веков по отношению к «Морганте», в то время как на днях они конфисковали весь перевод четвертой песни «Чайльд-Гарольда» и преследовали Леони, переводчика, — так он пишет мне, и так я мог бы сказать ему, если бы он посоветовался со мной перед публикацией. Это показывает, насколько политика интересует людей в этих краях больше, чем религия. Полдесятка инвектив против тирании конфискуют «Чайльд-Гарольда» за месяц; а двадцать восемь песен с насмешками над монахами, рыцарями и церковным управлением остаются на свободе веками. Я копирую отчет Леони.

«Вы, возможно, не знаете, что моя версия 4-й песни «Чайльд-Гарольда» была конфискована повсюду: и я сам должен был претерпеть притеснения, столь же нелепые, сколь и нелиберальные, чтобы некоторые стихи были исключены цензурой. Но поскольку запрет обычно лишь увеличивает любопытство, так и эта поэма об Италии востребована больше, чем когда-либо, и я думаю переиздать ее в Англии, ничего не исключая. Окаянное состояние этого моего отечества! Если можно назвать отечеством землю, столь униженную судьбой, людьми, ею самой».

Роуз переведет вам это. Получил ли он свое письмо? Я вложил его для вас месяцы назад.

Я буду отговаривать его от этого намерения опубликовать, иначе он может увидеть внутренности замка Св. Ангела. Последнее предложение его письма — общее и патетическое чувство всех его соотечественников.

Сэр Гемфри Дэви был здесь две недели назад, и я был в его компании в доме очень красивой итальянской дамы из знати, которая, желая блеснуть своей ученостью в присутствии великого химика, описывавшего тогда свое четырнадцатое восхождение на Везувий, спросила: «нет ли подобного вулкана в Ирландии?». Мое единственное представление об ирландском вулкане состояло из озера Килларни, которое, как я естественно предположил, она имела в виду; но, подумав, я догадался, что она намекала на Исландию и Геклу — так оно и оказалось, хотя она поддерживала свою вулканическую топографию некоторое время со всей любезной настойчивостью «женского пола». Вскоре после этого она повернулась ко мне и задала различные вопросы о философии сэра Гемфри, и я объяснил, как оракул, его мастерство в газовых лампах безопасности и расклеивании помпейских рукописей. «Но как вы его называете?» — сказала она. «Великий химик», — сказал я. «Что он может делать?» — повторила дама. «Почти все», — сказал я. «О, тогда, mio caro, умоляю, попросите его дать мне что-нибудь, чтобы покрасить мои брови в черный цвет. Я пробовала тысячу вещей, и все цвета сходят; к тому же они не растут; не может ли он изобрести что-нибудь, чтобы заставить их расти?» Все это с величайшей серьезностью; и что вас удивит, она ни невежественна, ни глупа, а действительно хорошо образована и умна. Но они говорят как дети, когда впервые выходят из своих монастырей; и, в конце концов, это лучше, чем английская синий чулок.

Я не сказал сэру Гемфри об этой последней части философии, не зная, как он может ее воспринять. Дэви был очень впечатлен Равенной и ПРИМИТИВНЫМ итальянством людей, которые не привыкли к иностранцам: но он остался всего на день.

Пришлите мне романы Скотта и какие-нибудь новости.

P.S. Я начал и продвинулся во второй акт трагедии на тему заговора дожа (т. е. историю Марино Фальеро); но мое нынешнее чувство так мало обнадеживает в таких делах, что я начинаю думать, что исчерпал свой талант, и не испытываю большого желания искать новую жилу.

P.S. Я иногда думаю (если итальянцы не восстанут) приехать в Англию осенью после коронации (на которой я не хотел бы присутствовать из-за моего семейного раскола), но пока я ничего не могу решить. Место должно сильно измениться с тех пор, как я покинул его, теперь уже более четырех лет назад.

ПИСЬМО 372. М-РУ МЮРРЕЮ.

Равенна, 20 мая 1820 г.

Мюррей, мой дорогой, передайте мои поклоны Томасу Кэмпбеллу и скажите ему от меня, с верой и дружбой, три вещи, которые он должен исправить в своих поэтах: во-первых, он говорит, что персонажи «Бани-гида» Ансти взяты из Смоллетта. Это невозможно: «Гид» был опубликован в 1766 году, а «Хамфри Клинкер» в 1771-м — dunque, это Смоллетт взял у Ансти. Во-вторых, он не знает, на кого намекает Каупер, когда говорит, что был один, кто «построил церковь Богу, а затем богохульствовал его именем»: это «Deo erexit Voltaire», на которого намекает этот маниакальный кальвинист и изнеженный поэт. В-третьих, он неверно цитирует и портит отрывок из Шекспира: «золотить чистое золото, красить лилию» и т. д.; вместо лилии он ставит розу и портит еще несколькими словами всю цитату.

Теперь, Том — хороший парень; но он должен быть точным; ибо первое — это несправедливость (по отношению к Ансти), второе — невежество, а третье — грубая ошибка. Скажите ему все это и пусть он воспримет это благосклонно; ибо я мог бы впихнуть это в рецензию и разнести его — вместо чего я действую как христианин.

Ваш и т. д.

ПИСЬМО 373. М-РУ МЮРРЕЮ.

Равенна, 20 мая 1820 г.

Прежде всего, вы должны переслать мое письмо Муру от 2 января, которое, как я сказал, вы можете открыть, но просил вас переслать. Теперь, вы действительно не должны забывать эти мелочи, потому что они приносят вред среди друзей. Вы отличный человек, великий человек и живете среди великих людей, но, пожалуйста, помните о своих отсутствующих друзьях и авторах.

Во-первых, ваши пакеты; затем письмо от Киннэрда по самому срочному делу; другое от Мура о важном сообщении леди Байрон; четвертое от матери Аллегры; и, в-пятых, в Равенне графиня Г. находится накануне развода. Но итальянская публика на ее стороне, особенно женщины, — да и мужчины тоже, потому что говорят, что он не имел права поднимать это дело сейчас, после года терпимости. Все ее родственники (которые многочисленны, высокопоставлены и влиятельны) в ярости на него за его поведение. Меня предупреждают быть начеку, так как он вполне способен нанять sicarii — это латынь, как и итальянский, так что вы можете понять; но у меня есть оружие, и я не боюсь их, думая, что мог бы нафаршировать его оборванцев, если они не нападут врасплох, а если нападут, то можно закончить так же, как и иначе; и это, кроме того, послужило бы вам рекламой:—

"Man may escape from rope or gun, &c.

But he who takes woman, woman, woman, &c.

Ваш.

P.S. Я просмотрел корректуру, но небо знает как. Подумайте, что у меня на руках и почта уходит завтра. Помните эпитафию Вольтеру?

"'Ci-git l'enfant gâté,' &c.

"'Here lies the spoilt child

Of the world which he spoil'd.'

Оригинал есть у Гримма и Дидро и т. д. и т. д. и т. д.

ПИСЬМО 374. М-РУ МУРУ.

Равенна, 24 мая 1820 г.

Я писал вам несколько дней назад. У Мюррея также есть для вас письмо от января прошлого года, которое объяснит вам, почему я здесь. Мюррей должен был переслать его давным-давно. Прилагаю послание от вашей соотечественницы в Париже, которое тронуло мои внутренности. Вы будете иметь любезность, возможно, навести справки о правдивости ее истории, и я помогу ей, насколько смогу, — хотя не тем бесполезным способом, который она предлагает. Ее письмо явно не обдуманно, и настолько естественно, что орфография также находится в состоянии природы.

Вот бедное создание, больное и одинокое, которое думает, как последнее средство, перевести вас или меня на французский! Была ли когда-нибудь такая мысль? Мне это кажется кульминацией отчаяния. Пожалуйста, наведите справки и дайте мне знать, и если вы могли бы выписать на меня здесь вексель на несколько сотен франков в вашем банке, я должным образом оплачу его, — то есть, если она не самозванка. Если нет, дайте мне знать, чтобы я мог получить что-то, переведенное моим банкиром Лонги из Болоньи, ибо у меня самого нет корреспонденции в Париже: но скажите ей, что она не должна переводить; — если она это сделает, это будет верхом неблагодарности.

Я получил письмо (не такого рода, но на французском и с лестью) от мадам Софи Гей из Парижа, которую я считаю супругой галло-грека с таким именем. Кто она? и что она? и как она пришла к тому, чтобы проявить интерес к моей «поэзии» или ее автору? Если вы знаете ее, передайте ей с моими комплиментами, что, поскольку я только читаю по-французски, я не ответил на ее письмо; но сделал бы это по-итальянски, если бы не подумал, что это будет выглядеть как жеманство. Я только что отругал свою обезьяну за то, что она разорвала печать ее письма и испортила бутафорскую книгу, в которую я кладу лепестки роз. У меня на днях была еще циветта; но она убежала, поцарапав щеку моей обезьяны, и я все еще ищу ее. Это был самый свирепый зверь, которого я когда-либо видел, и похожий на * * лицом и манерами.

У меня есть мир вещей, которые нужно сказать; но, поскольку они не дошли до развязки, я не хочу начинать их историю, пока она не будет завершена. После того как вы уехали, у меня была лихорадка, но я поправился без хинина. Сэр Гемфри Дэви был здесь на днях и очень полюбил Равенну. Он расскажет вам все, что вы можете пожелать узнать о месте и вашем покорном слуге.

Ваши опасения (возникшие из-за Скотта) были необоснованны. В этой стране нет возмещения ущерба, но, вероятно, произойдет развод между ними, так как ее семья, которая является главной по своим связям, очень против него, из-за всего его поведения; — а он стар и упрям, а она молода и женщина, решившая пожертвовать всем ради своих привязанностей. Я дал ей лучший совет, а именно: остаться с ним, — указывая на положение разведенной женщины (ибо священники не позволят любовникам жить открыто вместе, если муж не санкционирует это), — и делая самые изысканные моральные размышления, — но безрезультатно. Она говорит: «Я останусь с ним, если он позволит вам остаться со мной. Тяжело, что я должна быть единственной женщиной в Романье, у которой нет своего Amico; но если нет, я не буду жить с ним; а что касается последствий, любви и т. д. и т. д. и т. д.» — вы знаете, как женщины рассуждают в таких случаях.

Он говорит, что позволял этому продолжаться, пока не смог больше. Но он хочет, чтобы она осталась, а меня выгнала; ибо он не хочет возвращать ее приданое и платить алименты. Ее родственники скорее за развод, так как они ненавидят его, — впрочем, как и все остальные. Народ и женщины, как обычно, все за тех, кто неправ, а именно: за даму и ее любовника. Я должен был отступить, но честь и рожа, которая поразила ее, мешают мне, — не говоря уже о любви, ибо я люблю ее совершенно, хотя и недостаточно, чтобы убедить ее пожертвовать всем ради безумия. «Я вижу, чем это кончится; она будет шестнадцатой миссис Шаффлтон».

Моя бумага закончилась, и это письмо тоже.

Ваш всегда, Б.

P.S. Я сожалею, что вы не закончили итальянских «Фаджей». Скажите, как вы до сих пор в Париже? У Мюррея на руках четыре или пять моих вещей — новый «Дон Жуан», которым его синод из подсобки не восхищается; — перевод первой песни «Морганте Маджоре» Пульчи, отличный; — короткий отрывок из Данте, не так одобрен; «Пророчество Данте», очень грандиозное и достойное и т. д. и т. д. и т. д.; — яростный прозаический ответ на «Замечания» Блэквуда о «Дон Жуане», с дикой «Защитой Поупа» — вероятно, вызовет заваруху. Мнения выше я цитирую от Мюррея и его утического сената; — вы сформируете свое собственное, когда увидите вещи.

У вас не будет большого шанса увидеть меня, ибо я начинаю думать, что должен закончить в Италии. Но если вы будете в моих краях, вы получите миску макарон. Пожалуйста, расскажите мне о себе и своих намерениях.

Мои попечители собираются одолжить графу Блессингтону шестьдесят тысяч фунтов (под шесть процентов) под дублинскую ипотеку. Только подумайте о том, что я становлюсь ирландским абсентеистом!

ПИСЬМО 375. М-РУ ХОППНЕРУ.

Равенна, 25 мая 1820 г.

Немец по имени Руппрехт прислал мне, небо знает почему, несколько немецких газет, из которых я не понимаю ни слова, ни буквы. Я отправил вам вложенное, чтобы попросить вас перевести мне некоторые замечания, которые, по-видимому, являются замечаниями Гёте о «Манфреде» — и если я могу судить по двум восклицательным знакам (обычно ставящимся нами после чего-то смешного) и слову «hypocondrisch», они совсем не благоприятны. Я буду сожалеть об этом, ибо гордился бы добрым словом Гёте; но я не изменю своего мнения о нем, даже если он будет диким.

Извините за это беспокойство и окажите мне эту услугу? — Неважно — ничего не смягчайте — я литературно устойчив — слышал хорошее и плохое на большинстве современных языков.

Верьте мне и т. д.

ПИСЬМО 376. М-РУ МУРУ.

Равенна, 1 июня 1820 г.

Я получил парижское письмо от У. У., на которое предпочитаю ответить через вас, если этот достойный человек все еще в Париже и, как он говорит, ваш случайный посетитель. В ноябре прошлого года он написал мне благонамеренное письмо, излагая по некоторым своим причинам свою веру в то, что воссоединение может быть достигнуто между леди Б. и мной. На это я ответил как обычно; и он прислал мне второе письмо, повторяя свои мысли, на которое я никогда не отвечал, имея тысячу других вещей, о которых нужно думать. Теперь он пишет так, как будто верит, что обидел меня, затронув эту тему; и я хочу, чтобы вы заверили его, что я совсем не обижен, — а напротив, благодарен за его доброту. В то же время сообщите ему, что вещь невозможна. Вы знаете это так же хорошо, как и я, — и пусть на этом все закончится.

Я полагаю, что показывал вам его послание прошлой осенью. Он спрашивает меня, слышал ли я о моем «лауреате» в Париже, — ком-то, кто написал «самую кровожадную эпистолу» против меня; но на французском ли, или голландском, или по какому поводу, я не знаю, и он не говорит, — кроме того, что (для моего удовлетворения) он говорит, что это лучшая вещь в томе этого парня. Если есть что-то подобное, что я должен знать, вы, несомненно, скажете мне. Я полагаю, это что-то обычного сорта; — он говорит, что не помнит имени автора.

Я писал вам дней десять назад и ожидаю ответа в ваше свободное время.

Дело о разводе все еще продолжается, и весь мир замешан, включая священников и кардиналов. Общественное мнение в ярости против него, потому что он должен был пресечь дело в самом начале, а не ждать двенадцать месяцев, чтобы начать. Он пытался получить доказательства, но не может получить достаточных; ибо то, что вызвало бы пятьдесят разводов в Англии, здесь не сработает — должны быть самые решительные доказательства.

Это первое дело такого рода, предпринятое в Равенне за последние двести лет; ибо, хотя они часто расходятся, они называют другую причину. Вы знаете, что континентальные невоздержанные более деликатны, чем англичане, и не любят провозглашать свою коронацию в суде, даже когда никто в ней не сомневается.

Все ее родственники в ярости на него. Отец вызвал его на дуэль — излишняя доблесть, ибо он не дерется, хотя его подозревают в двух убийствах — одно из знаменитого Монцони из Форли. Меня предупредили не совершать такие долгие прогулки в Сосновом лесу, не будучи начеку; поэтому я беру свой стилет и пару пистолетов в карман во время моих ежедневных прогулок.

Я не сдвинусь с этого места, пока дело не будет улажено так или иначе. Она женственно тверда, насколько это возможно; и мнение настолько против него, что адвокаты отказываются браться за его дело, потому что говорят, что он либо дурак, либо мошенник — дурак, если не обнаружил связь до сих пор; и мошенник, если знал и ждал, ради какой-то плохой цели, чтобы разгласить ее. Короче говоря, ничего подобного не было со времен семьи Гвидо да Полента в этих краях.

Если человек уберет меня, как Полония, «скажем, он хорошо закончил», — для мелодрамы. Главная безопасность в том, что у него нет мужества потратить двадцать скуди — средняя цена браво с чистыми руками — иначе нет недостатка в возможности, ибо я езжу по лесам каждый вечер с одним слугой, а иногда и со знакомым, который в последнее время выглядит немного странно в уединенных кустах.

Прощайте. — Пишите вашему всегда и т. д.

ПИСЬМО 377. М-РУ МЮРРЕЮ.

Равенна, 7 июня 1820 г.

Прилагаю нечто, что заинтересует вас, а именно: мнение величайшего человека Германии — возможно, Европы — об одном из великих людей ваших реклам (все «знаменитые руки», как говорил Джейкоб Тонсон о своих оборванцах), — короче говоря, критику Гёте о «Манфреде». Там есть оригинал, английский перевод и итальянский; храните их все в своих архивах, — ибо мнения такого человека, как Гёте, благоприятны они или нет, всегда интересны — и это тем более, как благоприятное. Его «Фауста» я никогда не читал, ибо не знаю немецкого; но Мэтью Монк Льюис в 1816 году в Колоньи перевел большую часть его мне vivâ voce, и я был естественно очень поражен им; но именно Штейнбах и Юнгфрау, и что-то еще, гораздо больше, чем Фауст, заставили меня написать «Манфреда». Первая сцена, однако, и сцена Фауста очень похожи. Подтвердите получение этого письма.

Всегда ваш.

P.S. Я получил «Айвенго»; хорошо. Пожалуйста, пришлите мне зубного порошка и настойки мирры от Уэйта и т. д. «Риччардетто» следовало перевести буквально или не переводить вовсе. Что касается рекламы «Уистлкрафта», это не пройдет. Как-нибудь расскажу почему. Корнуолл — поэт, но испорченный отвратительными школами нашего времени. Миссис Хеманс — тоже поэтесса, но слишком напыщенная и склонная к апострофам, — и совершенно неправа. Люди спокойно умирали до христианской эры и после, без христианства: возьмите римлян, а из недавних — Тислвуда, Занда и Ловела — людей, которые должны были быть подавлены тяжестью своих преступлений, даже если бы они верили. Смертный одр — это вопрос нервов и конституции, а не религии. Вольтер был напуган, Фридрих Прусский — нет: христиане так же, в зависимости от своей силы, а не от веры. Что означает H * * H * * в своей строфе? Это же октава, которая напилась или сошла с ума. Ему следовало бы настучать по ушам молотом Тора за то, что он рифмует так фантастически.

Ниже приводится статья из журнала Гёте «Искусство и древность», вложенная в это письмо. Серьезная уверенность, с которой почтенный критик возводит фантазии своего собрата-поэта к реальным лицам и событиям, не затрудняясь даже двойным убийством во Флоренции для обоснования своей теории, представляет собой забавный пример столь распространенного в Европе стремления изображать Байрона человеком чудес и тайн, как в жизни, так и в поэзии. Этим преувеличенным или совершенно ложным представлениям о нем, несомненно, значительно способствовали многочисленные вымыслы, навязанные миру, о его романтических путешествиях и удивительных приключениях в местах, где он никогда не бывал, и с людьми, которых никогда не существовало; и в результате, настолько далеки от истины и природы изображения его жизни и характера, долгое время бытующие на континенте, что можно усомниться, не покажется ли настоящий герой этих страниц «из плоти и крови» — общительный, практичный и, со всеми своими недостатками и эксцентричностями, английский лорд Байрон — слишком завышенному воображению большинства его иностранных поклонников лишь обыкновенным, неромантическим и прозаическим персонажем.

ГЁТЕ О «МАНФРЕДЕ».

[1820.]

«Трагедия Байрона «Манфред» была для меня удивительным явлением, которое глубоко меня затронуло. Этот своеобразный интеллектуальный поэт взял моего «Фауста» себе и извлек из него сильнейшую пищу для своего ипохондрического настроения. Он использовал побудительные принципы по-своему, для своих целей, так что ни один из них не остался прежним; и именно поэтому я не могу не восхищаться его гением. Все это таким образом полностью пересоздано, что для критика было бы интересной задачей указать не только сделанные им изменения, но и степень их сходства с оригиналом или несходства с ним: при этом я не могу отрицать, что мрачный жар безграничного и бурного отчаяния становится в конце концов гнетущим для нас. И все же неудовлетворенность, которую мы испытываем, всегда связана с уважением и восхищением.

Таким образом, мы находим в этой трагедии квинтэссенцию самого поразительного таланта, рожденного быть своим собственным мучителем. Характер жизни и поэзии лорда Байрона едва ли допускает справедливую и беспристрастную оценку. Он достаточно часто признавался в том, что его мучает. Он неоднократно изображал это; и едва ли кто-то испытывает сострадание к этому невыносимому страданию, над которым он вечно мучительно размышляет. Существуют, собственно говоря, две женщины, чьи призраки вечно преследуют его и которые в этом произведении также играют главные роли — одна под именем Астарты, другая без формы или реального присутствия, просто голос. О том ужасном происшествии, которое случилось с первой, рассказывается следующее: будучи смелым и предприимчивым молодым человеком, он завоевал привязанность флорентийской дамы. Ее муж обнаружил любовную связь и убил свою жену; но убийца был найден в ту же ночь мертвым на улице, и не было никого, на кого могло бы пасть подозрение. Лорд Байрон уехал из Флоренции, и эти духи преследовали его всю оставшуюся жизнь.

Этот романтический инцидент представляется весьма вероятным из-за бесчисленных намеков на него в его стихах. Как, например, когда, обращая свои печальные размышления внутрь себя, он применяет к себе роковую историю царя Спарты. Она такова: Павсаний, лакедемонский полководец, приобретает славу важной победой при Платеях, но впоследствии теряет доверие своих соотечественников из-за своего высокомерия, упрямства и тайных интриг с врагами своей страны. Этот человек навлекает на себя тяжкую вину невинной крови, которая преследует его до самого конца; ибо, командуя флотом союзных греков в Черном море, он воспламеняется сильной страстью к византийской девушке. После долгого сопротивления он наконец получает ее от родителей, и она должна быть доставлена ему ночью. Она скромно просит слугу погасить лампу, и, пробираясь в темноте, опрокидывает ее. Павсаний просыпается от сна — опасаясь нападения убийц, он хватает свой меч и убивает свою возлюбленную. Ужасное зрелище никогда не покидает его. Ее тень преследует его непрестанно, и он тщетно молит о помощи богов и заклинателей.

У того поэта должно быть израненное сердце, кто выбирает такую сцену из древности, присваивает ее себе и обременяет ею свой трагический образ. Следующий монолог, перегруженный мраком и усталостью от жизни, благодаря этому замечанию становится понятным. Мы рекомендуем его как упражнение всем любителям декламации. Монолог Гамлета здесь кажется улучшенным».

ПИСЬМО 378. М-РУ МУРУ.

«Равенна, 9 июня 1820 г.

Галиньяни только что прислал мне парижское издание ваших сочинений (которые я заказывал), и я рад видеть своих старых друзей с французским лицом. Я просматривал их, как ласточка, и был так же доволен. Это первый раз, когда я увидел «Мелодии» без музыки; и не знаю как, но я не могу читать по нотной тетради — ноты путают слова у меня в голове, хотя я прекрасно помню их, когда их поют. Музыка помогает моей памяти через ухо, а не через глаз; я имею в виду, что ее восьмые смущают меня на бумаге, но они помогают, когда их слышишь. И поэтому я был рад видеть слова без их заимствованных одежд; на мой взгляд, они ничуть не хуже от своей наготы.

Биограф наделал ошибок в вашей жизни — называя вашего отца «почтенным старым джентльменом» и болтая об «Аддисоне» и «вдовствующих графинях». Если бы этот проклятый малый взялся писать мою жизнь, я бы непременно взялся за его. А потом, на обеде в Дублине, вы «произнесли речь» (помните, у Дугласа К.: «Сэр, он произнес мне речь?») слишком комплиментарную по отношению к «живым поэтам» и несколько отдающую всеобщим восхвалением. Я и так слишком хорошо в ней представлен, но * * *.

Вы не прислали мне никаких поэтических или личных новостей о себе. Почему бы вам не завершить «Итальянское путешествие» Фаджей? Я только что перелистывал «Маленького», которого знал наизусть в 1803 году, будучи тогда на своем пятнадцатом лете. Увы! Полагаю, все зло, которое я когда-либо совершил или воспел, произошло из-за этой вашей проклятой книги.

В своем последнем письме я рассказывал вам о грузе «поэзии», который я отправил М. по его собственному нетерпеливому желанию; и теперь, когда он его получил, ему это не нравится, и он возражает. Возможно, он прав. Я невысокого мнения о любом из моих последних отправлений, за исключением перевода из Пульчи, который сделан слово в слово и стих в стих.

Я в третьем акте трагедии; но будет ли она закончена или нет, не знаю: у меня сейчас слишком много собственных страстей, чтобы воздать должное страстям мертвых. Помимо неприятностей, упомянутых в моем последнем письме, у меня возникла ссора с папскими карабинерами, или жандармами, которые подали кардиналу петицию против моих ливрей, поскольку они слишком похожи на их собственную паршивую форму. Они особенно возражают против эполет, которые у нас все носят в праздничные дни. Мои ливреи цветов, соответствующих моему гербу, и были семейным оттенком с 1066 года.

Я отправил резкий ответ, как вы можете себе представить; и дал понять, что если какие-либо солдаты этого почтенного корпуса оскорбят моих слуг, я поступлю так же с их доблестными командирами; и я приказал своим оборванцам, числом шесть, которые довольно дики, защищаться в случае агрессии; а по праздникам и торжественным дням я вооружу всех, включая себя, на случай происшествий или предательства. Когда-то я неплохо владел палашом у Анджело; но я бы предпочел пистолет, наше национальное оружие буканьеров, хотя сейчас я вышел из практики. Впрочем, я могу «подмигнуть и выставить свое железо». Это заставляет меня думать (все это) о «Ромео и Джульетте» — «ну, Грегорио, помни свой сокрушительный удар».

Все эти распри, однако, с кавалером из-за его жены и с солдатами из-за моих ливрей очень утомительны для спокойного человека, который делает все возможное, чтобы угодить всему миру, и жаждет дружбы и доброй воли. Пожалуйста, пишите. Я ваш и т. д.

ПИСЬМО 379. М-РУ МУРУ.

«Равенна, 13 июля 1820 г.

Чтобы развеять или усилить вашу ирландскую тревогу по поводу того, что я «в беде», я отвечаю на ваше письмо немедленно; предварительно заметив, что, поскольку я «блуждающий огонек», я могу случайно выпорхнуть из нее. Но сначала слово о мемуарах; я не возражаю, более того, я бы предпочел, чтобы была сделана одна правильная копия и передана в надежные руки на случай происшествий с оригиналом; ибо вы знаете, что у меня нет ни одной, и я никогда даже не перечитывал, да и вообще не читал того, что там написано; я знаю только, что писал это с полным намерением быть «верным и правдивым» в своем повествовании, но не беспристрастным — нет, клянусь Богом! Я не могу притворяться таковым, пока чувствую. Но я хочу дать всем заинтересованным лицам возможность опровергнуть или исправить меня.