«Жизнь и письма Томаса Генри Гексли — Том 3»

Это случай один вниз, другой вверх, прямо сейчас. «—» получит по заслугам в свое время. Но, о боже, какая трата времени для человека, которому не на что смотреть. Нет; «трата» — это неправильное слово; это полезно, но я хотел бы, чтобы кто-то другой сделал это и оставил меня с моими книгами.

Моя жена желает передать свои добрые пожелания. Я счастлив сказать, что она сейчас удивительно хорошо себя чувствует. Если вы будете в этих краях, пожалуйста, загляните в наш Эрмитаж.

Ваш очень преданный,

Т. Г. Гексли.

Ходсли, Истборн, 30 января 1891 г.

Дорогой Гукер,

Я надеюсь, что покончил с Бутом и Ко. наконец. Какой осел человек, чтобы пытаться помешать своим ближним быть обманутыми! Конечно, я достаточно стар, чтобы знать лучше. Меня не оскорбляли так давно. Это совсем как в старые добрые времена.

А теперь мне нужно свести счеты с герцогом и Великим стариком. Интересно, когда нечестивые оставят меня в покое.

Всегда ваш любящий,

Т. Г. Гексли.

Другие письма касаются политики часа, особенно внезапного и драматического падения Парнелла. Он не мог не восхищаться силой и решимостью этого человека, и его политическими методами, восхищение, опрометчиво истолкованное некоторыми журналистами как восхищение объектами, к которым эти политические методы применялись. (См. том 2.)

Гранд-отель, Истборн, 26 ноября 1890 г.

Дорогой Леки,

Очень много благодарностей за ваши два тома, которым я радуюсь, особенно как подарку от вас. Я только ждал, пока мы устроимся в нашем новом доме — как я надеюсь, мы будем в это время на следующей неделе, — чтобы добавить их к набору, который уже украшает мои полки, и я обещаю себе скоро насладиться их чтением.

Дело юнионистов выглядит лучше. Какая странная вещь, что ирландские недовольные всегда продаются, так или иначе, своими лидерами.

Интересно, ругается ли когда-нибудь Великий старик! Жаль, если он не может получить это облегчение прямо сейчас.

С нашими общими добрыми пожеланиями миссис Леки и вам.

Всегда ваш, очень преданный,

Т. Г. Гексли.

Гранд-отель, Истборн, 29 ноября 1890 г.

Дорогой Гукер,

Я заполнил и отправил ваши и мои копии записи для Атенеума.

Карпентер написал лучшее популярное изложение, которое я знаю, результатов критики, в маленькой книге под названием «Первые три Евангелия», которую стоит прочитать. [См. выше.]

Я обещал пойти на обед Королевского общества и предложить тост за здоровье Стокса в понедельник, но если погода будет оставаться такой же арктической, как сейчас, я не осмелюсь рискнуть. Пронизывающий восточный ветер, дующий снег перед собой здесь, был ужасен; в течение десяти лет у них не было ничего подобного. Я рад сказать, что мой маленький дом оказался теплым. Мы въезжаем в следующую среду, и я боюсь, что не смогу быть в городе в четверг, даже если погода позволит.

У меня был плеврит, который был опасным и не болезненным, затем плеврит, который был болезненным и не опасным; есть только одна дальнейшая комбинация, и я не хочу ее.

Политика сейчас чрезвычайно интересна. Должна быть глубина негодяйства во мне, потому что я не могу не восхищаться Парнеллом. Я предсказываю, что именно Гладстон уйдет на некоторое время, а затем вернется к пятке Парнелла, как побитая собака. Его письмо было тщательно полно лазеек.

Всегда ваш любящий,

Т. Г. Гексли.

Ходсли, Истборн, 2 декабря 1890 г.

Дорогой Гукер,

Вопрос вопросов сейчас в том, хватит ли у юнионистов ума принять меру, решающую земельный вопрос немедленно. Если они сделают это, я не верю, что в силах человека будет взволновать их дальше. И мое убеждение в том, что Парнелл будет вполне доволен этим решением. Он не хочет быть превращенным в ничто Дэвиттом или ирландскими американцами.

Но какие же они все закоренелые лжецы! Это основа всех ирландских проблем. Представьте Хили и Секстона, едущих в Дублин, чтобы поклясться в вечной верности своему лидеру, а теперь открыто заявляющих, что они сделали это только потому, что верили, что он уйдет в отставку.

Всегда ваш любящий,

Т. Г. Гексли.

Ходсли, 10 января 1891 г.

Дорогой Фостер,

Я пытаюсь довести дело Бута до конца, насколько это касается меня, но это как держать волка за уши; вы не можете отпустить его именно тогда, когда хотите.

Но результат вполне стоит хлопот. Бут, Стед, Тиллетт, Мэннинг и Ко. имеют свою маленькую игру, испорченную на данный момент.

Вы не можете представить количество писем, которые я получаю от подчиненных Армии спасения, благодарящих меня и рассказывающих мне всякие истории в строгом секрете. Бедные дьяволы напуганы до смерти шпионами штаб-квартиры. Некоторые умоляют меня не отвечать, так как их письма вскрываются.

Я знал, что святые были не плохи в лжи раньше; но эти люди Бута бьют всех.

Затем есть —, ожидающий снятия кожи, и я верю, что Великий старик должен быть на мне! О, за спокойную жизнь.

Всегда ваш преданный,

Т. Г. Гексли.

Но к 17 февраля дело Бута было закончено, окончательный ответ мистеру Гладстону отправлен в печать; и он пишет сэру Джозефу Гукеру:

С божьей помощью, я теперь покончил с ними — вытер рот и собираюсь быть хорошим — до следующего раза.

Но, по правде говоря, я так же сыт по горло полемикой, как мальчик кондитера пирожными.

Я скорее думаю, что стану политическим пророком. Гладстон и все остальные приходят к пятке своего хозяина.

Годы назад один из нынешних лидеров антипарнеллитов сказал мне: «Гладстон всегда в руках кого-то сильнее себя; раньше это был Брайт, теперь это Парнелл».

ГЛАВА 3.8.

1890-1891.

Новый дом в Истборне упоминался несколько раз. Как обычно бывает, переезд был значительно задержан медлительностью рабочих; он фактически состоялся только в начале декабря.

Он пишет своей дочери, миссис Роллер, которая также только что переехала в новый дом:

Вы имеете все мои симпатии по вопросу «покупай, покупай». Я никогда раньше не знал, что когда вы въезжаете в новый дом, деньги вытекают из каблуков ваших ботинок. В прежних случаях я был слишком занят, чтобы заметить этот факт. Но я убежден теперь, что это закон природы.

Происхождение названия, данного дому, следует из следующего письма:

Гранд-отель, Истборн, 15 октября 1890 г.

Дорогой Фостер,

Лучшие благодарности за третью часть «Физиологии», которую я нашел, когда забежал в город на день или два на прошлой неделе. Какая это должна быть зубрежка, эта книга.

Как у вас дела? Дайте знать.

Мы должны были быть в нашем доме месяц назад, но установщики, оклейщики обоев и полировщики — как клопы или тараканы, вы можете легко их впустить, но выгнать их — это черт знает что. Однако я надеюсь очистить их к концу этой недели и въехать к концу следующей недели.

Человек обязан иметь названия для домов здесь. Мой будет «Ходсли», что так близко, как я могу подойти к «Ходслия», поэтической оригинальной форме моего очень уродливого имени.

Был благородный отпрыск дома Гексли из Гексли, который, совершив кражу со взломом и другие плохие вещи (во времена Генриха IV), попросил о церковном привилегии. Я ожидаю, что они дали ее ему, не так, как он хотел, а так, как они хотели бы «облагодетельствовать» более позднего члена семьи.

[Грубый набросок одного священника, натягивающего веревку над виселицей, в то время как другой держит распятие перед повешенным преступником.]

Между этим джентльменом и моим дедом, к сожалению, полный пробел, но я тем не менее верю в него как в своего предка.

Моя жена, я сожалею сказать, в городе — руководит упаковкой — нет остановки ее. Я был очень беспокоен о ней временами, и буду рад, когда мы будем спокойно устроены. С наилучшими пожеланиями миссис Фостер.

Всегда ваш,

Т. Г. Гексли.

Его собственной главной задачей была подготовка библиотеки к переезду.

Большая часть моего времени [пишет он 16 ноября] за последние две недели была потрачена на расстановку книг и разрывание бумаг, пока моя спина не болит, а пальцы не болят.

Однако он не взял все свои книги с собой. Было множество биологических работ всех видов, которые накопились в его библиотеке и которые он вряд ли будет использовать снова; их он предложил в качестве прощального подарка Королевскому колледжу науки. 8 декабря регистратор передает ему благодарность Совета за «ценную библиотеку биологических работ» и далее информирует его, что было решено:

Что библиотека должна храниться в комнате, ранее занимаемой деканом, которая должна называться «Лаборатория Гексли для биологических исследований» и быть посвящена проведению оригинальных исследований в биологической науке, с которой имя профессора Гексли неразрывно связано.

Гексли ответил следующим образом:

Дорогой регистратор,

Я прошу вас передать мою сердечную благодарность Совету за великую доброту протокола и резолюции, которые вы мне прислали. Мой ум никогда не был сильно настроен на посмертную славу; но нет способа сохранить память зеленой, который мне понравился бы так же, как тот, который они приняли по отношению ко мне.

Мне было суждено получить гораздо больше поношения, чем (я надеюсь) я заслуживаю. Если мои коллеги, с которыми я работал так долго, ставят слишком высокую оценку моим услугам, возможно, результат может быть недалеко от справедливости.

Ваш очень преданный,

Т. Г. Гексли.

В дополнение к непосредственно полемическим статьям в начале года, две другие статьи на спорные темы относятся к 1891 году. «Приключение Хасисадры», опубликованное в «Nineteenth Century» за июнь, завершило его давно задуманное исследование мифа о Потопе. В нем он сначала обсудил вавилонскую форму легенды, записанную на глиняных табличках Ашшурбанипала — более простую и менее преувеличенную форму, как подобает более ранней версии, и в своих физических деталях остающуюся гораздо ближе к границам вероятности.

Однако большая часть статьи посвящена более широкому вопросу: в какой мере геологические и географические данные подтверждают последствия, которые должны были наступить в результате всемирного потопа или даже потопа, ограниченного лишь странами Месопотамии? И он приходит к выводу, что эти самые страны в течение долгих геологических периодов были удивительным образом избавлены от каких-либо значительных изменений подобного рода.

Саркастические упоминания в этой статье о тех своеобразных мыслителях, которые принимают возможность какого-либо события за научное свидетельство факта его свершения, в той или иной степени подводят к теме эссе «Возможности и невозможности» («Possibilities and Impossibilities»), которое появилось в «Agnostic Annual» за 1892 год (фактически опубликованном в октябре 1891 года) и которое можно найти в «Собрании эссе» (том 5, стр. 192).

Это было изложение фундаментальных принципов агностической позиции, возникшее в ходе дискуссий последних двух лет о демонологии Нового Завета. Чудесное нельзя отрицать как невозможное; как говорил Юм: «Все, что понятно и может быть отчетливо представлено, не содержит противоречия и никогда не может быть доказано как ложное с помощью демонстративного аргумента или абстрактного рассуждения a priori», и эти сочетания явлений вполне мыслимы. Более того, по мере развития знаний чудеса сегодняшнего дня могут стать наукой завтрашнего. Безусловно, они невероятны с точки зрения всего нашего опыта, а потому требуют особо веских доказательств. Но именно этого им и не хватает; доказательства в их пользу при проверке оказываются сомнительной ценности.

Я стремлюсь [говорит он], чтобы было достигнуто ясное понимание разницы между «невозможностями» и «маловероятностями», поскольку ошибки в этом вопросе делают нас уязвимыми для нападок церковных апологетов типа покойного кардинала Ньюмена.

Если сформулировать это правильно, то агностический взгляд на «чудеса», на мой взгляд, безупречен. Мы НЕ имеем права на априорное утверждение, что порядок природы, каким его открыл нам опыт, не может измениться. В спорах о чудесном подобное допущение неправомерно, поскольку оно затрагивает суть самого предмета спора. Более того, это допущение выводит нас за пределы возможностей нашего разума. Очевидно, что никакой объем прошлого опыта не может дать нам оснований для чего-то большего, чем столь же сильное ожидание в настоящем и будущем. На практике мы обнаруживаем, что ожидания, основанные на тщательных наблюдениях прошлых событий, как правило, заслуживают доверия. Мы были бы глупцами, если бы не следовали единственному руководству, которое у нас есть в жизни. Но, несмотря на это, наши самые высокие и верные обобщения остаются на уровне оправданных ожиданий, то есть очень высоких вероятностей. Что касается меня, я не могу представить себе разум, устроенный по человеческому образцу, каким бы превосходным он ни был, который мог бы быть в этом отношении лучше нашего; то есть который мог бы обладать логически обоснованными основаниями для уверенности в постоянстве порядка вещей и, следовательно, быть в состоянии объявить, что такие-то события невозможны. Некоторые из древних мифологий признавали это достаточно ясно. За пределами и выше Зевса и Одина лежала неведомая и непостижимая Судьба, которая рано или поздно должна была сокрушить их и мир, которым они правили, чтобы уступить место новому порядку вещей.

Я искренне надеюсь, что меня не обвинят в пирронизме или в каком-либо желании ослабить основы рациональной уверенности. Я лишь хотел указать на то, что рациональная уверенность — это одно, а разговоры о «невозможностях» или «нарушении законов природы» — совсем другое. Рациональная уверенность зиждется на двух основаниях: первое — доказательства в пользу данного утверждения настолько хороши, насколько это возможно; второе — такие доказательства явно недостаточны. В первом случае утверждение следует принимать как истинное, во втором — как ложное, пока не появится нечто, способное изменить этот вердикт, который, как бы правильно он ни был вынесен, всегда может быть в той или иной степени ошибочным, поскольку самая лучшая информация никогда не бывает полной, а самые лучшие рассуждения подвержены ошибкам.

Спорить с неопределенностью, которая окружает нас в интеллектуальных делах, было бы столь же разумно, как возражать против того, чтобы жить своей жизнью, думая о завтрашнем дне, лишь потому, что никто не может быть уверен, что будет жив через час. Таковы условия, наложенные на нас природой, и мы должны извлекать из них максимум пользы. И я думаю, что самая большая ошибка, которую могут совершить те из нас, кто заинтересован в прогрессе свободомыслия, — это игнорировать эти ограничения и украшать себя догматическими перьями, которые являются традиционным украшением наших оппонентов. Давайте довольствоваться рациональной уверенностью, оставляя иррациональные уверенности тем, кто любит затуманивать ими свой разум.

[Что касается трудности веры в чудеса как таковые, то в этой статье он приводит несколько примеров своего любимого изречения о том, что наука предлагает нам гораздо большие чудеса, чем чудеса теологии; только доказательства в их пользу совершенно иные.

Следующее письмо было написано в ответ на статью преподобного Э. Макклюра, в которой он пытался обосновать веру в индивидуальное бессмертие тем, что мы не знаем ни о каких утечках где-либо в природе; что материя является не источником, а передатчиком энергии; и что мозг, отнюдь не порождая мысль, является лишь машиной, реагирующей на нечто внешнее по отношению к себе, раскрывателем того, что он сам не производит, подобно музыкальному инструменту. Это «нечто» есть универсалия мысли, которая отождествляется с общим Логосом четвертого Евангелия. Моральное совершенство состоит в уподоблении этому; грех — это неспособность к полному раскрытию вечного Логоса.

Ответ Гексли заинтересовал его корреспондента не только кратким мнением по философскому вопросу, но и личным тоном в объяснении мотивов, которыми руководствовался Гексли в своей жизненной работе, а также его «добрым чувством к тем представителям духовенства, которые стремились честно найти естественную основу для своей веры».

Ходсли, Истборн, 17 марта 1891 г.

Дорогой мистер Макклюр,

Я очень благодарен Вам за Ваше письмо, которое относится к иной категории, нежели большинство тех, что я получаю с Вашей стороны изгороди, которая, к сожалению, разделяет мыслящих людей.

Насколько я знаю себя, сделав должную скидку на амбиции юности и вспыльчивый характер, который должен был бы (но, к сожалению, не стал) охлаждаться с возрастом, мой единственный мотив — докопаться до истины во всем.

Меня нисколько не заботит слава, нынешняя или посмертная, и я ненавижу известность, но я действительно хочу, чтобы это стремление было очевидным и признанным.

Ваша статья затрагивает проблему, которая глубоко интересовала меня годами, но которую я считаю неразрешимой. Для ее полного обсуждения потребовалась бы целая книга. Но я предложу замечание лишь по двум пунктам.

Доктрина сохранения энергии не говорит ни «за», ни «против». Энергия — это причина движения тел, т.е. вещей, обладающих массой. Состояния сознания не имеют массы, даже если допустить, что они могут быть подвижными. Поэтому, даже если они вызваны молекулярными движениями, они никоим образом не повлияют на запас энергии.

Физическая причинность не обязательно должна быть единственным видом причинности, и когда Кабанис говорил, что мысль — это функция мозга, так же как секреция желчи — это ФУНКЦИЯ печени, он совершил философскую ошибку. Желчь — это продукт трансформации материальной энергии. Но в математическом смысле слова «функция» мысль может быть функцией мозга. То есть она может возникать только тогда, когда определенные физические частицы принимают определенный порядок.

В качестве грубой аналогии рассмотрим кусок стекла с параллельными сторонами, через который проходит свет. Он не образует изображения. Придайте ему двояковыпуклую форму, и в его фокусе появится изображение.

Разве формирование изображения не является «функцией» куска стекла, которому придана такая форма?

Так и с Вашей точки зрения: предположим, существует некая мысленная субстанция — Логос — ноуменальный космический свет, подобный тому, что отражен в четвертом Евангелии. Мозг собаки преобразует его в один набор феноменальных картин, а мозг человека — в другой. Но в обоих случаях результат является следствием того, как соответствующие мозги выполняют свои «функции».

Еще один момент.

Действия, которые мы называем греховными, являются таким же следствием порядка природы, как и те, что мы называем добродетельными. Они — неотъемлемая часть борьбы за существование, через которую прошли все живые существа, и они стали грехами лишь потому, что только человек ищет высшей жизни в добровольном объединении.

Поэтому инструмент никогда не был испорчен; напротив, мы пытаемся извлечь музыку из арф, самбуков и псалтирей, которые никогда не были настроены и, по-видимому, никогда не будут.

Всегда искренне Ваш,

Т. Г. Гексли.

[Мало лет проходило без того, чтобы Гексли не высказывался по вопросам образования, особенно научного образования. В этом году у нас есть письмо профессору Рэю Ланкестеру, касающееся преподавания естественных наук в Оксфорде.]

Ходсли, Истборн, 28 января 1891 г.

Дорогой Ланкестер,

Я встречался с Фостером в «Атенеуме», когда был в городе на прошлой неделе, и мы немного поговорили о Вашем «очень мягком» помешивании оксфордского пудинга. Я попросил его дать Вам знать при случае, что (как я уже говорил Бердону Сандерсону) я провожу четкую грань apud (в области) биологии между студентом-медиком и студентом-естественником.

Что касается первых, я считаю, что она должна удерживаться в строгих рамках и быть просто Vorschule (подготовительной школой) к анатомии и физиологии человека.

С другой стороны, человек, который собирается заниматься естественными науками, должен получать гораздо большую дозу, особенно в направлении морфологии. Однако, судя по тому, что я понял из слов Фостера, есть сомнения насчет «занятий» естественными науками, так что мне лучше ограничиться медиками. Их бремя и без того настолько тяжело, что я не хочу, чтобы оно увеличивалось ненужным весом даже элементарной биологии.

Огромное спасибо за только что полученные «Зоологические статьи».

Всегда искренне Ваш,

Т. Г. Гексли.

Не пишите в «Таймс» ни о чем; посмотрите, какие неприятности сваливаются на безобидного человека на два месяца в результате этого.

[Следующее письмо, которое я цитирую из «Yorkshire Herald» от 11 апреля 1891 года, было написано в ответ на некоторые запросы мистера Дж. Харрисона, который прочитал доклад о техническом образовании применительно к сельскому хозяйству перед сельскохозяйственным клубом Изингволда.]

Боюсь, что мое мнение по предмету Вашего запроса стоит очень немногого — мое невежество в практическом сельском хозяйстве глубоко. Однако существуют некоторые общие принципы, применимые ко всей технической подготовке; первый из них, я думаю, заключается в том, что практике можно научиться только практикой. Фермер должен быть создан трудом на ферме и через него. Полагаю, я мог бы дать Вам сносное описание бобового растения и способа и условий его роста, но если бы я попытался вырастить урожай бобов, Ваш клуб, вероятно, от души посмеялся бы над результатом. Тем не менее, я считаю, что Вам, практическим людям, было бы только лучше от научных знаний, которые не позволяют мне выращивать бобы. Это уберегло бы Вас от попыток проведения безнадежных экспериментов и позволило бы воспользоваться бесчисленными подсказками, которые матушка-природа дает людям, живущим в непосредственном контакте с вещами. И это подводит меня ко второму общему принципу, который, как мне кажется, применим ко всему техническому обучению школьников и школьниц, а именно: их следует вести от наблюдения самых обычных фактов к общим научным истинам. Если бы меня попросили составить курс элементарного обучения, подготовительного к сельскому хозяйству, я не уверен, что стал бы пытаться преподавать химию, или ботанику, или физиологию, или геологию как таковые. Это метод, чреватый опасностью тратить слишком много времени и внимания на абстракции и теории, на слова и понятия вместо вещей. История боба, зерна пшеницы, репы, овцы, свиньи или коровы, поданная должным образом — с введением элементов химии, физиологии и так далее по мере необходимости — дала бы всю элементарную науку, необходимую для понимания процессов сельского хозяйства, в форме, легко усваиваемой юным умом, который ненавидит все в виде длинных слов и абстрактных понятий, и винить его в этом не стоит. Боюсь, я не очень помог Вам, но верю, что мои предложения, какими бы грубыми они ни были, направлены в верную сторону.

[Остальные письма этого года представляют разнообразный интерес. Они показывают его счастливо обосновавшимся в своем уединении в Истборне в довольно сносном здравии, настороже против любого повторения его «юбилейной почести» в виде его старого врага плеврита; неспособным избежать более коварных атак гриппа, но в целом достаточно здоровым, чтобы постоянно пребывать в хорошем расположении духа.]

Ходсли, Истборн, 13 января 1891 г.

Мой дорогой Скелтон,

Большое спасибо за напоминание о том, что во Вселенной существуют такие вещи, как «Летние острова». Память о них была довольно сильно стерта здесь за последние семь недель. Видите ли, некоторые люди могут удаляться в «эрмитажи» так же, как и другие; и хотя даже способности к самообману уровня Аргайла и Гладстона не смогли бы убедить меня, что вид из моего окна так же хорош, как из Вашего, все же я вижу прекрасный волнистый меловой холм с «кумами» (долинами) и мягкими травянистыми гребнями, по которым старик может шагать так далеко, насколько его ноги способны его нести.

Дело в том, что я обнаружил, что дальнейшее пребывание в Лондоне означало для меня очень короткую жизнь, и отнюдь не веселую. Поэтому я попросил своего зятя построить мне здесь коттедж, где моя жена и я могли бы тихо катиться под гору вместе и «спасать свои души», как говорят ирландцы, утешаясь редкими визитами детей и внуков.

Беда в том, что как бы уставшие ни хотели покоя, нечестивые не перестают беспокоить. Отсюда и периодические стычки и тревоги, которые могут заставить моих друзей усомниться в моей абсолютной отстраненности от земных дел. Возможно, мир обитает только среди качурок!

Надеюсь, что Вы и миссис Скелтон процветаете и что беды будут обходить гостеприимные двери Брейда стороной в течение Нового года.

Всегда искренне Ваш,

Т. Г. Гексли.

[Не успел он обосноваться в своем новом загородном доме, как странная удача, какая случается чаще в книгах, чем в реальной жизни, позволила ему одним махом удвоить свое небольшое поместье, удержать нежеланное приближение спекулятивного застройщика и дать себе простор для недавно открытых радостей садоводства. Продажа дома в Мальборо-Плейс покрыла большую часть расходов на Ходсли; но почти в тот же день, когда продажа была завершена, он стал владельцем другого дома в Уэртинге после смерти мистера Энтони Рича, известного антиквара. Старик, почти одинокий в этом мире, своим восхищением великой работой, проделанной в последнее время в естественных науках, давно был побужден завещать свое имущество Дарвину и Гексли: одному — свое личное состояние, другому — дом и его содержимое, в частности, очень интересную библиотеку.]

По чувствам своим Гексли был крайне не склонен расставаться с этим домом, Чапел-Крофт, как только он попал к нему в руки. Годом ранее он мог бы сделать его своим домом; но теперь он обосновался в Истборне, и Чапел-Крофт, в том виде, в каком он был, вряд ли нашел бы арендатора. Соответственно, он продал его в начале июля, а на вырученные деньги купил участок земли, прилегающий к своему дому. Так он пишет сэру Джозефу Гукеру:—]

Ходсли, Истборн, 17 мая 1891 г.

Мой дорогой Гукер,

Мое поместье — это своего рода «чемодан без ручки». Там около пары акров земли, хорошо расположенных, и половина из них в виде очень красивой лужайки и кустарника, но, к несчастью, при постройке дома дорогой старина Рич думал о своем удобстве, а не о моем (очень нехорошо с его стороны!), и я не могу представить, чтобы в нем жил кто-то, кроме старого холостяка или старой девы. Я не верю, что кто-то взял бы его в том виде, в каком он есть. Несомненно, участок ценный, и для кого-то с кучей лишних денег было бы очень выгодно достроить дом и сделать его полезным. Но у меня нет ни денег, ни желания возиться. Однако Уоллер собирается посмотреть это место для меня и увидеть, что можно сделать. Кажется, не совсем прилично продавать его сразу; к тому же стоимость, вероятно, будет расти. Я полагаю, в настоящее время он стоит 2000 фунтов, но это только догадка.

Кстати о военно-морской портретной галерее, можете ли Вы сказать мне, существует ли где-нибудь портрет старого Джона Ричардсона? Я всегда считал его основателем моего благополучия и хочу повесить его (прямо над Вашей головой) на каминную полку. Voici! [эскиз, показывающий расположение картин над камином]:—

По плодам их узнаете их! Моя простуда была гриппом, с тех пор я в самом нелепо слабом состоянии; и наконец моя жена потеряла терпение и вызвала врача, который накачивает меня чилибухой.

В остальном здоров и невредим.

Всегда с любовью Ваш,

Т. Г. Гексли.

[И снова 3 июля:—]

Мне только что предложили 2800 фунтов за дом Энтони Рича, и я принял предложение. Вероятно, он стоит 3000 фунтов, но если бы он остался у меня на руках и я продавал бы его с аукциона, я не получил бы больше от этой сделки.

Я очень склонен вложить часть денег в кусок земли — «виноградник Навуфея» — перед моим домом и стать садоводом. Я нахожу прибивание вьющихся растений восхитительным занятием.

[В том же письме он описывает две встречи со старыми друзьями:—]

В прошлую пятницу я сбегал в Хиндхед, чтобы повидать Тиндаля. Он был гораздо лучше, чем я надеялся его найти после такой долгой и серьезной болезни, совсем бодрый и «тиндалеобразный», и не постаревший, как я боялся... Местный врач оказался там во время моего визита и говорил очень уверенно о его скором выздоровлении. Нога снова в порядке, и он даже говорит о Швейцарии, но я умолял миссис Тиндаль убедить его оставаться в покое и в пределах досягаемости дома и квалифицированной медицинской помощи.

С субботы по понедельник мы были в Дауне, после шести или семи лет перерыва в наших обычных визитах. Было очень приятно, хотя и немного грустно. Миссис Дарвин удивительно хорошо выглядит — естественно постарела — но вполне бодра и весела, как обычно. Старый Парслоу появился в воскресенье, ему уже восемьдесят, но все еще довольно крепок. Fuimus, fuimus! (Мы были, мы были!)

[(Парслоу был старым дворецким, который много лет состоял на службе у мистера Дарвина.)

Его дочери, миссис Роллер.]

Ходсли, Истборн, 5 мая 1891 г.

Вы, дорогие люди, должно быть, вступили в сговор, так как вчера я получил письма от всех. Я никогда еще не был так воодушевлен и начинаю думать, что отцы (как и портвейн) должны улучшаться в качестве с возрастом. (Никаких непочтительных шуток о том, что они становятся ворчливыми, мисс.)

Джулиан и Джойс, взятые вместе, возможно, могут дать слабое представление о моих совершенствах в детстве. У меня не только сохранилось отчетливое воспоминание о том, что меня замечали из-за моей хорошей внешности, но моя мать имела обыкновение болезненно напоминать мне о них в мои поздние годы, глядя на меня с печалью и говоря: «А ведь ты был таким красивым мальчиком!»

[Как бы он ни хотел снова посетить Малою в этом году, состояние здоровья его жены препятствовало такой долгой поездке. Он пишет сразу после своего приступа гриппа сэру Майклу Фостеру, который страдал от того же:—]

Ходсли, 12 мая 1891 г.

Мой дорогой Фостер,

Я был очень рад получить от Вас известие. Пожалуйста, не пытайтесь делать что-либо, пока не поправитесь.

Я в нелепом состоянии слабости и благодарю звезды, что мне нечего делать. Мне трудно делать даже это.

Я хотел бы, чтобы воздухоплавание продвинулось настолько, чтобы доставлять людей в Малою, ибо я не думаю, что моя жена должна предпринимать такое путешествие, и все же я верю, что высокогорный воздух принес бы нам обоим больше пользы, чем что-либо другое….

План Лондонского университета, по-видимому, терпит крах, в чем я никогда не сомневался.

Всегда Ваш,

Т. Г. Гексли.

[Поэтому вместо поездки за границу он оставался в Истборне до конца августа, приняв короткий визит своего старого друга Джоуэтта, который, хотя и сильно ослабел от старости, все же настаивал на том, чтобы путешествовать в одиночку, и более долгий визит своего старшего сына и его семьи. Но с 11 по 26 сентября он и его жена совершили поездку по западной части страны, начав с Солсбери, который так восхитил его годом ранее, и проследовав через долину Уай, которую они не посещали со времени своего медового месяца, в Лланголлен. Первым этапом обратного пути был Честер, откуда они совершили благочестивое паломничество к колыбели его имени, Старому Холлу Гексли, примерно в девяти милях от Честера. Включенными в современный фермерский дом и образующими нынешнюю кухню являются некоторые прочные каменные стены, часть старого поместья, теперь уже не принадлежащего никому из этого рода. Отсюда они отправились в Ковентри, где он жил в детстве, и нашли дом, который занимал его отец, все еще стоящим.]

[Письмо старому ученику содержит размышления о годах работы, которым он посвятил так много своей энергии.]

Профессору Т. Джеффри Паркеру, Отаго.

Ходсли, Истборн, 11 августа 1891 г.

Мой дорогой Паркер,

Прошло много времени с тех пор, как Ваше письмо дошло до меня, но я был настолько неблагоразумен, что откладывал ответ, пока книга не прибыла и я ее не прочитал. Книга долго не доходила до меня, и из-за того и сего я только что закончил ее. Уверяю Вас, я очень горжусь тем, что мое имя связано с такой основательной работой, и не менее тронут добротой посвящения.

Оглядываясь назад с точки зрения преклонного возраста, жизнь, которая стоила столько износа и потерь, кажется, принесла очень мало, и приятно получить напоминание о том, что ты был хоть в чем-то полезен.

Несколько лет постоянного нездоровья, включавшего постоянные поездки в поисках лучших условий, чем может предложить Лондон, и долгие периоды прострации, совсем выбили меня из колеи науки. И, право, если бы не некоторая крепость конституции, я был бы совсем выбит из колеи земных дел.

Почти неприлично человеку в моем возрасте, перенесшему два приступа плеврита, за которыми последовало расширение сердца, быть не только на этом свете, но и снова довольно бодрым. Однако я вынужден следить за своим поведением; избегать всего, что похоже на тяжелую работу, и жить на хорошем воздухе.

Последнего условия мы достигли, построив дом рядом с холмами здесь; и я начинаю думать вместе с Кандидом, что «cultivons notre jardin» (будем возделывать наш сад) составляет весь долг человека.

Я был совсем не в курсе того, что происходит с кафедрой Университетского колледжа; и, право, кроме посещения Совета школы, когда это необходимо, и собраний попечителей Британского музея, я редко бываю в Лондоне.

Я отыграл свое, и теперь очередь молодого поколения.

С наилучшими пожеланиями, всегда искренне Ваш,

Т. Г. Гексли.

[Что касается того, что он больше не в курсе мира науки, он говорит то же самое в записке сэру Майклу Фостеру, пересылая запрос о научном преподавателе (1 августа).]

Пожалуйста, прочитайте прилагаемое, и если Вы знаете кого-то подходящего, пожалуйста, пришлите его имя мистеру Томасу.

Я сказал ему, что не в курсе, а Вы физиологически всеведущи, так что не опровергайте эту характеристику!

[В этом году ряд эссе Гексли были переведены на французский язык. «Nature» за 23 июля 1891 года (том 44, стр. 272) отмечает публикацию «Les Sciences Naturelles et l'Education» с кратким предисловием самого автора, в котором он останавливается на поразительном прогрессе, достигнутом в признании науки как инструмента образования, но предупреждает молодое поколение, что битва выиграна лишь наполовину, и призывает их остерегаться ослабления усилий, пока место науки не будет полностью обеспечено. В выпуске от 31 декабря («Nature» 46, 397) есть заметка о «La Place de l'Homme dans la Nature», переиздании перевода более чем двадцатилетней давности, вместе с тремя этнологическими эссе, заново переведенными М. А. де Вариньи, которому адресованы следующие письма.]

А. де Вариньи.

17 мая 1891 г.

Я пишу своим издателям, чтобы они прислали Вам «Lay Sermons», «Critiques», «Science and Culture» и «American Addresses»; пожалуйста, примите их в знак моей благодарности за те усилия, которые Вы прикладываете к переводу. «Man's Place in Nature» уже много лет как распродана, поэтому я не могу ее предоставить.

Я прекрасно осознаю, что сжатый и идиоматичный английский язык, на котором я всегда стараюсь излагать свои мысли, должен представлять много трудностей для переводчика. Но один мой друг, который гораздо лучше знает французский, чем я, и который просмотрел два или три эссе, сказал мне, что, по его мнению, Вы добились замечательных успехов.

Дело в том, что я питаю большую любовь и уважение к своему родному языку и прикладываю большие усилия, чтобы использовать его правильно. Иногда я переписываю эссе по полдюжины раз, прежде чем смогу придать им надлежащую форму; и я верю, что становлюсь все более привередливым по мере того, как старею.

25 ноября 1891 г.

Я очень рад, что Вы нашли свою задачу приятной, ибо боюсь, что Вам стоило немалых трудов облечь мои идеи в тот превосходный французский наряд, который Вы им предоставили. Он сидит так хорошо, что я чувствую себя почти так, словно мог бы претендовать на место среди «бессмертных сорока»!

Что касается нового тома, Вы получите право первого отказа, если захотите его взять. Но у меня есть сомнения насчет его приемлемости для французской публики, которая, как я полагаю, мало знает о библиолатрии и путях протестантского клерикализма, а заботится об этом еще меньше.

Эти эссе представляют собой полемику, которая длится уже пять или шесть лет по поводу Книги Бытия, потопа, чуда со стадом свиней и чудесного вообще, между Гладстоном, церковным директором Королевского колледжа, различными епископами, автором «Lux Mundi», этим испорченным шотландским священником герцогом Аргайлом и мной.

Моей целью было побудить моих соотечественников задуматься об этих вещах; и единственная польза полемики в том, что она взывает к их любви к борьбе и обеспечивает их внимание.

Я буду очень рад получить Вашу книгу об «Экспериментальной эволюции». Я настаивал на необходимости получения экспериментального доказательства возможности получения практически бесплодных пород из общего предка в 1860 году (в одном из эссе, которые Вы перевели). Мистер Тегетмейер несколько лет назад провел ряд экспериментов с голубями, но не смог получить ни малейшего приближения к бесплодию.

С самого начала я говорил Дарвину, что это слабое место его аргументации с точки зрения научной логики. Но в этом вопросе мы находимся там же, где были тридцать лет назад, и я очень рад, что Вы собираетесь привлечь внимание к этой теме.

Вскоре после этого, отправляя копию перевода сэру Джозефу Гукеру, он пишет:—]

Ходсли, Истборн, 11 января 1892 г.

Мой дорогой Гукер,

Мы находимся посреди снега последние четыре дня. Я не рискну ехать в Лондон, и если Вы заслуживаете семейного титула «рассудительного», не думаю, что Вы тоже рискнете.

Я посылаю Вам с этой почтой том французского перевода сборника моих эссе о дарвинизме и эволюции 1860-76 годов, для которого я написал краткое предисловие. Я был действительно горд собой, когда обнаружил при перечитывании, что мне нечего менять.

Что были за времена! Fuimus (Мы были).

Всегда с любовью Ваш,

Т. Г. Гексли.

[Та же тема экспериментальной эволюции вновь появляется в письме профессору Ромейну от 29 апреля. Был запущен проект по созданию учреждения, в котором могли бы проводиться эксперименты, касающиеся дарвиновской теории. Поздравив профессора Ромейна с недавним избранием в клуб «Атенеум», он продолжает:—]

В рецензии на «Происхождение» Дарвина, опубликованной в «Вестминстере» за 1860 год («Lay Sermons», стр. 323-24), Вы увидите, что я настаивал на логической неполноте теории до тех пор, пока она не подкреплена экспериментальным доказательством того, что предполагаемая причина способна произвести все требуемые эффекты. (См. также «Lectures to Working Men» 1863, стр. 146 и 147.) На самом деле, Дарвин иногда упрекал меня за мою настойчивость в необходимости экспериментальной проверки.

Но я надеюсь, что Вы выберете какое-то другое название, кроме «Institut transformiste», которое подразумевает, что Институт привержен заранее принятому выводу, что это мастерская, посвященная производству определенного вида товара. Более того, я бы сказал, что из соображений благоразумия Вам лучше держаться подальше от слова «экспериментальный». Не подошло бы «Биологическая обсерватория»? Конечно, она не исключает эксперимент, так же как «Астрономическая обсерватория» не исключает спектральный анализ.

Пожалуйста, обдумайте это. Мое возражение против «Трансформистского» очень сильное.

[В августе его младшая дочь написала ему, чтобы узнать природу различных «морских объектов», которые она нашла на пляже в Южном Уэльсе. Его ответы заставляют пожалеть, что вопросов не было больше.]

Ходсли, Истборн, 14 августа 1891 г.

Дорожайшая Бабс,

1. «Обыкновенная» или «необыкновенная» B — это просто A, перевернутая вверх ногами и рассматриваемая с несовершенным пониманием чисто художественного глаза!

2. Ваши маленькие желтые штучки, я полагаю, — это яичные капсулы собачьих трубачей. Вы найдете внутри них кучу маленьких яиц, одно или два из которых растут быстрее остальных и съедают своих более слабых братьев и сестер.

Собачий трубач обычен на берегах. Если Вы поищете что-то вроде этого [эскиз терьера, выходящего из раковины трубача], Вы обязательно узнаете его.

3. Морские звезды НЕ рождаются в своей правильной форме и не происходят из Ваших беловато-желтых комочков. То, что выходит из яйца морской звезды, выглядит примерно так [эскиз] и плавает с помощью своих ресничек. Сама морская звезда формируется внутри и носится на спине вот так.

Наконец, морская звезда отпадает, унося с собой желудок другой, так что последующие события ту другую больше не интересуют.

4. Веревочные песчаные трубки, которые образуют своего рода банки и рифы, — это домики червей, которые они строят из песка, ракушек и слизи. Если Вы разломаете кучу, то найдете внутри червей.

5. Ну, откуда мне знать, что едят грачи? Но вокруг полно всяких мелочей, и если Вы возьмете хороший телескоп и будете наблюдать, то увидите их, когда они парят между песком и клювами грачей.

Здесь уже несколько недель дует более или менее сильный западный ветер — обычно холодный, часто туманный — так что кажется, будто лето будет поздним, вероятно, около ноября.

Но мы процветаем довольно хорошо. Л. и Дж. и их цыплята здесь и, кажется, довольно сносно переносят суровость погоды. Дети очень забавные.

М. немного жаловалась, но активна, как обычно.

Моя любовь Джойс, и передай ей, что я рад слышать, что она не забыла свою астрономию.

В ответ на Ваш запрос Леонард говорит, что у Тревенена двадцать пять зубов. У меня есть своего рода подозрение, что это вряд ли может быть точным, но, никогда не будучи матерью, не могу судить.

Наша лучшая любовь всем вам.

Всегда Ваш любящий Патер.

Ходсли, Истборн, 26 августа 1891 г.

Дорожайшая Бабс,

Кажется мне, Ваш друг — это кальмар или «чернильная рыба», Loligo среди ученых. Вероятно, Loligo media, которых я ловил в том регионе. У них десять щупалец с присосками вокруг головы, два гораздо длиннее остальных. Они близки к каракатицам, но имеют внутри тонкую роговую раковину вместо «кости каракатицы». Если Вы сможете поймать одного в кадку с водой, будет красиво посмотреть, как они краснеют и снова бледнеют из-за маленьких цветных мешочков в коже, которые расширяются и сжимаются. Несомненно, в данных обстоятельствах они приняли Вас за цаплю [эскиз кулика].

С небольшими перерывами здесь уже несколько месяцев дует западный ветер, память человеческая поистине не возвращается к штилю. Я не был по-настоящему в тепле больше двух дней за это так называемое лето. А все пророчили, что летом нас здесь зажарят живьем.

Мы все процветаем и посылаем нашу лучшую любовь Джеку и Вам. Передайте Джойс, что левкои в ее саду выросли совсем высокими.

Всегда Ваш любящий Патер.

[Политика не часто затрагивается в письмах этого периода, но отрывок из письма от 25 октября 1891 года представляет интерес, поскольку дает его причину поддержки юнионистского правительства, со многими тенденциями которого он был далек от симпатии:—]

Отрывок из «Guardian» удивителен. Гладстоновский волчок не может сделать много оборотов. Единственное, что ему осталось сейчас, — это стать агностиком, объявить Гомера старым болваном-балладником и агитировать за запрет изучения греческого языка во всех университетах…

Именно потому, что я не хочу видеть наших детей вовлеченными в гражданскую войну, я откладываю все политические соображения ради сохранения юнионистского правительства.

Я могу быть совершенно неправ; но прав я или нет, это не вопрос партии. «Радикалы не радуют меня, как и тори», как не говорит Гамлет.

[Следующее письмо сэру Майклу Фостеру показывает, как мало Гексли мог теперь сделать в плане общественных дел, не будучи выбитым из колеи:—]

Ходсли, 20 октября 1891 г.

Мой дорогой Фостер,

Если бы я знал характер вчерашних процедур в Коллегии врачей, я бы вытерпел скуку прослушивания лекции, которую не мог слышать, чтобы увидеть, как Вас награждают. Кларк настоял на моем присутствии на обеде [т.е. в Коллегии врачей], и, к несчастью, мне пришлось «сказать несколько слов» после него, в результате чего я сегодня совершенно выжат и могу лишь прислать Вам самые слабые поздравления.

Всегда Ваш,

Т. Г. Гексли.

[То же самое проявляется в следующем письме сэру У. Г. Флауэру, которое также интересно его мнением по вопросу продвижения по службе по старшинству:—]

Ходсли, Истборн, 23 октября 1891 г.

Мой дорогой Флауэр,

Моим «следующим худшим делом» было продвижение слабого человека на ответственный пост вместо сильного, просто на основании старшинства.

При прочих равных условиях, или даже при примерном равенстве квалификаций, несомненно, старшинство должно учитываться; но для любой службы просто гибельно позволять ему мешать продвижению людей с заметным превосходством, особенно в случае должностей, которые влекут за собой большую ответственность.

Полагаю, как попечитель я могу затребовать копию Каталога Вудворда. Я хотел бы взглянуть на него немного внимательнее… Мы нисколько не пострадали от нашего приятного проблеска мира (и его жены) в Вашем доме; но я обнаружил, что произнесение речей на публичных обедах — это одна из роскошей, в которой я должен себе полностью отказать. Мне потребуется три недели покоя, чтобы оправиться от моей выходки.

Всегда искренне Ваш,

Т. Г. Гексли.

ГЛАВА 3.9.

1892.

Возобновление части прежней полемики, которую он вел с мистером Гладстоном по поводу истории творения, стало воинственным началом очень мирного в остальном года. С середины декабря в «Таймс» велась большая переписка, последовавшая за знаменитым манифестом тридцати восьми англиканских священнослужителей, касающимся вопроса вдохновения и непогрешимости Библии. Критика, будь то «высшая» или иная, защищаемая с одной стороны, беспощадно осуждалась с другой. Примерно через месяц после начала этой переписки имя Гексли было упомянуто как одного из этих критиков; после чего он был атакован одним из участников спора за «введение публики в заблуждение» своим утверждением в первоначальной полемике, что, хотя рептилии появляются в геологической летописи раньше птиц, Книга Бытия утверждает обратное; критик заявил, что слово для «пресмыкающихся» (rehmes), созданных в шестой день, не относится к рептилиям, которые охватываются «движущимися существами» (shehretz), используемыми для первого появления животной жизни.

Интересно видеть, как в своем ответе Гексли позаботился о том, чтобы отделить главные спорные моменты от второстепенных и неважных. Его ответ разбит на четыре письма. Первое («Таймс» от 26 января) повторяет первоначальный спор между ним и мистером Гладстоном; в котором обе стороны согласились, что творение шестого дня включало рептилий, так что, по крайней мере формально, его позиция была прочной, хотя существовала и более широкая почва для разногласий, которую следовало рассмотреть. Прежде чем идти дальше, он спрашивает своего критика, признает ли тот существование вовлеченного противоречия, и если нет, то изложить свои причины для этого. Эти причины были снова приведены 1 февраля как новая интерпретация двух уже упомянутых еврейских слов, интерпретация, кстати, которая заставляет одно и то же слово означать как «обширное и разнообразное население вод», так и «таких наземных животных, как мыши, ласки и ящерицы, большие и малые».

3 февраля появилось второе письмо, в котором, отложив в сторону конкретную форму, которую принял его аргумент против мистера Гладстона, он описал широкие различия между учениями Книги Бытия и учениями эволюции. Мелкие детали относительно интерпретации спорных слов, которые на самом деле не влияли на основной аргумент, он оставил для рассмотрения в следующем письме от 4 февраля. Это был вопрос, с которым он был давно знаком, так как двадцать лет назад он по просьбе доктора Калиша просмотрел корректурные листы его «Комментария к Левиту».

Письмо от 3 февраля гласит:—]

Желая не тратить впустую ни ваше место, ни свое время на простые искажения того, что я говорил в других местах о взаимоотношениях между современной наукой и так называемой «моисеевой» космогонией, я считаю необходимым попросить о возможности изложить суть дела еще раз, настолько кратко и беспристрастно, насколько смогу.

Я полагаю, что первая глава Книги Бытия учит: (1) что виды растений и животных обязаны своим происхождением сверхъестественным актам творения; (2) что эти акты происходили в такие времена и таким образом, что сначала были созданы все растения, затем все водные и воздушные животные (в частности, птицы), и в последнюю очередь — все наземные животные. Мне неизвестно, чтобы кто-либо из знатоков древнееврейского языка отрицал, что эти положения согласуются с естественным смыслом текста. Шестьдесят лет назад меня учили, как и большинство людей в то время, что они гарантированы Божественным авторитетом.

С другой стороны, по моему суждению, естествознание учит не менее отчетливо: (1) что виды животных и растений возникли в процессе естественной эволюции; (2) что этот процесс происходил таким образом, что виды животных и растений, соответственно, появлялись один за другим в течение всего периода с тех пор, как они начали существовать на Земле; что известные нам виды растений и животных в целом не являются ни более старыми, ни более молодыми друг относительно друга.

То же самое справедливо для водных и воздушных видов в целом по сравнению с наземными видами; однако птицы появляются в геологической летописи позже наземных рептилий, и есть все основания полагать, что они произошли от последних.

Пока не будет доказано, что первые два положения не содержатся в первой главе Книги Бытия, а вторая пара не оправдана нынешним состоянием наших знаний, я должен продолжать утверждать, что естествознание и «моисеево» описание происхождения животных и растений находятся в непримиримом противоречии.

Поскольку я очень хочу, чтобы этот широкий вопрос не был заслонен обсуждением второстепенных моментов, я предлагаю отложить то, что я могу сказать по поводу великого вопроса о «шерец» и «ремес», до завтра.

[11 февраля он написал еще раз, снова затронув некоторые более широкие аспекты проблемы, представленной первой главой Книги Бытия. Он выразил свое убеждение, как и в 1869 году, что теизм логически не противоречит эволюции. Если, продолжает он, описание в Книге Бытия, как считал Филон Александрийский, является лишь поэмой или аллегорией, то где доказательство того, что какая-либо одна не-естественная интерпретация является верной? И он заключает, указывая на трудности, стоящие перед теми, кто, подобно знаменитым тридцати восьми, утверждает непогрешимость Библии, гарантированную непогрешимостью Церкви.]

Помимо писем и случайных полемик, в этом году он опубликовал лишь одну журнальную статью и единственный том сборника эссе, хотя был занят подготовкой лекции Ромейнеса на 1893 год, тем более что существовала вероятность того, что мистер Гладстон не сможет прочитать первую из лекций в 1892 году, и Гексли обещал быть готовым занять его место в случае необходимости.

Том (под названием «Спорные вопросы»), вышедший в 1892 году, представлял собой сборник эссе последних лет, главным образом полемических, или, как он в шутку называл их, «попыток защитить заветное дело», посвященных агностицизму, а также демонологическому и чудесному элементам в христианстве. Никто не сожалел о том, что они носили полемический характер, больше, чем он сам; и как в письме к М. де Вариньи от 25 ноября 1891 года, так и здесь, в прологе, он приносит извинения за этот факт.]

Этот пролог, о котором он пишет другу: «Он стоил мне больше времени и усилий, чем любое равное количество страниц, написанных мной когда-либо», — [был призван обозначить главный вопрос, различные аспекты которого рассматриваются в этих, казалось бы, разрозненных эссе.]

Историческая эволюция человечества [пишет он], которую обычно, и, осмелюсь думать, не без оснований, рассматривают как прогресс, сопровождалась и сопровождается соразмерным вытеснением сверхъестественного из той значительной сферы, которую оно изначально занимало в человеческом мышлении. Вопрос — как далеко зайдет этот процесс? — является, по моему разумению, спорным вопросом нашего времени.

Это движение, отмеченное требованием свободы частного суждения, которое впервые достигло своей полноты в эпоху Возрождения, здесь обрисовано в общих чертах, то поднимаясь, то опускаясь под давлением социальных и политических превратностей, начиная с самого раннего предложения Уиклифа ограничить сверхъестественность христианства пределами, санкционированными Священным Писанием, и заканчивая манифестом предыдущего года тридцати восьми англиканских богословов в защиту библейской непогрешимости, который практически заканчивается апелляцией к тому самому принципу, который они отвергают.

Но он не ограничивается указанием на разрушительные последствия критики для доказательств в пользу «сверхъестественного»: «Нынешнее воплощение духа Возрождения, — пишет он, — отличается от своего предшественника в XVIII веке тем, что оно не только разрушает, но и созидает. То, для чего оно заложило фундамент, то, надстройку чего оно уже возводит, — это доктрина эволюции», доктрина, которая «есть не умозрение, а обобщение определенных фактов, которые может наблюдать любой, кто приложит необходимые усилия». И на коротких двенадцати страницах он набрасывает тот «общий свод установленных истин», к которому, по его твердому убеждению, «придется приспособиться всем будущим философским и теологическим умозрениям».

Нет необходимости пересказывать их; их можно прочитать в «Науке и христианской традиции», пятом томе «Собрания эссе»; но стоит заметить, что в заключении, отвергнув «множество сверхъестественных теорий и легенд, которые имеют не лучшие основания, чем теории язычества», он заявляет, что он так же далек от желания «отбросить Библию как макулатуру», как и во время создания школьного совета в 1870 году. Как английскую литературу, как древнюю мировую историю, как моральное учение, как Великую хартию бедных и угнетенных, самую демократичную книгу в мире, он не мог ею пожертвовать.] «Я не говорю, — [добавляет он], — что даже высочайший библейский идеал исключает другие или не нуждается в дополнении. Но я действительно верю, что человеческий род еще не находится, а возможно, никогда не будет в состоянии обойтись без него».

[Именно этот том привел к написанию упомянутой выше журнальной статьи. Переиздание в нем «Агностицизма», первоначально написанного в ответ на статью мистера Фредерика Харрисона, побудило последнего отказаться в «Фортнайтли Ревью» от тесной связи, предполагаемой между его взглядами и системой позитивизма, подробно изложенной Контом, и в то же время предложить оливковую ветвь своему бывшему оппоненту. Но, с благодарностью принимая добрую волю, подразумеваемую в этом предложении, Гексли все же заявил, что не может] «дать свое согласие ни на одну доктрину, которая является исключительной собственностью позитивизма, старого или нового», [равно как и согласиться с мистером Харрисоном, когда тот хотел: —]

убедить нас в том, что агностицизм — это лишь Двор язычников в храме позитивистов; и что те, кто исповедует невежество относительно правильного решения определенных умозрительных проблем, должны называть себя позитивистами у врат, если случается, что они также проявляют живой интерес к социальным и политическим вопросам.

[Это эссе, «Апологетический иреникон», содержит более одного пассажа, представляющего личный интерес, которые тем более стоит процитировать здесь, поскольку эссе не было переиздано. Оно должно было быть включено в десятый том сборника эссе вместе с рядом других, которые он планировал, но так и не написал.