«Библиотечные заметки»

Критики и схоласты хотели бы, чтобы мы верили, что «у нас нет сколько-нибудь достоверных сведений о Риме или римлянах более чем за четыреста лет после основания города; и что первая книга Ливия, содержащая царский период, при строгой проверке не может претендовать на больший авторитет, чем «Песни» лорда Маколея. Ливий утверждает, что все записи, существовавшие до сожжения Рима галлами — через триста шестьдесят пять лет после его основания, — были тогда сожжены или утеряны. Таким образом, мы остаемся в самом неловком неведении относительно того, оскорбил ли Тарквиний Лукрецию; притворялся ли Брут идиотом и приговорил ли своих сыновей к смерти; совал ли Муций Сцевола руку в огонь; прыгнул ли Курций в бездну — если она была; переплыла ли Клелия Тибр; или защищал ли Коклес мост против армии. Мы могли бы заполнить страницы скептическими сомнениями схоластов, которые охотно лишили бы Диогена его фонаря и бочки, Эзопа — его горба, Сапфо — ее прыжка, Родос — его Колосса, а Дионисия Первого — его уха; более того, они делают вид, что Кадм не приходил из Финикии, что Велизарий не был слеп, что Порция не глотала горящие угли и что Дионисий Второй никогда не держал школу в Коринфе. Современные химики не смогли обнаружить, как Ганнибал мог разравнивать скалы или Клеопатра растворять жемчуг в уксусе. Немецкий педант даже осмелился усомниться в чистоте Лукреции».

Хейворд (переводчик «Фауста») в своей статье «Жемчуг и поддельный жемчуг истории» говорит: «Нам серьезно сообщают со ссылкой на исторический авторитет Мура, в примечании к одной из его «Ирландских мелодий», что во время правления Брайана, короля Мюнстера, молодая красавица, богато одетая и украшенная драгоценностями, предприняла путешествие из одного конца королевства в другой с жезлом в руке, на вершине которого было кольцо необычайной ценности; и таково было совершенство законов и правительства, что никто не посягнул на ее честь, и ее не ограбили, сняв одежду и драгоценности. Точно такая же история рассказывается об Альфреде, о Фроти, короле Дании, и о Роллоне, герцоге Нормандском. Другой романтический анекдот, кочующий между двумя или более группами действующих лиц, — это эпизод из любовных похождений Эммы, предполагаемой дочери Карла Великого, которая, обнаружив, что во время ночного свидания с ее возлюбленным Эйнхардом выпал густой снег, взяла его на плечи и отнесла на некоторое расстояние от своей беседки, чтобы его следы не были обнаружены. К несчастью, у Карла Великого не было дочери по имени Эмма или Имма; и за сто лет до появления хроники, в которой записано это приключение, оно было напечатано в связи с германским императором и неизвестной девицей. История о том, как Кнуд приказывал волнам отступить, опирается на авторитет Генриха Хантингдонского, который писал примерно через сто лет после датского монарха. «Что касается большинства историй, которыми напичканы сборники анекдотов, — говорит Вольтер, — включая все те остроумные ответы, приписываемые Карлу V и Генриху IV, сотням современных принцев, вы найдете их у Афинея и у наших старых авторов». Дионисий-тиран, как сообщает Диоген Лаэртский, обращался со своими друзьями как с сосудами, полными хорошего вина, которые он разбивал, когда они пустели. Это в точности то, что кардинал де Рец говорит об обращении мадам де Шеврез со своими любовниками. Есть история о том, как Сюлли встретил молодую даму под вуалью, одетую в зеленое, на черной лестнице, ведущей в покои Генриха, и на вопрос короля, не говорили ли ему, что у его величества лихорадка и он не может принимать в это утро, ответил: «Да, сир, но лихорадка прошла; я только что встретил ее на лестнице, одетую в зеленое». Эта история рассказывается о Деметрии и его отце. Урок упорства в невзгодах, преподанный пауком Роберту Брюсу, как говорят, был преподан тем же насекомым Тамерлану. «Когда Колумб, — говорит Вольтер, — обещал новое полушарие, люди утверждали, что его не существует; а когда он открыл его, говорили, что о нем давно было известно». Именно чтобы опровергнуть таких хулителей, он прибег к иллюстрации с яйцом, уже использованной Брунеллески, когда оспаривались его заслуги при возведении купола собора во Флоренции. Анекдот о Саутгемптоне, читавшем «Королеву фей», пока Спенсер ждал в приемной, может сравниться с анекдотом о Людовике XIV. Когда этот щедрый монарх осматривал улучшения Версаля вместе с Ленотром, вид каждой новой красоты или возможности искушает его на новую расточительность, пока архитектор не восклицает, что если их прогулка продолжится в таком духе, то закончится банкротством государства. Саутгемптон, послав сначала двадцать, а затем пятьдесят гиней, приходя к одному прекрасному отрывку за другим, восклицает: «Выставьте этого малого из дома, иначе я разорюсь». Утром перед казнью Карл I сказал своему камердинеру: «Дай мне надеть еще одну рубашку сверх обычного, потому что сезон такой холодный, что я, вероятно, могу дрожать, что некоторые наблюдатели примут за страх. Я не хочу такого подозрения; я не боюсь смерти». Когда Байи ждал гильотинирования, один из палачей обвинил его в дрожи. «Мне холодно», — был ответ. Фридрих Великий, как сообщается, сказал по поводу одного назойливого нападавшего: «Этот человек хочет, чтобы я сделал из него мученика, но он не получит такого удовлетворения». Веспасиан сказал Деметрию Кинику: «Ты делаешь все, чтобы заставить меня предать тебя смерти, но я не убиваю собаку за то, что она лает на меня». Этот Деметрий был человеком настоящего духа и честности. Когда Калигула попытался склонить его на свою сторону большим денежным подарком, он отослал его обратно с посланием: «Если ты хочешь подкупить меня, ты должен прислать мне свою корону». Георг III иронично спросил выдающегося богослова, только что вернувшегося из Рима, обратил ли он папу. «Нет, сир, у меня не было ничего лучшего, что я мог бы ему предложить». Кардиналу Хименесу, во время смотра, который проводился против мавров, слуга посоветовал отойти немного подальше от дыма аркебуз, но он ответил, что «это его фимиам». В первый раз, когда Карл XII Шведский оказался под огнем, он спросил, что это за шипение, которое он слышит у своих ушей, и, узнав, что оно вызвано мушкетными пулями, воскликнул: «Хорошо, отныне это будет моей музыкой». Папа Юлий II, как и многие мнимые ценители, был склонен проявлять свой вкус, придираясь к мелочам. Когда он возразил, что одну из статуй Микеланджело можно было бы улучшить несколькими ударами резца, художник, с помощью нескольких щепоток мраморной пыли, которые он ловко уронил, создал впечатление, что он последовал совету. Когда Галифакс придрался к некоторым отрывкам в переводе Гомера, сделанном Поупом, поэт, по совету Гарта, оставил их как есть, но сказал пэру, что они были подправлены, и получил удовлетворение, обнаружив, что тот так же легко доволен, как и его святейшество. Когда Ликург должен был реформировать и изменить государство Спарты, на совете один посоветовал свести все к абсолютному народному равенству; но Ликург сказал ему: «Сэр, начните это в своем собственном доме». Забыл ли доктор Джонсон об этом среди «Апофтегм» Бэкона, когда сказал миссис Маколей: «Мадам, я теперь стал обращенным в ваш образ мыслей. Я убежден, что все человечество находится на равных основаниях, и чтобы дать вам неоспоримое доказательство, мадам, что я серьезен, вот очень разумный, вежливый, хорошо воспитанный согражданин, ваш лакей; я желаю, чтобы ему разрешили сесть и пообедать с нами»? Босуэлл однажды сказал: «Человека считают мудрым скорее за то, что он не говорит, чем за то, что он говорит: возможно, в целом Лимбертонг говорит больше здравого смысла, чем Мэнли, но Лимбертонг изливает такие потоки легкомысленной чепухи, что его смысл совершенно утопает. Мэнли дает вам только чистый здравый смысл. Мэнли всегда будут считать более мудрым человеком из двоих». Корвин, блестящий остроумец и юморист в духе Сидни Смита, и в свое время величайший из американских ораторов, часто говорил, что его жизнь — это неудача, потому что он не был у публики более успешным в серьезных темах. Друг рассказывает, что однажды он ехал с ним, когда Корвин заметил о речи, произнесенной накануне: «Она была очень хороша, но в плохом стиле. Никогда не заставляйте людей смеяться. Я вижу, что вы это культивируете. Это легко и увлекательно, но в конечном итоге смерть для оратора». «Почему, мистер Корвин, вы последний человек на свете, от которого я ожидал такого мнения». «Конечно, потому что вы не жили так долго, как я. Знаете ли вы, мой юный друг, что мир презирает человека, который его развлекает? Нужно быть торжественным — торжественным, как осел, — никогда не говорить ничего, что не произносится с величайшей серьезностью, чтобы завоевать уважение. Мир смотрит вверх на учителя и вниз на клоуна; однако в девяти случаях из десяти клоун — лучший из двоих». Сидни Смит, как сообщается, сказал своему старшему брату, серьезному и преуспевающему джентльмену: «Брат, мы с тобой — исключения из законов природы. Ты поднялся благодаря своей серьезности, а я опустился благодаря своему легкомыслию». В одном из «Болтунов» Стила Санкрофт задал вопрос, почему актеры, говоря о вещах воображаемых, воздействуют на аудиторию так, как если бы они были реальными; в то время как проповедники, говоря о вещах реальных, могут воздействовать на свои общины только как на вещи воображаемые. Бикерстафф ответил: «Почему, право, не знаю; если только не потому, что мы, актеры, говорим о вещах воображаемых так, как если бы они были реальными, в то время как вы на кафедре говорите о вещах реальных так, как если бы они были воображаемыми». Этот ответ, помимо того, что был заимствован Беттертоном, приписывался каждому знаменитому актеру с тех пор, как Стил его напечатал. Каждый читатель Чарльза Лэма помнит его забавное эссе о происхождении жареного поросенка. Легенда о первом акте поедания устриц достаточно похожа на него, чтобы напомнить о нем. Рассказывают, что человек, гуляя однажды по берегу моря, подобрал одного из этих вкусных двустворчатых моллюсков как раз в тот момент, когда он был в акте разевания. Заметив чрезвычайную гладкость внутренней поверхности раковин, он просунул палец, чтобы почувствовать блестящую поверхность, когда они внезапно сомкнулись на исследующем пальце, вызвав ощущение менее приятное, чем он ожидал. Быстрое извлечение пальца было едва ли более естественным движением, чем его перенос ко рту, когда он впервые попробовал устричный сок, как китаец в эссе Элии, обжегши палец, впервые попробовал хрустящую корочку. Вкус был восхитителен — он сделал великое открытие; поэтому он подобрал устрицу, разжал раковины, отпировал содержимым и вскоре ввел поедание устриц в моду. Ничто, говорят, не озадачивало Бонапарта больше, чем встреча с честным человеком здравого смысла; он не знал, что с ним делать. Он предлагал ему деньги; если это не удавалось, он говорил о славе или обещал ему чин и власть; но если все эти искушения не удавались, он записывал его в идиоты или полусумасшедшие мечтатели. Совесть была вещью, которую он не мог понять. Рюльер, который был в Санкт-Петербурге в 1762 году, когда Екатерина приказала убить своего мужа, Петра III, по возвращении во Францию написал историю этого события, которая ходила по рукам в рукописи. Императрице сообщили об этом, и она попыталась добиться уничтожения работы. Мадам Жоффрен была послана к Рюльеру, чтобы предложить ему значительную взятку, чтобы он бросил ее в огонь. Он красноречиво возражал, что это будет низкий и трусливый поступок, который запрещают честь и добродетель. Она терпеливо выслушала его до конца, а затем спокойно ответила: «Что! Разве этого недостаточно?» Лорд Оррери рассказывал как об неоспоримом событии, что Свифт однажды начал службу, когда в его церкви не было никого, кроме клерка, словами: «Возлюбленный Роджер, Писание побуждает тебя и меня в разных местах». Мистер Теофил Свифт впоследствии обнаружил этот анекдот в сборнике шуток, который был опубликован до рождения его великого сородича. В «Фацетиях» Доменики и других старых итальянских книгах есть такая история о Данте. Знаменитый поэт, возвращаясь однажды домой из деревни, был настигнут тремя джентльменами из Флоренции, его знакомыми; которые, зная, как он готов в своих ответах, все трое решили, в качестве проверки, сделать три последовательных нападения на него следующим образом. Первый сказал ему: «Добрый день, мастер Данте»; второй: «Откуда вы идете, мастер Данте?»; третий: «Глубоки ли воды, мастер Данте?» На все это, ни разу не остановив лошадь и не сделав ни малейшей паузы, он ответил так: «Добрый день и доброго года; С ярмарки; До самого дна». Не в пример этому история о Генрихе IV Французском, которого на дороге нагнал священник, спешивший ко двору; король, высунув голову из кареты, спросил человека в своей поспешной манере: «Откуда идешь? Куда идешь? Что хочешь?» Священник, без всяких церемоний и колебаний, ответил: «Из Блуа; В Париж; Бенефиций». Чем король был так доволен, что немедленно удовлетворил его просьбу. Рассказывают о Рафаэле, что однажды, после того как он начал «Галатею» и уже хорошо продвинулся с ней, пока его не было, зашел посетитель. Леса стояли вокруг комнаты в ожидании других украшений, и посетитель, посмотрев на «Галатею» некоторое время, взобрался на лестницу и фрагментом угля нарисовал колоссальную голову на стене под карнизом. Рафаэль, однако, не вернулся, и, подождав некоторое время, посетитель ушел, отказавшись назвать свое имя слуге, но сказав: «Покажи это своему хозяину, и он узнает, кто я». Некоторое время спустя Рафаэль вошел и, спросив, был ли кто-нибудь, слуга сказал ему, что заходил маленький черноволосый человек и нарисовал голову на стене, по которой, по его словам, он его узнает. Рафаэль поднял глаза, увидел голову и воскликнул: «Микеланджело!» Похожая история рассказывается об Апеллесе и Протогене. Ее рассказывает Плиний, и суть ее в том, что Апеллес, прибыв на Родос, немедленно отправился навестить Протогена, который жил там. Протогена, однако, не было, и студия была под присмотром старухи, которая, после того как Апеллес посмотрел картины, спросила имя посетителя, чтобы передать хозяину по его возвращении. Апеллес сначала не ответил, но, заметив большую черную панель, приготовленную для живописи на мольберте, он взял карандаш и нарисовал на ней чрезвычайно тонкий контур, сказав: «Он узнает меня по этому», и ушел. По возвращении Протогена, будучи проинформированным о том, что произошло, он посмотрел на контур и, пораженный его чрезвычайной тонкостью, воскликнул: «Это Апеллес — никто другой не мог бы выполнить столь совершенную работу». Анекдот рассказывают о сэре Джордже Бомонте, ехавшем в карете в таверну с компанией веселых молодых людей. Официант подошел к дверце кареты со светом, и пока он держал его для других, те, кто уже вышел, обошли кругом и, сев в противоположную дверцу кареты, вышли снова, так что процессии не было конца, и официант вбежал в дом, напуганный до смерти. Та же история рассказывается о Свифте и четырех священниках, одетых в каноническое платье. «Люди мира, — говорит Голдсмит в одной из статей «Пчелы», — утверждают, что истинная цель речи не столько в том, чтобы выразить наши нужды, сколько в том, чтобы скрыть их». Как часто, говорил Ирвинг, это цитируется как одно из тонких замечаний остроумного Талейрана! Каждый помнит другой знакомый остроумный ответ, приписываемый последнему. Когда он сидел между мадам де Сталь и мадам Рекамье и расточал галантность, сначала у ног одной, потом другой, мадам де Сталь внезапно спросила его, если бы она и мадам Рекамье упали в реку, кого из них он спас бы первой? «Мадам, — ответил Талейран, — вы же умеете плавать!» Этот милый ответ был дополнен миссис Джеймсон другим, гораздо более милым, основанным на нем. Принц С. однажды слонялся по берегам Изара, в Английском саду в Мюнхене, рядом с прекрасной мадам де В., тогдашним объектом его преданного восхищения. Некоторое время он говорил ей о своей матери, к которой всегда проявлял сильнейшую сыновнюю любовь и уважение. Впоследствии, когда они бродили дальше, он начал изливать свою душу даме своего сердца со всем красноречием страсти. Внезапно она повернулась и сказала ему: «Если бы ваша мать и я обе упали в эту реку, кого бы вы спасли первой?» «Мою мать», — немедленно ответил он; а затем, выразительно посмотрев на нее, тут же добавил: «Спасти вас первой было бы так же, как если бы я спас себя первым». Есть еще одна вариация. Капитан Морган, с которым Лесли пересекал Атлантику, имел хорошую историю по поводу всего, что происходило, и Лесли сохранил образец его забавных выдумок. Одинокие дамы часто пересекают воду под особой опекой капитана корабля, и если среди пассажиров случается любовная история, капитан обычно является доверенным лицом одной или обеих сторон. Очень очаровательная молодая леди была помещена под опеку Моргана, и трое молодых джентльменов отчаянно влюбились в нее. Все они были одинаково приятны, и молодая леди была в замешательстве, кого поощрять. Она спросила совета капитана. «Выходите на палубу, — сказал он, — в первый день, когда будет совершенно спокойно, — джентльмены, конечно, все будут рядом с вами. Я велю тихо спустить лодку; тогда вы прыгайте за борт и посмотрите, кто из джентльменов первым прыгнет за вами. Я позабочусь о вас». Вскоре настал спокойный день, совет капитана был выполнен, и двое из любовников прыгнули за леди в один и тот же момент. Но между этими двумя леди не могла решить, настолько одинаковой была их преданность. Она снова проконсультировалась с капитаном. «Берите того, кто не прыгнул; он самый разумный парень и будет лучшим мужем». Скульптор рассказывает случай с генералом Скоттом, с которого он однажды делал бюст. Имея прекрасный объект для начала, он преуспел в том, чтобы доставить большое удовлетворение. На последнем сеансе он попытался уточнить и проработать линии и черты лица. Генерал сидел терпеливо; но когда он увидел результат, его лицо выразило решительное недовольство. «Почему, сэр, что вы делали?» — спросил он. «О, — ответил скульптор, — не много, признаюсь; я работал над деталями лица немного больше, этим утром». «Детали?» — воскликнул генерал тепло; «— детали! Человек, вы портите бюст!» Сэр Джошуа Рейнольдс однажды пошел со своим учеником посмотреть знаменитую картину. Посмотрев на нее некоторое время, молодой человек высказал свое взвешенное мнение, что картине «нужна доработка». «Доработка?» — воскликнул сэр Джошуа, немного нетерпеливо; «доработка только испортит картину». Судья Роджерс рассказал случай на смертном одре соседа, бедного честного шотландца, лесоруба, чьим восхищением и утешением всю его тяжелую жизнь был великий поэт Шотландии. Доброму человеку, измученному и уставшему, врач сказал, что настал его последний час — что он скоро умрет. Он принял это известие философски, и, назвав несколько вещей, ради которых выразил желание жить, он сказал судье — это было почти последнее, что он сказал на земле: «Да; ради этих вещей я хотел бы жить; но — но — судья — (они много раз читали поэта вместе) — я увижу — Бернса!» Сократ, получив смертный приговор, сказал, среди прочего, своим судьям: «Как вы думаете, разве это не счастливое путешествие? Думаете ли вы, что это ничто — говорить с Орфеем, Мусеем, Гомером и Гесиодом?» «Жанна д'Арк Шекспира, — говорит Хейворд, — это просто воплощение английских предрассудков; однако она не намного дальше от истины, чем трансцендентный и изысканно поэтичный характер девы у Шиллера. Немецкий драматург также идеализировал Дона Карлоса до такой степени, что узнавание затруднительно; и он набросил ореол вокруг Вильгельма Телля, который будет держаться за именем, пока Швейцария является страной или патриотизм — чем-то большим, чем имя. И все же более ста лет назад старший сын Галлера взялся доказать, что легенда, в своих главных чертах, является возрождением или имитацией датской, которую можно найти у Саксона Грамматика. Кантон Ури, к которому принадлежал Телль, приказал публично сжечь книгу и призвал другие кантоны сотрудничать в ее подавлении, тем самым придав дополнительный интерес и жизненность вопросу, который был в конце концов довольно хорошо исчерпан немецкими писателями. Итог в том, что эпизод с яблоком отнесен к области басни; и что самому Теллю неохотно позволена обыденная доля в подвигах ранних швейцарских патриотов. Странно сказать, его имя не упоминается ни одним современным хронистом борьбы за независимость. Картина сэра А. Калкотта «Мильтон и его дочери», одна из которых держит перо, как будто записывая под его диктовку, идет в открытый разрез с утверждением доктора Джонсона, что дочерей никогда не учили писать. Есть история о Пуссене, нетерпеливо бросающем губку на свой холст и производящем точный эффект (пена на морде лошади), над которым он долго и тщетно трудился; и есть похожая история, рассказанная о Гайдне, музыкальном композиторе, когда от него потребовали имитировать шторм на море. Он пробовал всякие пассажи, бегал вверх и вниз по гамме и исчерпал свою изобретательность, нагромождая хроматические интервалы и странные диссонансы. Все же Курц (автор либретто) не был удовлетворен. Наконец музыкант, потеряв всякое терпение, протянул руки к двум конечностям клавиш и, быстро сведя их вместе, воскликнул: «Черт возьми эту бурю; я ничего не могу с ней поделать». «Это именно то, что нужно», — воскликнул Курц, восхищенный правдивостью представления. Ни Гайдн, ни Курц никогда не видели моря. Сэр Дэвид Брюстер в своей жизни Ньютона говорит, что ни Пембертон, ни Уистон, которые получили от самого Ньютона историю его первых идей о гравитации, не записывают историю о падающем яблоке. Она была упомянута, однако, Вольтеру Кэтрин Бартон, племянницей Ньютона, и мистеру Грину мистером Мартином Фолксом, президентом Королевского общества. «Мы видели яблоню в 1814 году и увезли часть одного из ее корней». Заключительное замечание напоминает нам героя Вашингтона Ирвинга, который хвастался тем, что парировал мушкетную пулю маленьким мечом, в доказательство чего он продемонстрировал меч, немного согнутый в эфесе. Предполагается, что яблоко упало в 1665 году. Отец Проут (Махони) перевел несколько «Ирландских мелодий» на греческий и латинский стихи, а затем шутливо внушил обвинение в плагиате автору. Мур был чрезвычайно раздражен и заметил другу, который легкомысленно отнесся к трюку: «Это все очень хорошо для ваших лондонских критиков; но, позвольте мне сказать вам, моя репутация оригинальности была серьезно поставлена под сомнение в провинциальных газетах на основании этих самых имитаций»». Латинский перевод «Мессии» доктора Джонсона был опубликован в 1731 году, и Поуп, как сообщается, сказал: «Автор этой поэмы оставит вопрос для потомков, является ли его или мой оригинал». Тренч, в примечании к одной из своих лекций Халсеана, говорит: «Есть любопытный отчет о мошенничестве, которое было разыграно над Вольтером, связывающее себя с необычным куском литературной подделки. Иезуитский миссионер, чье рвение побудило его принять вид индийского факира, в начале прошлого века подделал Веду, смысл которой был тайно подорвать религию, которую она якобы поддерживала, и тем самым облегчить введение христианства — продвинуть, то есть, царство истины ложью. Эта поддельная Веда полна всякого рода ошибок или невежества в отношении индийской религии. После того, как она долго лежала в римско-католическом миссионерском колледже в Пондишери, она попала в Европу, и ее копия попала в руки Вольтера, который жадно использовал ее для цели принижения христианских книг и показа того, как многие из их доктрин были предвосхищены мудростью Востока. Книга имела, таким образом, конец, достойный своего начала».

Уэнделл Филлипс в своей лекции об «Утраченных искусствах» сделал несколько замечательных заявлений, чтобы доказать превосходство древних во многих вещах. «Во всем, — сказал он, — что касается изобретения — использования, или красоты, или формы — мы заемщики. Вы можете взглянуть на обстановку дворцов Европы, и вы можете собрать всю эту утварь искусства или использования, и когда вы зафиксируете форму и виды в своем уме, я отведу вас в Музей Неаполя, который собирает все остатки домашней жизни римлян, и вы не найдете ни одного из этих современных форм искусства, или красоты, или использования, которые не были бы предвосхищены там. Мы едва ли добавили хоть одну линию или изгиб красоты к античности... Я слышал, что в древние времена не наблюдалось ничего, что можно было бы назвать стеклом; что были лишь попытки имитировать его. В Помпеях, в дюжине миль к югу от Неаполя, которые были покрыты пеплом восемнадцать сотен лет назад, они ворвались в комнату, полную стекла; там было шлифованное стекло, оконное стекло, граненое стекло и цветное стекло всякого вида. Это была, несомненно, фабрика стеклодувов... Их имитации драгоценных камней обманывали не только простых людей, но и знатоки также были обмануты. Некоторые из этих имитаций в более поздние годы были обнаружены. Знаменитая ваза собора в Генуе считалась цельным изумрудом. Римско-католическая легенда о ней гласила, что это было одно из сокровищ, которые царица Савская дала Соломону, и что это была та самая чаша, из которой Спаситель ел на Тайной вечере. Колумб, должно быть, восхищался ею. Она была почтенна в его дни; в то время было смертью для любого, кроме католического священника, прикасаться к ней. И когда Наполеон осадил Геную, евреи предложили одолжить сенату три миллиона долларов под залог этого единственного предмета. Наполеон взял ее и отвез во Францию, и отдал в Институт. В дурацкую ночь, несколько неохотно, ученые сказали: «Это не камень; мы едва знаем, что это такое». Цицерон сказал, что видел всю «Илиаду», которая является поэмой размером с Новый Завет, написанной на коже так, что ее можно было свернуть в объем ореховой скорлупы. Теперь это незаметно для обычного глаза. Вы видели Декларацию независимости в объеме четверти доллара, написанную с помощью очков. У меня дома есть бумага длиной с половину моей руки, на которой была сфотографирована вся начинка лондонской газеты. Ее положили под крыло голубя и отправили в Париж, где они увеличили ее и прочитали новости. Эта копия «Илиады» должна была быть сделана каким-то таким процессом... Вы можете посетить Музей доктора Эбботта, где вы увидите кольцо Хеопса. Бунзен относит его к пятистам годам до Христа. Печатка кольца размером примерно с четверть доллара, и гравировка невидима без помощи очков. Ни одного человека никогда не показывали в кабинете драгоценных камней в Италии, не снабдив его микроскопом, чтобы посмотреть на них. Было бы праздным для него смотреть на них без него. Он не мог бы оценить тонкие линии и выражение лиц. Если вы поедете в Парму, вам покажут драгоценный камень, когда-то носимый на пальце Микеланджело, гравировка которого имеет две тысячи лет, на котором есть фигуры семи женщин. Вы должны иметь помощь стекла, чтобы вообще различить формы. У меня есть друг, у которого есть кольцо, возможно, три четверти дюйма в диаметре, и на нем обнаженная фигура бога Геркулеса. С помощью очков вы можете различить переплетающиеся мышцы и сосчитать каждый отдельный волос на бровях. Лэйард говорит, что он был бы неспособен прочитать гравировки в Ниневии без сильных очков, они такие чрезвычайно маленькие. Роулинсон привез домой камень длиной около двадцати дюймов и шириной десять дюймов, содержащий целый трактат по математике. Он был бы совершенно нечитаем без очков. Теперь, если мы неспособны прочитать его без помощи очков, вы можете предположить, что человек, который гравировал его, имел довольно хорошие очки. Так что микроскоп, вместо того чтобы датироваться нашим временем, находит своих братьев в Книгах Моисея — и это младенческие братья». Говоря о цветах, он сказал: «Сожженный город Помпеи был городом штукатурки. Все дома оштукатурены снаружи, и он окрашен тирским пурпуром — королевским цветом античности. Но вы никогда не можете полагаться на название цвета через тысячу лет, поэтому тирский пурпур почти красный. Это город всего красного. Он был погребен семнадцать сотен лет, и, если вы возьмете лопату сейчас и расчистите пепел, этот цвет вспыхивает на вас гораздо богаче, чем что-либо, что мы можем произвести. Вы можете спуститься в узкий свод, который Нерон построил себе как убежище от сильной жары, и вы найдете стены, расписанные повсюду причудливыми узорами в арабесках, которые были погребены под землей пятнадцать сотен лет; но когда крестьяне освещают его своими факелами, цвета вспыхивают перед вами такими же свежими, как они были во времена святого Павла. Пейдж, художник, провел двенадцать лет в Венеции, изучая метод Тициана смешивания своих цветов, и он думает, что понял его. И все же спуститесь от Тициана, чьи цвета удивительно и совершенно свежи, к сэру Джошуа Рейнольдсу, и, хотя его цветам еще нет ста лет, они выцветают; цвет на его губах умирает, и щеки теряют свои оттенки. Он не знал, как хорошо смешивать. И его мастерство цвета до сих пор не имеет равных... У французов есть теория, что существует определенный тонкий оттенок синего, который европейцы не могут видеть. В одной из своих лекций своим студентам Раскин открыл свой католический молитвенник и сказал: «Джентльмены, мы лучшие химики в мире. Ни один англичанин никогда не мог сомневаться в этом. Но мы не можем сделать такой алый цвет, как этот, и даже если бы могли, он не продержался бы двадцать лет. И все же этому пятьсот лет». Француз говорит: «Я лучший красильщик в Европе; никто не может сравниться со мной, и никто не может превзойти Лион». И все же в Кашмире, где девушки делают шали стоимостью тридцать тысяч долларов, они покажут ему триста различных цветов, которые он не только не может сделать, но даже не может различить... Мистер Колтон из «Бостонского журнала», в первую неделю, когда он высадился в Азии, обнаружил, что его хронометр неисправен из-за того, что сталь механизмов заржавела. «Лондонский медицинский и хирургический журнал» советует хирургам не рисковать брать с собой ланцеты в Калькутту; покрывать их позолотой, потому что английская сталь не могла выдержать атмосферу Индии. И все же дамасские клинки времен Крестовых походов не были позолочены, и они так же совершенны, как были восемь веков назад... Если лондонский мастер хронометров хочет лучшую сталь для использования в своем хронометре, он не посылает в Шеффилд, центр всей науки, а в Пенджаб, империю пяти рек, где нет никакой науки вообще... Скотт в своих «Крестоносцах» описывает встречу между Ричардом Львиное Сердце и Саладином. Саладин просит Ричарда показать ему удивительную силу, которой он славится, и нормандский монарх отвечает, разрубая железный прут, который лежит на полу палатки. Саладин говорит: «Я не могу сделать этого»; но он берет подушку из гагачьего пуха с дивана и, проводя своим острым клинком по ней, она падает на две части. Ричард говорит: «Это черная магия; это волшебство; это дьявол; вы не можете разрезать то, что не имеет сопротивления»; и Саладин, чтобы показать ему, что это не так, берет шарф со своих плеч, который настолько легок, что почти плавает в воздухе, и, подбрасывая его, разрубает его, прежде чем он может опуститься. Джордж Томпсон видел человека в Калькутте, бросающего горсть шелка-сырца в воздух, и индуса, разрубающего его на части своей саблей... Мистер Баттерсон из Хартфорда, гуляя с Брюнелем, архитектором Темзенского туннеля, в Египте, спросил его, что он думает о механической силе египтян, и он сказал: «Там есть Помпеева колонна; она сто футов высотой, и капитель весит две тысячи фунтов. Это своего рода подвиг — повесить две тысячи фунтов на такой высоте в воздухе, и те немногие люди, которые могут это сделать, лучше бы обсудили египетскую механику»... Мы только начали понимать вентиляцию должным образом для наших домов, однако последние эксперименты на пирамидах в Египте показывают, что те египетские гробницы были вентилируемы самым совершенным и научным образом. Опять же, цемент современен, ибо древние обрабатывали и соединяли свои камни так тесно, что в зданиях тысячи лет давности тонкое лезвие перочинного ножа не может быть просунуто между ними. Железная дорога восходит к Египту. Араго утверждал, что они имели знание пара. Брама признает, что он взял идею своего знаменитого замка из древнего египетского образца. Де Токвиль говорит, что не было социального вопроса, который не был бы обсужден до дыр в Египте».

Гумбольдт в своем «Космосе» утверждает, что у китайцев были магнитные повозки, с помощью которых они направляли себя через великие равнины Тартарии, за тысячу лет до нашей эры, на принципе компаса. Римляне использовали подвижные типы, чтобы маркировать свою керамику и заверять свои книги. Лэйард нашел в Ниневии увеличительную линзу из горного хрусталя, которую сэр Дэвид Брюстер считает настоящей оптической линзой и происхождением микроскопа. Эксперименты, предвосхищающие фотографию, дающие замечательные результаты, начали проводиться более трех столетий назад, и более чем за два с половиной столетия до Дагера. Принцип стереоскопа, изобретенный профессором Уитстоном, был известен Евклиду, описан Галеном пятнадцать сотен лет назад и более полно долгое время спустя в работах Джамбаттисты Порты. Темзенский туннель, считавшийся такой новинкой, был предвосхищен тем, что под Евфратом в Вавилоне.

«Это обычно приписывается Аристотелю, действительно, как его особая слава, — говорит авторитет в области ментальной философии, — что он должен был одновременно создать и довести до совершенства науку, которая в течение более двух тысяч лет претерпела мало изменений, нашла мало умов, способных предложить улучшения. Недавние труды востоковедов, однако, выявили тот факт, что в Индии, задолго до расцвета греческой философии, логика преследовалась с энергией как исследование и наука. Ньяя Готамы занимает в индийских системах философии почти то же место, которое Органон Аристотеля занимает у нас. Они, однако, совершенно независимы друг от друга. Аристотель не был учеником Готамы».

Так называемые современные проявления спиритизма, такие как верчение столов и прямое спиритическое письмо, практиковались в Китае с незапамятных времен; они были известны там по крайней мере со времен Лао-цзы, а он был пожилым человеком, когда Конфуций был юношей, между пятью и шестью столетиями до христианской эры. Те, кто читал путешествия в Тибет двух лазаристских монахов, Хука и Габе, вспомнят много иллюстраций спиритизма с их страниц; и здесь тоже, как и в Китае, эти практики датируются очень отдаленным временем. М. Черпанов опубликовал в 1858 году в Санкт-Петербурге результаты своих исследований с ламами Тибета. Он свидетельствует (будучи свидетелем в одном или двух случаях), «что ламы, когда к ним обращаются за возвращением украденных или спрятанных вещей, берут маленький столик, кладут на него одну руку, и почти через полчаса столик поднимается невидимой силой и (с рукой ламы, всегда лежащей на нем) переносится к месту, где находится предмет, о котором идет речь, будь то внутри или вне дверей, где он падает, обычно точно указывая место, где находится предмет». Месмеризм не нов. Среди египетских скульптур есть люди в различных позах, которые месмеризм в современные времена вызывает. Евреи знали кое-что об этой науке, ибо Валаам явно консультировался с ясновидящим — человеком в «трансе с открытыми глазами». Греки также имели знание о нем. В «Платоне» Тейлора сказано, что человек появился перед Аристотелем в Лицее, который мог читать на одной стороне медного щита то, что было написано на другой. Римляне не были невежественны в нем, ибо Плавт в одной из своих пьес спрашивает: «Что, и хотя я был бы своим постоянным медленным прикосновением сделать его как бы спящим?»

Что касается социальной науки, вот зародыш фурьеризма, в «Исповеди» Августина, епископа Гиппонского, за пятнадцать сотен лет до Фурье: «И многие из нас, друзей, совещаясь о бурной суматохе человеческой жизни и ненавидя ее, обсуждали и теперь почти решили жить отдельно от дел и суеты людей; и это должно было быть достигнуто так: мы должны были принести все, чем каждый из нас мог обладать, и сделать одно хозяйство из всего; так что через истину нашей дружбы ничто не должно было принадлежать особенно кому-либо, но целое, таким образом полученное от всех, должно было как целое принадлежать каждому, и все — всем. Мы думали, что в этом обществе может быть человек десять; некоторые из нас очень богатые, особенно Романиан, наш горожанин, с детства очень близкий мой друг, которого тяжкие запутанности его дел привели ко двору. Он был самым ревностным в этом проекте; и его голос имел большой вес, потому что его обширное поместье намного превосходило любое из остальных. Мы также договорились, что два ежегодных чиновника, как бы, должны обеспечивать все необходимое, остальные будучи не потревожены. Но когда мы начали рассматривать, позволят ли это жены, которые у некоторых из нас уже были, а другие надеялись иметь, весь тот план, который так хорошо формировался, развалился в наших руках и был совершенно разбит и отброшен. Оттуда мы предались вздохам и стонам и следовать широким и проторенным путям мира».

В этом прекрасном отрывке из «Гулистана», или «Розового сада», Саади, написанном более семи столетий назад, можно найти несравненный рецепт знаменитого напитка для жаркой погоды, столь любимого американцами. Гелиогабал отдал бы часть своей империи за этот один бессмертный кобблер. «Припоминаю, — говорит поэт, — что в юности, проходя по улице, я бросил взгляд на прекрасную девушку. Это было осенью, когда зной иссушил всю влагу во рту, а душный ветер заставлял мозг кипеть в костях; и, будучи не в силах вынести мощные лучи солнца, я был вынужден укрыться в тени стены в надежде, что кто-нибудь избавит меня от мучительного летнего зноя и утолит мою жажду глотком воды. Внезапно из тени портика дома я увидел женский образ, красоту которого невозможно описать языком красноречия; казалось, будто заря занимается в темноте ночи, или будто вода бессмертия исходит из страны тьмы. В руке она держала чашу со снеговой водой, в которую посыпала сахар и смешала с виноградным соком. Не знаю, было ли то, что я ощутил, ароматом розовой воды, или же она добавила в нее несколько капель с цветка своей щеки. Короче говоря, я принял чашу из ее прекрасных рук и, выпив содержимое, почувствовал, что вернулся к новой жизни. Жажда моего сердца не такова, чтобы ее можно было утолить каплей чистой воды; потоки целых рек не насытили бы ее. Как счастлив тот удачливец, чьи глаза каждое утро могут созерцать такой лик. Тот, кто опьянен вином, протрезвеет к ночи; но тот, кто опьянен виночерпием, не обретет рассудка до самого дня Страшного суда».

Цицерон отстаивал доктрину всеобщего братства столь же отчетливо, как впоследствии ее отстаивала христианская церковь. «Люди были рождены, — говорит он, — ради людей, чтобы каждый помогал другим... Природа велит, чтобы человек желал добра каждому человеку, кем бы он ни был, по той самой причине, что он человек... Природа склонила нас любить людей, и это основа закона». Марк Аврелий кристаллизовал «идею» свободного правления в одном замечательном отрывке: «Идея государственного устройства, в котором существует один и тот же закон для всех, государственного устройства, управляемого с учетом равных прав и равной свободы слова, и идея царского правления, которое более всего уважает свободу управляемых». А вот идея прощения обид от Эпиктета: «У каждого человека есть две ручки, за одну из которых можно ухватиться, а за другую нет. Если брат твой согрешит против тебя, не хватайся за дело с той стороны, что он согрешил против тебя: ибо с этой стороны дело не поддается захвату. Но лучше ухватись за него с той стороны, что он твой брат, твой кровный товарищ; и ты ухватишься за то, что поддается обращению». Здесь также идея Золотого правила от Конфуция, за пятьсот лет до нашей эры: «Иметь достаточно власти над самим собой, чтобы судить о других путем сравнения с нами самими и поступать по отношению к ним так, как мы хотели бы, чтобы поступали по отношению к нам, — это то, что мы можем назвать доктриной человечности. Нет ничего выше этого». И вот молитва, которая, как утверждается, использовалась религиозными иудеями почти четыре тысячи лет, была найдена нашим Господом, улучшена Им и принята для использования христианами на все времена: «Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, и да будет прославлена память о Тебе на небесах в вышних и на земле внизу! Да царствует Твое царство над нами ныне и вовеки! Отпусти и прости всем людям все, что они сделали против меня! И не введи нас в силу (руки) искушения, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть царство, и Ты будешь царствовать во славе во веки веков». А теперь послушайте изречение царя Соломона — мудрее Конфуция, или Цицерона, или Марка Аврелия, или Эпиктета, или любого раввина: «Что было, то и будет; и нет ничего нового под солнцем».

VII.

НЕСООТВЕТСТВИЕ.

«Как противоречиво это кажется, — заметил Вашингтон Ирвинг, описывая Оливера Голдсмита, — что одна из самых восхитительных картин дома и домашнего счастья была нарисована бездомным человеком; что самая милая картина семейной добродетели и всех прелестей супружеской жизни была нарисована холостяком, который был оторван от семейной жизни почти с самого детства; что один из самых нежных, трогательных и волнующих призывов в защиту женской прелести был сделан человеком, чьи недостатки во всех грациях внешности и манер, казалось, отмечали его как циничного хулителя этого пола». Байрон считал противоречивым, что древние в своей мифологии представляли Мудрость женщиной, а Любовь — мальчиком. «Разве вы не знаете, — настаивал Сидней Смит, — как говорят французы, существует три пола: мужчины, женщины и священники?» В старой церкви в Хатфилде, в Англии, среди древностей есть лежачая статуя, которую все считали женщиной, пока Флаксман, скульптор, не осмотрел ее и не убедился, что это священник. Считалось, что «Дельфина» мадам де Сталь содержит изображение Талейрана в образе старухи. Когда она настаивала на его мнении об этой работе, он сказал: «Это та работа, не так ли, в которой вы и я представлены в обличье женщин?» Бульвер казался Гарриет Мартино «женщиной гениальной, заключенной по несчастливому случаю в мужскую форму». Одна дама, говоря о произведениях поэта Томсона, заметила, что может почерпнуть из его сочинений три черты его характера: что он был пылким любовником, отличным пловцом и строго воздержанным. Сэвидж, которому было адресовано это замечание, заверил ее, что в отношении первого она совершенно ошибается; что касается второго, то его друг, возможно, никогда в жизни не был в холодной воде; а что касается третьего, то он предавался всякой роскоши, которая попадала в пределы его досягаемости. Холмс утверждает в предисловии к «Элси Веннер», что, пока история была в процессе написания, он получил самое поразительное подтверждение возможности существования персонажа, подобного тому, что он нарисовал как чисто воображаемую концепцию. Миссис Готорн говорила, что люди, совершившие великие преступления или чьи воспоминания хранили трагические тайны, иногда писали ее мужу или даже приезжали издалека, чтобы увидеть его и облегчить свою душу. Это было после публикации «Алой буквы», которая заставила их считать его отцом-исповедником для всех скрытых грехов. Сведенборгианцы сообщили По, что они обнаружили, что все, что он сказал в журнальной статье под названием «Месмерические откровения», является абсолютно истинным, хотя поначалу они были очень сильно склонны сомневаться в его правдивости, — вещь, в которой в данном конкретном случае он сам никогда не мечтал не сомневаться. Лорд Лэнсдаун и Сидней Смит с парой спутников отправились инкогнито к Девиллю, френологу на Стрэнде, чтобы прочитать свои характеры по черепам, и были истолкованы самым извращенным образом. Лорд Лэнсдаун был объявлен настолько поглощенным обобщениями, что не справляется со всеми практическими делами, а Сидней Смит — великим натуралистом, «который никогда не бывает так счастлив, как когда расставляет своих птиц и рыб». «Сэр, — сказал священник с видом комической глупости, — я не отличаю рыбу от птицы»; а канцлер казначейства осознавал, что «вся суета кабинета» была возложена на него из-за его любви к тому, что он называл практическим делом. Крэбб Робинсон, во время одного из своих посещений Британской галереи, где была выставлена коллекция английских портретов, был недоволен, увидев имя ненавистного Джеффриса под «достойным и милым лицом, которое могло бы придать новую грацию какому-нибудь восхитительному персонажу». Достаточно последовательно с описанием портрета Эвелин записал в своих «Мемуарах», что он «видел главного судью Джеффриса в большой компании накануне вечером и что он подумал, что тот слишком много смеялся, пил и танцевал для человека, который в тот день приговорил Алджернона Сидни к плахе». Выдающийся джентльмен, осматривавший портреты Лютера и Меланхтона, какими они представлены на их памятниках в Виттенберге, описывает лицо последнего как «острое и саркастическое». «Если бы тонкость и хитрость были его качествами, я бы подумал, что портрет выражает их». Рассказывают об одном из филантропов Франции, который в свое время занимал не последнее место в правительстве, что, когда отчаявшаяся жена, тщетно умолявшая его о жизни мужа, уходя из его присутствия, случайно наступила на хвост его любимого спаниеля, он воскликнул: «Боже мой, мадам, неужели у вас нет человечности?» Во дворце Дориа, сказал Уиллис, есть портрет «знаменитой вдовы» (так называемой в каталоге) работы Ван Дейка, — «бывшей когда-то красивой женщины в строгом чепце, с удивительно написанными руками». Хранитель сказал посетителю, что это «портрет жены Ван Дейка, написанный в образе старухи, чтобы умерить ее чрезмерное тщеславие, когда ей было всего двадцать три года. Он хранил картину, пока она не стала старше, и ко времени его смерти она стала льстивым сходством и бережно хранилась вдовой». Лафатер в своей «Физиогномике» говорит, что лорд Ансон, судя по его лицу, должен был быть очень мудрым человеком. Гораций Уолпол, который хорошо знал лорда Ансона, сказал, что это был самый глупый человек, которого он когда-либо знал. Утверждается, что до недавнего времени портрет в Холланд-хаусе по традиции почитался как живое сходство Аддисона, и по нему был создан бюст выдающимся скульптором. Оказывается, это копия портрета совсем другого человека, а не «великого мистера Аддисона».

Многие знаменитые имена, как было справедливо сказано, обязаны своим ярчайшим блеском вещам, которые были отброшены как забава или сочинены как тягостная обязанность, в то время как произведения, на которые автор больше всего полагался или которыми гордился, родились мертворожденными или были забыты потомками. Так, Петрарка, который полагался на свои латинские стихи ради бессмертия, главным образом обязан им сонетам, которые он считал эфемерными проявлениями чувств или прихоти момента. Так, Честерфилд, оратор, государственный деятель, меценат и Петроний своего века, и (прежде всего) первый вице-король, который осмелился на справедливость в Ирландии, доплыл до наших времен благодаря своим фамильярным «Письмам к сыну». Так, Джонсон, колосс литературы, если бы он посмотрел вверх или вниз (чтобы принять более вежливую гипотезу), вряд ли поверил бы своим глазам или ушам, обнаружив, что Боззи, пренебрегаемый и подавляемый, но всегда гибкий и отскакивающий Боззи, является опорой, оплотом, краеугольным камнем его славы; «солью, которая сохраняет ее сладкой, жизненной силой, которая предохраняет ее от гниения». Мы имеем это по авторитету старого Томаса Фуллера, что «когда французский печатник пожаловался, что он совершенно разорен, напечатав солидную, серьезную книгу Рабле о медицине, Рабле, чтобы возместить ему, сделал ту свою шутливую, грубую работу, которая с лихвой возместила убыток печатника». «Невозможно было сказать заранее, — сказал Норткот Хэзлитту, — что понравится публике. Вы могли бы с таким же успехом претендовать на то, чтобы сказать, какой билет окажется выигрышным в лотерее. Это не было и случайностью, а каким-то непредвиденным совпадением между предметом и преобладающим вкусом, о котором вы никак не могли судить. Я однажды написал две картины — одну «Гадалка» (мальчик с обезьяной), а другую под названием «Визит к бабушке»; и Рафаэль Смит пришел ко мне и хотел их гравировать, желая дать хорошую сумму за первую, но сделать последнюю только в качестве эксперимента. Он продал в десять раз больше последних, чем первых, и сказал мне, что в Париже было сделано не менее пяти различных оттисков; и однажды, когда я пришел к нему домой, чтобы получить один, чтобы завершить набор гравюр по моим эскизам, они попросили у меня шесть гиней за пробный оттиск! Это было слишком много, но я был в восторге, что не мог позволить себе заплатить за свою собственную работу, из-за той ценности, которая была на нее установлена». Сервантес, которому было пятьдесят восемь лет, когда он опубликовал первую часть «Дон Кихота», как и Филдинг, «написал значительное количество посредственных драм, которые не давали никакого представления о бессмертном произведении, которое впоследствии удивило и восхитило мир. Он был автором нескольких сказок, для которых даже его последующая слава может найти очень мало читателей, и которые, безусловно, были бы забыты, если бы блеск его шедевра не пролил свой свет на все, что принадлежало ему. Только когда он приближался к шестидесяти, он нашел счастливый план, который должен был проявить его гений и который ничего ранее не могло показать. Филдинг был столь же невежественен в своей области. Писавший ради пропитания, пробующий все по очереди, имеющий сильнейший интерес в том, чтобы обнаружить, как он может использовать свои силы с наибольшей выгодой, он ошибся дорогой и нашел ее только случайно. Если бы «Памелы» никогда не существовало, более чем возможно, что английской литературе не хватало бы «Джозефа Эндрюса», «Тома Джонса» и «Амелии»». Разговор Скотта о своих собственных произведениях, записанный Муром в его «Дневнике», любопытен, показывая, что он скорее наткнулся на свой талант, чем развил его изначально. «Начал «Уэверли» задолго до этого, а потом отложил его, пока, имея нужду в деньгах (чтобы помочь брату, кажется), он вспомнил о нем, но не смог найти рукопись». Когда он нашел ее, «заработал 3000 фунтов на «Уэверли»».

Это приводится как поразительный комментарий к вкусу его современников, что шесть картин Хогарта «Модный брак» были проданы за девятнадцать фунтов и шесть шиллингов, хотя пятьдесят лет спустя они принесли одну тысячу триста восемьдесят фунтов. Рукопись «Робинзона Крузо» прошла через всю торговлю, и никто не хотел ее печатать, хотя писатель, Дефо, был в хорошей репутации как автор. Книготорговец, который рискнул опубликовать ее, был спекулянтом, не отличавшимся проницательностью. «Векфильдский священник» лежал неопубликованным в течение двух лет после того, как издатель Ньюберри был упрошен доктором Джонсоном заплатить шестьдесят фунтов за него, чтобы спасти автора от нужды. «Потерянный рай» едва избежал гибели. Стерну было трудно найти издателя для «Тристрама Шенди». Проповедь в нем, говорит он в предисловии к своим «Проповедям», была напечатана отдельно за несколько лет до этого, но не могла найти ни покупателей, ни читателей. Когда она была вставлена в его эксцентричную работу, с преимуществом прекрасного чтения Трима, она встретила самый благоприятный прием и послужила поводом для сбора остальных. Первый том стихов Купера был опубликован Джонсоном и упал мертвым из печати. Автор и издатель должны были понести равные убытки. Купер умолял Джонсона простить ему долг, и это было сделано. В ответ Купер послал Джонсону свою «Задачу», сказав: «Вы вели себя великодушно по отношению ко мне в прежнем случае; если вы считаете безопасным опубликовать эту новую работу, я дарю ее вам». Джонсон опубликовал ее. Она стала популярной. Предыдущий том был затем продан вместе с ней. Прибыль издателю, как говорят, составила не менее пятидесяти тысяч долларов. Купер говорит, что первый том «Шпиона» был фактически напечатан за несколько месяцев до того, как он почувствовал достаточный стимул написать хоть строчку второго. Поскольку второй том, говорит он, медленно печатался с рукописи, которая едва высохла, когда попала в руки наборщика, издатель намекнул, что работа может вырасти до длины, которая поглотит прибыль. Чтобы успокоить его, последняя глава была фактически написана, напечатана и пронумерована за несколько недель до того, как главы, предшествовавшие ей, были даже задуманы. «Виновная фея», как нам говорит биограф Дрейка, была сочинена наспех среди гор Гудзона летом 1819 года. Автор гулял с друзьями теплым лунным вечером, когда один из участников заметил, что было бы трудно написать сказочную поэму, чисто воображаемую, без помощи человеческих персонажей. Когда компания собралась снова два или три дня спустя, «Виновная фея» была прочитана им почти так, как она напечатана сейчас. Дрейк оценивал свои собственные произведения очень скромно, и считается, что лишь небольшая их часть сохранилась. Когда он был на смертном одре, друг спросил его, какое распоряжение он хотел бы сделать со своими стихами. «О, сожги их, — ответил он, — они совершенно бесполезны». Письменные копии многих из них, однако, были в обращении, и некоторые были неправильно напечатаны в периодических изданиях; и по этой причине была опубликована единственная коллекция их, которая появилась. Простой слух о том, что «Разговоры» Эразма попали в «Индекс запрещенных книг», продал тираж в двадцать четыре тысячи экземпляров и составил состояние издателя. «Приключения Телемака» Фенелона, которые до сих пор оставались в рукописи, были отданы миру из-за нечестности слуги, который был нанят, чтобы сделать копию работы, но продал ее книготорговцу, не раскрывая имени автора. Король, которому сказали, что это перо архиепископа Камбре, и, вероятно, разделяя необоснованное подозрение, бывшее тогда в ходу, что книга была сатирой на двор, принял меры к ее подавлению; но несколько экземпляров избежали конфискации, и несовершенное издание было напечатано в Голландии в 1699 году. Другие последовали быстро, и долгое время пресса не могла угнаться за общественным спросом. Сэр Мэтью Хейл написал четыре тома в фолио, «три из которых я прочитал», говорит Бакстер, «против атеизма, саддукейства и неверности, чтобы доказать сначала Божество, а затем бессмертие души человека, а затем истинность христианства и Священного Писания, отвечая на возражения неверующих против Писания. Это сильно и мужественно, только слишком утомительно для нетерпеливых читателей. Он сказал, что писал это только в свободные часы в своих поездках, чтобы регулировать свои размышления, обнаружив, что, пока он записывал то, о чем думал, его мысли легче удерживались близко к работе и сохранялись в методе. Но я не мог убедить его опубликовать их».

Искушение поразмышлять о книгах, которые никогда не были опубликованы, велико. Поскольку некоторые из лучших книг были написаны в тюрьме или неволе, так некоторые подобного качества могли погибнуть вместе со своими несчастными авторами. Если так много великих авторов, как Драйден и Сервантес, и Лесаж и Спенсер, почти голодали, едва добывая гроши за свои опубликованные работы, сколько хороших работ могло быть в отчаянии уничтожено их авторами. Если так много великих работ были случайно обнаружены в рукописи, сколько таких же великих могло погибнуть в этой форме. «Римляне писали свои книги либо на пергаменте, либо на бумаге, сделанной из египетского папируса. Последняя, будучи самой дешевой, была, конечно, наиболее часто используемой. Но после того, как связь между Европой и Египтом была прервана из-за того, что последний был захвачен сарацинами, папирус больше не использовался в Италии или других европейских странах. Они были вынуждены по этой причине писать все свои книги на пергаменте, и, поскольку его цена была высока, книги стали чрезвычайно редкими и большой ценности. Мы можем судить о дефиците материалов для их написания по одному обстоятельству. До сих пор остаются несколько рукописей восьмого, девятого и последующих веков, написанных на пергаменте, с которых какое-то прежнее письмо было стерто, чтобы заменить его новым сочинением. Таким образом, вероятно, погибло несколько книг древних. Книга Ливия или Тацита могла быть стерта, чтобы освободить место для легендарного рассказа о святом или суеверных молитв миссала». Поистине, воскрешение неопубликованного, по меньшей мере, обнажило бы интересную массу интеллектуальных новинок. Книжные дегустаторы, какими бы мудрыми они себя ни считали, очень далеки от непогрешимости в своих оценках ценности ума, и лучшие вещи, чем те, что они одобрили, могли отправиться в корзину. Погода или плохой почерк могли погубить не одно произведение гения. Отклонение статьи для ежеквартальника могло задушить самые многообещающие таланты. Возможно, какой-то благотворительный реформатор мог обнаружить способ объединить секты и гармонизировать христиан, но был лишен возможности показать это миру из-за глупости печатников!

Самые чудесные и возвышенные вещи в природе и искусстве редко оцениваются по достоинству с первого взгляда. Каждый посетитель разочарован при первом взгляде на Ниагару. Горы не оцениваются, пока мы долго не поживем среди них. Гёте поначалу был встревожен и сбит с толку впечатлением, которое произвела на него Швейцария. Только после повторных посещений, говорил он, только в более поздние годы, когда он посещал эти горы просто как минералог, он мог беседовать с ними непринужденно. Море — лишь мертвая, монотонная пустошь, пока мы не почувствуем его необъятность и силу. Лондон — лишь большой город, пока мы не побродим по нему, не потеряемся в нем, не изучим его, в конце концов, пока не обнаружим, что он слишком велик, чтобы быть понятым, когда его чудесные пропорции расширяются до нации, и он принимается как одна из великих держав мира. «Чем дольше остаешься в Лондоне, — сказал временный житель, — тем больше кажется насмешкой говорить что-либо о нем». «Я помню, — говорит американский путешественник, — как читал великолепное описание Миланского собора, а несколько дней спустя я сам увидел храм. На мой первый взгляд это была лишь большая мраморная церковь, выходящая на неприятную площадь и украшенная неясными шпилями. Я был шокирован разочарованием. Но когда я провел две недели в Милане и изучил собор в каждом свете и через каждую часть, я тогда увидел, что описание было далеко не адекватно реальности». «Когда посетитель, — говорит Хиллард, — проходит внутрь собора Святого Петра и настолько оправляется от первого наплыва бурных ощущений, которые обрушиваются на него, чтобы иметь возможность оглядеться, он будет поражен и, если не предупрежден заранее, разочарован кажущимся отсутствием величины». Но он обнаружит, что окна церкви никогда не открываются, она настолько огромна, а также полна; что у нее своя атмосфера и не нуждается в поставках из мира снаружи; что самый ярый сторонник вентиляции признал бы, что здесь ему нечего делать. «Когда мы мечтаем о климате рая, мы делаем его теплом без жары и прохладой без холода, как в соборе Святого Петра». Было упомянуто как замечательное качество ума Кольриджа, что здания вызывали у него мало интереса. «По возвращении из Италии и после того, как некоторое время прожил в Риме, я помню, — говорит Коттл, — как он описывал мне состояние общества; характеры пап и кардиналов; великолепные церемонии, с суевериями народа; но ни слова он не произнес о соборе Святого Петра, Ватикане или многочисленных древностях этого места. Я помню, как был с мистером Кольриджем в Йорке во время нашего путешествия в Дарем, чтобы увидеть мистера Вордсворта. После завтрака в гостинице, заметив мистера К. занятым, я вышел один, чтобы увидеть Йоркский собор, будучи по пути задержан в книжном магазине. Тем временем мистер К., потеряв меня, отправился на мои поиски. Предполагая, что вероятно, что я ушел в собор, он подошел к двери этого великолепного сооружения и спросил у привратника, не заходил ли туда такой человек, как я. Получив отрицательный ответ, он не проявил дальнейшего любопытства, даже не заглянув внутрь, а повернул назад, чтобы продолжить свои поиски! так что мистер К. покинул Йорк, не увидев и не желая видеть главную достопримечательность города, или вовсе не осознавая, что совершил своим пренебрежением государственную измену против всей архитектурной красоты!» Норткот упомянул тщеславного художника по имени Эдвардс, который поехал с Ромни в Рим, и когда они попали в Сикстинскую капеллу, повернувшись к нему, сказал: «Ей-богу, Джордж! Мы попались!» «Преображение» Рафаэля, говорит Уиллис, считается лучшей картиной в мире. Я пришел к тому же мнению по гравюрам с нее, но был болезненно разочарован картиной. Я смотрел на нее из каждого угла комнаты и трижды спрашивал хранителя, уверен ли он, что это оригинал. Цвет оскорблял мой глаз, слепой, каким должно делать его имя Рафаэля, и я покинул комнату со вздохом и неустойчивой верой в свой собственный вкус, что сделало меня серьезно несчастным. Мое самодовольство было восстановлено через несколько часов, когда я услышал, что чудо было целиком в рисунке — цвета сильно изменились со временем». Сэр Джошуа Рейнольдс говорит, что был проинформирован хранителем Ватикана, что многие из тех, кого он проводил через различные залы этого здания, когда их собирались отпустить, спрашивали работы Рафаэля и не верили, что они уже прошли через комнаты, где они хранятся. «Я очень хорошо помню, — говорит он, — свое собственное разочарование, когда впервые посетил Ватикан. Все непереваренные понятия о живописи, которые я привез с собой из Англии, должны были быть полностью отброшены и искоренены из моего ума. Было необходимо, как это выражено в очень торжественном случае, чтобы я стал как малый ребенок. И живопись в этом отношении не отличается от других искусств. Справедливый и поэтический вкус, и приобретение тонкого, дискриминационного музыкального слуха — в равной степени работа времени. Даже глаз, как бы совершенен он ни был сам по себе, часто не способен различить блеск двух алмазов, хотя опытный ювелир будет поражен его слепотой». «Музыкант по профессии, — сказал Гёте, — слышит в оркестровом исполнении каждый инструмент и каждый отдельный тон, в то время как незнакомый с искусством поглощен массивным эффектом целого. Человек, стремящийся лишь к наслаждению, видит в зеленом или цветущем лугу лишь приятную равнину, в то время как глаз ботаника обнаруживает бесконечную деталь самых разнообразных растений и трав». Гейнсборо говорит, что художник знает оригинал от копии, наблюдая прикосновение карандаша; ибо будет та же индивидуальность в штрихах кисти, что и в штрихах пера. «Те, кто может сразу отличить разные виды почерка, все же часто удивляются обладанию этой способностью, когда она применяется к картинам. Ни один гравер, подобным образом, не может подделать стиль другого. Его братья по ремеслу не только немедленно обнаружили бы подделку, но и узнали бы характерные штрихи фальсификатора».

Хогарт и Рейнольдс, говорят, не могли воздать друг другу должное. Хогарт оценивал Рейнольдса очень низко как художника. Джонсон сказал: «Тристрам Шенди не продержался»; а Голдсмит заметил только недостатки Стерна. Они, возможно, каждый смотрели с некоторым чувством зависти на гораздо больший немедленный успех, чем тот, которым наслаждался каждый из них; но из этого не следует, что Хогарт, Джонсон и Голдсмит были настолько нечестны, чтобы отрицать существование достоинств, которые они видели. К сожалению, люди, занятые в одних и тех же областях литературы или искусства, обычно не любят друг друга. Это один из недостатков гения. Вольтер и Руссо ненавидели друг друга; Филдинг презирал Ричардсона; Петрарка — Данте; Микеланджело насмехался над Рафаэлем; но, к счастью, их репутации не зависели друг от друга. Зависть и ненависть в сторону, им было невозможно судить друг друга справедливо; они были слишком близко. Художник однажды признался доктору Джонсону, что ни один профессор искусства никогда не любил человека, который занимался тем же ремеслом. Весь класс подхалимов, которые кормились за столом Смоллетта и существовали за счет его покровительства, порочили его характер и оскорбляли его работы; и, поскольку они были не менее вероломны друг к другу, чем к своему благодетелю, каждый стремился предать остальных ему. В начале прошлого века, говорит Саути, книги, которые сейчас справедливо считаются одними из сокровищ английской литературы, которые являются восторгом старых и молодых, ученых и неученых, высоких и низких, тогда упоминались с презрением; «Путь паломника» как подходящий только для невежественных и вульгарных, «Робинзон Крузо» для детей; если кто-то, кроме рыболова, снисходил заглянуть в Изаака Уолтона, то это должно было быть ради того, чтобы найти что-то, над чем можно посмеяться. Никогда не будет забыто в истории английской поэзии, что с великодушным и справедливым, хотя и нетерпеливым чувством негодования Коллинз, как только средства позволили ему, возместил издателю своих стихов цену, которую он получил за их авторское право, возместил ему убыток в этом предприятии и предал остальное, что составляло большую часть тиража, пламени. Но следует также помнить, что в течение одного поколения эти стихи, без каких-либо дополнительных вспомогательных средств, чтобы привлечь к ним внимание, были признаны лучшими в своем роде на языке. Само существование работ Уильяма Данбара упоминалось как яркое доказательство бессмертия реальной заслуги; ибо мы не знаем, в какое точное время он родился, ни когда он умер, и само его имя не встречается, за одним единственным исключением, во всем объеме английской литературы в течение двухсот лет; и только спустя три столетия его стихи были собраны и опубликованы — чтобы обеспечить ему репутацию среди его собственных соотечественников как одного из величайших поэтов Шотландии. Это пренебрежение или неспособность признать современный гений было юмористически намекнуто Кольриджем в одной из его лекций. Лекция была экспромтом, он время от времени брал клочки бумаги, на которых отмечал главные пункты своей темы, и использовал книги, которые были вокруг него для цитирования. Обращаясь к одной из них (работе его собственного авторства), он сказал: «Поскольку это секрет, который я доверил публике год или два назад, и который, чтобы воздать публике должное, очень верно хранился, мне может быть позволено прочитать вам отрывок из него».