«Письма к нескольким высокопоставленным лицам»

[xxxix.]

Моему самому достойному другу сэру Генри Гудьеру.

СЭР,

Поскольку ровность способствует силе и твердости так же, как величие, я не хотел бы прекращать свой курс писания. Это жертва, которая, хотя друзьям не нужна, дружбе нужна; которая имеет в себе столько божественности, что как мы должны быть всегда одинаково расположены внутренне делать или страдать за нее, так мы должны отделить некоторые определенные времена для внешнего служения ей, хотя оно будет лишь формальным и свидетельским: это время для меня по отношению к вам — вторник, и мой Храм — Роза в Смитфилде. Если бы я был по вашему назначению вашим референдарием по новостям, я писал бы лишь короткие письма, потому что времена бесплодны. Низкие Страны, которые обычно были рынком новостей для этого сезона, также страдают, или скорее наслаждаются каникулами. Поскольку поэтому я лишь свой собственный секретарь (и что это?), я был бы извинителен, если бы не писал ничего, поскольку я таков: помимо того, что ваше большое знание приносит вам это невыгодное положение, что как желудки, привыкшие к деликатесам, не находят ничего нового или приятного для них, когда они больны; так вы не можете услышать ничего от меня (хотя страна, возможно, делает вас голодным), чего вы не знаете. Поэтому вместо письма к вам я посылаю вам одно к другой, к лучшей Леди, которая оказала мне честь признать получение одного из моих, одним из своих; и которая только имеет силу наложить оковы стихов на мои свободные размышления: это должно доставить вам некоторое наслаждение и некоторое утешение, потому что вы первый, кто видит это, и это последнее, что вы увидите этого рода от меня.

Ваш глубоко привязанный любящий и слуга Дж. Донн.

Митчем, 14 августа.

[xl.]

Сэру И. Х.

Сэр,

Я не хотел бы упустить это, не Товар, но Преимущество писания вам. Эта пустота в Лондоне возвеличивает любое письмо отсюда, как в сезонах, раннесть и позднесть делает кислоту, а после сладость плодов приемлемой и приятной. Мы часто извиняем и продвигаем средних авторов возрастом, в котором они жили, так сделает ваша любовь это письмо; и вы скажете себе, что если бы тот, кто писал его, знал, в чем он мог бы выразить свою привязанность, или что-либо, что могло бы сделать его письмо более желанным, он сделал бы это. Как есть, вы можете принять это так, как мы делаем многие китайские изделия, о которых, когда мы не знаем использования, все же мы удовлетворяем наше любопытство в рассмотрении их, потому что мы не знали, как и из какого материала они были сделаны. Рядом с большими лесами и карьерами неудивительно видеть красивые дома, но в Голландии, которой не хватает и того, и другого, это так. Так было бы для меня, кто так же далек от Двора и знания иностранных событий, как этот город сейчас от лица и обстановки города, построить длинное письмо, и писать о себе было бы лишь заключить бедную горсть соломы для знака в письме: все же я скажу вам, что я в Лондоне только чтобы подготовиться к понедельнику, когда я использую ту милость, которую леди Бедфорд оказала мне, дав свое имя моей дочери; что я упоминаю вам, как для того, чтобы показать, что я жажду любого повода благодарного упоминания ее милостей, так и потому, что я подумал, что день, вероятно, приведет вас в Лондон, я мог бы сказать вам, что мой бедный дом на вашем пути, и вы найдете там такую компанию, которую (я думаю) вы не будете против сопровождать в Лондон.

Ваш истинно преданный друг Дж. Донн.

6 авг. 1608.

[xli.]

Сэру Г. Уоттону.

СЭР,

То, что поначалу является лишь визитом и светской любезностью, быстро превращается в навязчивое посещение и несносную докучливость: мои частые письма могли бы подвергнуться подобному неверному истолкованию, если бы они предназначались не вам, кто, зная, что привязанность, которая их внушает и диктует, неизменна, постоянна и непрерывна, может быть, соизволит считать таковыми и мои письма, и что все эти части составляют лишь одно длинное письмо, и так, я знаю, вы не поскупились бы прочесть любую мою цельную книгу в том же темпе, в каком читаете мои письма, а именно по листу в неделю: особенно такие письма, как мои, которые (возможно, из-за уныния этого места) настолько лишены каких-либо известий, что не обременяют ни ваших размышлений, ни бесед, ни памяти. Вы знаете, что воздух мы, безусловно, воспринимаем и ощущаем, но когда этот воздух разрежается в огонь, мы начинаем спорить, является ли он элементом или нет: так и письма, когда они имеют подобающее, изящное содержание новостей, являются письмами; но когда они сотканы из ничего, они суть ничто, или лишь призраки и тени с такими глухими звуками, что слышащий их не понимает, что они сказали. Вы (я полагаю) и я принадлежим к одной секте в философии любви; которая, хотя и направлена на разум, пребывает в теле и находит там благочестивое прибежище: так и письма имеют своей главной обязанностью быть печатями и свидетельствами взаимной привязанности, но материалом и топливом для них должно быть доверительное и взаимное сообщение о тех вещах, которые мы знаем. Как же тогда я, который ничего не знаю, могу писать письма? Сэр, я черпаю достаточно знаний из ваших писем ко мне. Я узнаю, что в мире живы истина, твердость и искреннее стремление творить добро; и поэтому, поскольку в нем есть столь хорошая компания, у меня нет такого сильного желания покинуть его, как было прежде, если бы судьба предоставила мне в нем хоть какое-то место. Вы знаете, что я не был трусом и не проявлял нерадивости в попытках достичь этого; и я не оставлю их до сих пор. Если в конце концов я должен признаться, что умер десять лет назад, то, подобно тому как первохристианская церковь допускала некоторые иудейские обряды не для постоянного использования, а чтобы достойно похоронить Синагогу, хотя я и умер тогда в один миг, когда мои пути были изменены, мне будет приятно осознавать, что у меня были долгие похороны и что я так долго удерживался над землей, не подвергаясь тлению. Но это меланхоличные рассуждения; поэтому, чтобы перейти от этой метафорической смерти к истинной, и с чуть большим привкусом веселья, позволю себе рассказать вам о добром нраве парижского палача: который, когда Ватан был обезглавлен (тот, умирая в исповедании своей религии, примирился с Богом в тюрьме и потому не произнес ничего на месте казни), поклялся, что лучше казнит сорок гугенотов, чем одного католика, потому что гугенот использовал так мало слов и так мало беспокоил его по сравнению с медлительными церемониями других при умирании. Коттон, великий придворный иезуит, так докучал королеве, требуя внести некоторые изменения в недавний промежуточный указ против иезуитов, что в его присутствии были вызваны граф Суассон, присутствовавший в суде во время вынесения указа, Сервен, королевский адвокат, настаивавший на нем, и первый президент: они пришли, будучи хорошо подготовлены своими книгами, из которых они указали королеве на столь многие и столь очевидные места с мятежным учением, что королева осталась вполне удовлетворена тем, что необходимо всеми средствами воспрепятствовать преподаванию подобного учения во Франции. Герцог д'Эпернон прибыл в Париж, говорят, с 600 всадниками в своей свите; вся эта компания вошла с ним во двор: что является здесь примечательной дерзостью. Говорят, что едва ли кто-либо из принцев появляется на улицах без очень больших свит. Ни один враг не смог бы расточить сокровища Франции так, как это делают столь многие друзья: ибо королева едва ли смеет отказать кому-либо, чтобы иметь больше свободы поспешить с возвышением своего маркиза д'Анкра, в чьем величии, в вопросах командования или опасности, они не видят большой угрозы, будучи человеком не очень способным и не деятельным: а что касается извлечения им больших выгод от королевы, то они используют это так, что их прошения проходят с меньшим сопротивлением. Я полагаю, что казна растрачена, потому что вижу, что будущие поступления обременены столь многими и столь большими пенсиями. Королева рискнула немного остановить эту ярость настойчивых просьб принцев, отказав в недавнем прошении Суассону: хотя другие принцы и не огорчаются, что Суассон потерпел неудачу, ибо он уже извлек бесконечные суммы, все же они воспринимают довольно болезненно, что кому-либо из них отказывают, когда маркиз получает желаемое. То, что было замечено в более детском возрасте короля, когда я был здесь в последний раз, теми, кого его отец назначил судить по прилежному наблюдению за его естественной склонностью, все более подтверждается: что его наклонности жестоки и тираничны; и когда он чем-то взволнован, его заикание становится настолько сильным, что он не может вымолвить ни слова. Они не могут заставить его взглянуть на сына маркиза, которого они определили к нему на службу. И он был столь чрезвычайно привязан к младшему сыну Бофора, что его перевели на должность, которую он занимает, будучи приором Мальты; но все же между ними тайно и по договоренности проходят такие письма, что (хотя это происходит между детьми) это стало делом государственной важности, и прилагается много усердия, чтобы перехватить эти письма. Что касается юного маркиза де Вернёя, король часто говорит о том, чтобы перевести его в лоно Церкви, и однажды на это Рождество он с удовольствием наблюдал за своим юным братом в облачении кардинала. Сэр, пора закругляться, ибо я знаю, что любая вещь из этого места, как только она становится достоверной, уже устаревает. Я долгое время был более учтив по отношению к леди Бедфорд, чтобы не беспокоить ее какими-либо своими стихами, но, обнаружив эти французские стихи, сопровождаемые здесь большой репутацией, я не мог не попросить у нее разрешения отправить их. Я писал вам через мистера Пори 17 января отсюда, и он повез это письмо в Париж, чтобы собирать новости, как снежный ком. Он сказал мне, что Пиндар отправился в Константинополь с поручением сместить Гловера и занять его место: боюсь, вы пренебрегли этим делом. Сохраняйте меня в добром мнении мистера Мартина. Я знаю, что никогда не лишусь его по своей вине, и знаю, что мне не стоит опасаться этого из-за какой-либо небрежности или изменчивости с его стороны, но множество дел может задушить меня в нем. Когда вас не затруднит написать мне, прошу, окажите мне любезность сообщить, сколько писем вы получили от меня, ибо у меня теперь есть много веских оснований полагать, что некоторые из моих пакетов удостоились большей чести, чем я желал им: а именно, были доставлены в руки более важных особ, чем те, кому я их адресовал. Сохраняйте меня по-прежнему в своей любви и продолжайте то благородное свидетельство о ней, о котором говорилось в вашем письме через мистера Пори (которое является единственным письмом, что я получил с тех пор, как уехал), и верьте мне, что я всегда с большой привязанностью и большой преданностью буду соединять как вашу судьбу, так и ваше последнее лучшее счастье с желанием моего собственного во всех моих гражданских и божественных пожеланиях как единственное воздаяние, находящееся во власти

Ваш преданный слуга Джон Донн.

[xlii.]

Достопочтенному рыцарю сэру Г. Гудьеру.

СЭР,

Если бы я хотел уклониться от написания, придумывая оправдания, или если бы я не стремился избегать их; я мог бы не писать сейчас, ибо не могу не знать, что у вас в этом городе есть более способные слуги, лучше понимающие лиц и события этого двора. Но моя надежда не в применении заслуг других людей ко мне, какими бы обильными они ни были. К тому же, этот город с момента нашего прибытия сюда предоставил достаточно тем для разговоров. То, что было сделано здесь 25 марта и что так долго называлось оглашением браков, было публичным лишь в той мере, что испанский посол, имевший в тот день аудиенцию, сообщил королеве, что его господин вполне доволен всеми теми деталями, которые обсуждались ранее. И французский посол в Испании, как говорят, получил инструкцию выполнить ту же миссию при том дворе в тот же день. С тех пор, то есть в течение последних 4 дней, это праздновалось с большей внешней пышностью, чем когда-либо помнят при этом дворе. Главным украшением было количество лошадей, которых было более 800 в попонах. Перед этими днями город был полон вызовов 5 претендентов, полон хвастовства: но в исполнении не было ни личных поединков, ни других испытаний мастерства, кроме бега на квинтане и с кольцом. О других подробностях этого вы не можете не слышать слишком много, поскольку в это время к вам приезжает так много французов. Но чтобы вы не верили слишком многому, я представляю вам эти 2 предостережения: что для их жандармерии не было иного испытания, кроме того, о котором я вам сказал; а для их пышности — никакого истинного содержания. Вы, должно быть, часто слышали о книге, написанной против юрисдикции Папы около трех месяцев назад неким Рише, доктором и синдиком Сорбонны, которая была осуждена собранием духовенства этого архиепископства, продвигаемым с таким усердием кардиналом Перроном, что ради этого дела он прервал свой ответ на ответ короля, к которому теперь возвращается, чтобы заняться им всерьез: я еще не имел чести поцеловать руку Его Высокопреосвященства, хотя и получил некие полуприглашения сделать это. Рише был сначала обвинен перед Парламентом, но когда от его доносчиков потребовали настаивать на некоторых положениях в его книге, которые были либо против Писания, либо против Галликанской церкви, они отказались от этого преследования. Но в осуждении, которое вынесло духовенство, хотя оно и полно оговорок и сохранений прав короля и Галликанских церквей, есть та несправедливость, что, будучи опубликованным по приказу Ассамблеи во всех церквях Парижа, который находится в пределах этой епархии, и поскольку почти все кюре приходов Парижа являются сорбоннистами, этим самым против Рише поднята сильная партия самих сорбоннистов; однако против этого осуждения и против трех или четырех, которые выступили против Рише в печати, он обдумывает ответ. Прежде чем он должен был выйти, я пожелал поговорить с ним, ибо я сказал некоторым сорбоннистам из его партии, что в его книге нет ни одного положения, которое я не мог бы показать у католических авторов 300-летней давности: я получил от него назначение на встречу, и в назначенный час он прислал мне свое извинение, которое заключалось в том, что его оклеветали, будто он имел переговоры с послами Англии и Штатов, а также с герцогом Буйонским, и что он принял пенсию от короля Англии; и притом, что ему в тот день было очень хорошо засвидетельствовано, что иезуиты предлагали вознаграждение людям за его убийство. В чем я не сомневаюсь, что он воспринял как истину, потому что посланник, которого я отправил, чтобы назначить другое время встречи с ним, застал его в крайнем трепете и нерешительности: так что у меня не осталось ничего, кроме просьбы воздержаться от посещения его дома или вызова его из него, пока это не станет возможным без опасности или наблюдения. Те, кто придерживается Религии, проводят в это время в этом городе Синод, на котором главное дело — исправить или, по крайней мере, созреть к их Провинциальному Синоду, который состоится в мае, определенные мнения Тиленуса, богослова из Седана, которыми скандализированы церкви Франции. Главный пункт: следует ли приписывать наше спасение пассивной заслуге Христа, то есть его смерти, или также его активной, то есть исполнению им Закона. Но я не сомневаюсь, что это будет хорошо улажено, если Тиленус, который находится здесь лично с двумя другими помощниками, проявит готовность подчиниться Синоду, а не только спорить. Я (благодарю Бога) естественно и искренне ненавижу всякий раскол в религии настолько, что, уверяю вас, мне жаль видеть это проявление раскола среди наших противников — сорбоннистов; ибо я предпочел бы, чтобы они держались вместе, чтобы дать отпор узурпациям Римской церкви, нежели чтобы их разобщенность настолько ослабила их, что Парламент останется в одиночестве противостоять этой тирании. Сэр, вы простите мои отступления в этих рассказах. Я ни на что не смотрю так внимательно, как на эти вещи, и ничто не попадает в поле моего знания, что я хотел бы скрыть от вас. Хотя вам и не важно знать это, мне кажется, мне важно рассказать. Тот повар, о котором вы мне писали, прибыл сюда и привез мне другие письма, но не те, о которых вы писали, — пакет, который, как он говорит, вы получили от него обратно; по его ли лжи или по вашему усердию в поиске более достойного посланника, я не знаю; но я уверен, что никогда не терял ничего с большей печалью, потому что из-за этого я остаюсь в неведении и нерешительности относительно того, что очень хочу знать в делах женщин. Если вы будете писать этим путем еще, не выбирайте иного способа, кроме как через мистера Бруера в «Орудиях Королевы», галантерейщика в Чипсайде: он всегда будет знать, где мы, а мы все еще намерены уехать отсюда через две недели и расположиться так, чтобы быть во Франкфурте 25 мая, когда там будут выборы Императора. Хотя я совершенно пассивен во всем этом паломничестве, я буду готов содействовать этому замыслу; потому что по моему обещанию, что я сделаю так, сэр Роберт Рич дал мне свое, что он отклонится от своего пути в Италию настолько, чтобы быть там в то время. Когда я приехал в этот город, я нашел мистера Мэтью, усердно ищущего способ написать вам; так что в это время, когда едет так много людей, я не могу сомневаться, что он позаботится о себе, поэтому я не просил его поручения и не предлагал ему услуги этого пакета. Сэр, вы не более ровны к самому себе в своих самых общих пожеланиях собственного блага, чем я в своих частных, из которых ни одно не возникает во мне, если оно не направлено на то, чтобы вы наслаждались миром и покоем в своих делах, в своих привязанностях и в своей совести; большего я не знаю, как пожелать

Ваш очень преданный слуга и возлюбленный Джон Донн.

Париж, 9 апреля 1612 года.

[xliii.]

Сэру Г. Уоттону.

4 октября 1622 года, почти полночь.

СЭР,

Вся наша мораль — лишь наши внешние укрепления, наше христианство — наша Цитадель; человека, который считает долгом лишь достоинство своего бытия человеком, нелегко выбить из его внешних укреплений, но из его христианства — никогда; и поэтому я осмеливаюсь довериться вам, кто созерцает их оба. Каждое недомогание тела теперь осложняется селезенкой, а когда мы были молодыми людьми, мы едва ли когда-либо слышали о селезенке. В наших нынешних упадках каждое происшествие сопровождается тяжелыми облаками меланхолии; а в юности мы никогда не допускали их. Это селезенка ума, и мы поражены испарениями оттуда; однако, поистине, даже эта печаль, которая одолевает нас, и эта уступчивость печали не являются столь сильным ядом (хотя это и не лекарство), как те ложные пути, на которых мы искали утешения в наши более вольные дни. Вы способны устанавливать правила для себя, и да продолжит наш Благословенный Спаситель давать вам способность придерживаться этих правил. И этот частный случай вашей нынешней печали должен быть облегчен правилом, ибо примеров вы вряд ли найдете, едва ли найдется кто-то, кто не был бы обременен и удручен в своих делах. Я заперся, запечатал и обезопасил себя от всякой возможности впасть в новые долги, и, положа руку на сердце, этот год отбросил меня на 400 фунтов ниже, чем когда я вошел в этот дом. Я отец, как и вы, и детей (я смиренно благодарю Бога) с такими же хорошими наклонностями; и, говоря так, я считаю, что взял свое сравнение так высоко, как только мог; ибо, положа руку на сердце, я верю, что ваши таковы же: но как те мои дочери (которые способны к таким размышлениям) не могут не видеть моего желания устроить их в этом мире, так я думаю, они не будут роптать, если небо должно стать их монастырем, и они будут приобщены к Блаженным девам там: я знаю, они были бы довольны провести свою жизнь в тюрьме, лишь бы я не изнурял себя ради них, тем более терпеть посредственность моего дома и моих средств, хотя это и не может возвысить их: ваши тоже таковы, и это не требует такого терпения, ибо ваша судьба не так сильно испытывает их терпение. Но оставить все в руках Божьих, из рук которого ничего нельзя вырвать нытьем, но молитвой, и не молитвой без Fiat voluntas tua. Сэр, вы привыкли к моему почерку и, думаю, имеете досуг потратить некоторое время на то, чтобы извлечь смысл из лохмотьев; иначе я написал бы меньше и за более долгое время. Здесь есть место для Аминь; молитва — так я иду к своей постели, чтобы вознести ее за всех вас и всех ваших, с

Ваш истинный друг и слуга во Христе Иисусе Джон Донн.

[xliv.]

А. В. Мерсед.

СЭР,

Я пишу вам не из своей бедной библиотеки, где взгляд на хороших авторов иногда разжигает или освежает размышления, не лишенные смысла для сообщения близким друзьям; и не с большой дороги, где я сжат и обращен внутрь себя; что являются двумя моими обычными кузницами писем к вам. Но я пишу у камина в своей гостиной, в шуме трех игривых детей; и рядом с той, которую, поскольку я пересадил в жалкую судьбу, я должен стараться скрыть это от нее всеми такими честными уловками, как уделение ей моего общества и бесед, поэтому я краду у нее все время, которое отдаю этому письму, и именно поэтому я беру столь короткий список и скачу так быстро по нему. Я не выходил из дома с тех пор, как получил ваш пакет. Как я сильно притупил свои чувства и отучил свое тело от удовольствий, и таким образом испытал, как я могу вынести быть собственной могилой, так я испытываю теперь, как я могу терпеть тюрьму. И поскольку это лишь построение еще одной стены вокруг нашей души, она все еще в своем собственном Центре, сколько бы окружностей судьба или наша собственная извращенность ни набрасывали вокруг нее. Я хотел бы, чтобы я мог так же легко уговорить ее выйти, как она знает, куда идти. Но если я растаю в меланхолии, пока пишу, я буду пойман в этом состоянии: а я сижу рядом с той, кто слишком нежна к этим впечатлениям, и это столь сильно наш долг — избегать всех поводов к тому, чтобы вызывать у них печальные опасения, как святой Иероним обвиняет Адама ни в чем ином, как в том, что он сделал это Ne contristaretur delicias suas. Я не забочусь о том, что пишу, потому что вложенные письма могут облагородить эту неприглядную кору, и им не нужно сетовать на столь грубую оболочку, потому что они теперь будут сопровождать друг друга, мой слуга принес их, и поэтому я не могу сказать о них больше, чем они говорят сами. Миссис Моли умоляла меня своим письмом поторопить ее, как я думаю, ибо, клянусь честью, я не могу прочитать его. Моя леди собиралась в такой спешке в Туикенем, что не дала ни слова к письму, которое я отправил вместе с вашим; о сэре Томасе Бартлете я ничего не могу сказать, как и о чуме, хотя ваше письмо велело мне: но что он уменьшается, а другая увеличивается, но в какой пропорции, я не уверен. Тем, кто в Хаммерсмите, и миссис Герберт я выполню ваше поручение. Если я был хорош в надежде или могу обещать какие-то небольшие услуги в будущем, вероятно, это утешительно, ибо я худший человек в настоящем в мире; однако мгновение, хотя оно и ничто, соединяет времена, и поэтому эта бесполезность, поскольку я был и буду стараться быть таковым, не прервет меня сейчас от того, чтобы быть

Вашим слугой и возлюбленным Джон Донн.

[xlv.]

Лучшему рыцарю сэру Г. Уоттону.

СЭР,

Когда я видел вашу добрую графиню в последний раз, она дала мне понять, что ее послание через лакея поторопит вас. И это укрепило во мне мнение, когда я узнал, как близок день отъезда мистера Мэтью из этого королевства. Чтобы уравновесить оба этих факта, у меня есть небольшое письмо от вас, принесенное мне в Митчем вчера, но оставленное у меня в жилье двумя днями ранее: и поскольку оно ничего не говорит о вашем возвращении, я довольствуюсь тем, что нахожусь в недоумении по этому поводу: и как во всем остальном, так и в этом недоумении делаю то, что безопаснее. Для меня безопаснее написать, потому что это исполняет долг и оставляет мою совесть спокойной: и хотя это не кажется безопасным для письма, которое может погибнуть, я помню, что в Крестовом походе за войны в Святой Земле, и так во всех паломничествах, предпринятых из благочестия, тот, кто умирает в пути, пользуется всеми благами и индульгенциями, которые давал конец. Как бы то ни было, все это может увеличить мою заслугу; ибо, как там, где приносят в жертву людей, это более скудное благочестие — принести в жертву одного из многих рабов или из многих детей, или единственного ребенка, чем зачать и воспитать одного специально для жертвоприношения, так если я предназначаю это письмо специально для уничтожения, это самое широкое выражение такого рода благочестия, и я легко верю (потому что желаю этого) в вашу спешку сюда: не то чтобы я мог опасаться какой-либо небрежности в том деле, которое привлекло вас, потому что ваша судьба и честь — пара хороших шпор к этому; но здесь также у вас есть как истинные дела, так и многие Quasi negotia, которые идут по двое к делу; которые являются визитами, и такими, что, хотя они и не являются полными делами, все же они настолько близки к ним, что служат как бы оправданиями в упущениях другого. Как когда в этой стране было в обычае отречение, государство и закон были удовлетворены, если отрекающийся приходил к морскому берегу и заходил в море, когда ветры и приливы сопротивлялись, так мы считаем себя справедливо извинительными перед нашими друзьями и самими собой, если, когда мы должны делать дела, мы приходим к месту дел, как ко дворам и домам великих принцев и чиновников. Я не столько намекаю на вашу немощь в этом, сколько откровенно признаюсь в своей собственной. Мастер латинского языка говорит: Oculi & aures aliorum te speculantur & custodiunt. Так что эти два слова синонимичны, и только наблюдение других за мной является моим сохранением от крайней праздности, иначе я признаюсь, что ненавижу дела настолько, что иногда рад вспомнить, что Римская церковь читает тот стих A negotio perambulante in tenebris, который мы читаем как «от язвы, ходящей во мраке», настолько равно для меня чума и дела заслуживают избегания, но вы не поверите, что я ненавижу дела, если я расширю это письмо, ни что я хотел бы предоставить вам то облегчение, к которому стремлюсь. Поэтому возвращайтесь к своим удовольствиям.

Ваш самый бесполезный друг Джон Донн.

14 марта 1607[8] года.

Это мое третье письмо: о чем я говорю вам, потому что не нашел мистера Роджерса, но оставил письмо, которое отправил последним, у незнакомца в Клиффордс-Инн.

[xlvi.]

Сэру Г. Г.

Сэр,

Этого 14 ноября я получил ваше от 9-го, когда был на улице, направляясь на ужин к леди Бедфорд; я застал всю компанию охваченной удивлением, почему вы не приехали в прошлую субботу. Я замечаю, что, как ваше прерывание писем ко мне давало мне повод надеяться на вас, так какое-то более прямое обращение или осознание ваших дел здесь запечатлело в них уверенность в вашем приезде. Это письмо будет лишь болтать, а не рассуждать; оно будет лишь сплетничать, а не обдумывать или советоваться, так что оно создано наполовину с предубеждением быть потерянным по пути. Король уехал сегодня в Ройстон: и оставил королеве приказ обдумать маску для Рождества, так что они уже серьезно относятся к этому; это ускорит путешествие леди Бедфорд, которая уезжает через десять дней отсюда к своему лорду, но по этой причине не может долго оставаться там. Юстиниан, венецианский посол, уехал отсюда, и на его место пришел один Карроу: это государство приняло новую обиду на монаха, который отказался отпустить грехи джентльмену, потому что тот не хотел выразить на исповеди, какие книги отца Павла и подобные он знает, находящимися в руках других; государство приказало ему покинуть ту территорию с предупреждением в три часа, и он теперь подчинился и вернулся как заключенный в Мантую, и так остается до сих пор. Сэр Г. Уоттон, который писал сюда, добавляет также, что, по его сведениям, там 14000 таких же хороших протестантов, как он, в том государстве. Герцог Жуайез умер в Пьемонте, возвращаясь из Рима, где мистер Моле, который ездил с лордом Россом, взят в Инквизицию, и я вижу мало надежды на его спасение, ибо он в некоторых переводах книг Плесси говорил о Вавилоне и Антихристе. Если только не случится так, что некий Стрэндж, иезуит в Тауэре, может быть принят вместо него. Чтобы подойти немного ближе к себе, сэр Джеффри Фентон, один из секретарей Его Величества в Ирландии, умер; и я сделал некоторое предложение на это место, в сохранении которого, поскольку у меня был случай задействовать всех моих друзей, я не нашел во всех них (кроме Бедфорда) больше спешки и слов (ибо когда эти двое вместе, есть много утешения даже в самом малом), чем у лорда Хэя. Положа руку на сердце, он обещал так решительно, так обильно, так щедро, что я подозревал его, но выполнил все, за что взялся (а мои просьбы были мерилом его обязательств), так охотно и искренне, что его комплименты стали обязательствами, и, поговорив как придворный, поступил как друг. Это я говорю вам, потому что, будучи далеко не в состоянии выразить свою благодарность ему какой-либо соразмерной услугой, я, насколько могу, благодарю его, благодаря вас, кто породил или взрастил эти добрые впечатления обо мне в нем. Сэр, как поступила бы моя рассудительность, моя судьба сводит все мои долги в одну руку, ибо я обязан вам всем, что делают для меня придворные друзья, да, всем, что я делаю для себя, потому что вы почти умоляете меня проснуться и посмотреть двору в лицо. Я не знаю еще, какое предположение сделать об исходе. Но я довольствуюсь тем, что иду вперед немного больше в безумии упущения, нежели не претендую; и скорее изнашиваюсь, чем ржавею. Уже крайне поздно; и как это письмо — ничто, так если оно когда-нибудь дойдет до вас, вы узнаете его без имени, и поэтому я могу закончить его здесь.

[xlvii.]

Достопочтенному рыцарю сэру Г. Гудьеру.

СЭР,

Хотя вы избегаете моего поднятия вашей щеколды переездом, вы не можете избежать моих писем; однако в этом письме я не сильно обвиняю себя, ибо я служу вашему приказанию в нем, ибо оно лишь для того, чтобы передать вам эту бумагу, противопоставленную тем, которыми вы доверились мне. Это (я не могу сказать, самое весомое, но поистине) самое печальное ночное бдение и ночное времяпрепровождение, которое у меня когда-либо было. Ибо оно упражняло те часы, которые, с крайней опасностью для той, от которой я едва ли воздержался бы, чтобы не вознаградить ее за компанию в этом мире, сопровождая ее из него, увеличили мою бедную семью сыном. Хотя ее мучения, и мои страхи, и надежды кажутся различными и дикими отвлечениями от этого малого дела ваших бумаг, но поскольку все они сузились и встретились на Via regia, что есть размышление о нас самих и Боге, я подумал, что время не неподходящее для этой депеши. Столь много больше, чем нужно, я сказал вам, пока мой огонь разжигался в Трикомбсе в 10 часов.

Ваш навсегда целиком Джон Донн.

[xlviii.]

Достопочтенному рыцарю Г. Г.

СЭР,

Ваш сын оставил здесь письмо для меня от вас. Но я не усматриваю из него, что вы получили какие-либо из моих в последнее время; которые были многими, и длинными, и слишком доверительными, чтобы быть потерянными, особенно поскольку (как я помню) они всегда передавали другие той доброй леди; также я не знаю, где найти, при любом усердии, жилье вашего сына. Но я надеюсь, что он поймет эту невозможность во мне и найдет меня здесь, где он также найдет столько же готовности служить ему, как и в Полсворте. Это ваше письмо дает мне понять, что та леди выразила вам свою цель в частности на следующий семестр. Соответственно, я даю свои обещания: ибо поскольку один, кто намеревался лишь льстить, сказал императору, что его благодеяния следует считать со дня обещания, потому что он никогда не подводил, было бы несправедливостью с моей стороны по отношению к постоянству той благородной леди, если бы я не совершил, как только обещания, какой-то акт подтверждения исполнения; что я сделал, как я говорю, установив сроки моим кредиторам; ибо к концу следующего семестра я покончу с миром, с Божьей помощью. Мне не хватает вас здесь, ибо мой лорд Дорсет, он мог бы заключить со мной дешевую сделку сейчас и освободить свою честь, которая, положа руку на сердце, немного связана, потому что он допустил так много свидетелей своего широкого расположения ко мне. Они готовятся к маске джентльменов: в которой участвуют мистер Вилльерс и мистер Кер, которого, как я говорил вам ранее, мой лорд-камергер ввел в спальню. Прошу, если вы не делаете таких частых поездок, как раньше, отправьте это письмо той доброй женщине, ибо оно не только мое. Если бы я мог задержать это письмо на час, я бы отправил вам что-то о Савойе, ибо сэр Роберт Рич, который сейчас приехал со двора, возложил на меня приказание через послание ждать его; и я знаю его дело, потому что он никогда не искал меня, кроме как в одном роде. Но настойчивость часа извиняет меня и освобождает вас от дальнейшего беспокойства от

Вашего очень истинного друга и слуги Джон Донн.

13 декабря.

[xlix.]

Сэру Г. Г.

СЭР,

Я люблю давать вам преимущества надо мной, поэтому я ставлю себя в необходимость еще одного прощения от вас, не приходя к вам; однако я едва ли достаточно виновен, чтобы тратить много вашей добродетели от вас, потому что я не знал о вашем приезде, пока это ваше письмо не сказало мне об этом, посреди обеда в Пекхэме, в этот понедельник. Сэр, я очень искренне ваш; если вы переоценили меня в какой-либо способности, я сделаю все, что смогу, чтобы догнать ваши надежды на меня. Я желаю себе всего, что вы желаете мне; и так я делаю, всего, что вы желаете себе. Я заключен и близок; иначе мне не нужно было бы этого прощения, ибо я очень жажду, и гораздо больше по случаю вашего письма, увидеть вас: когда вы найдете ту добрую леди наиболее свободной от дел и удовольствий, принесите мою смиренную благодарность; вы не можете оказать мне никакой услуги, в которой я не нуждаюсь, или никакой, которую я не мог бы иметь некоторую надежду заслужить, кроме этой; ибо я сделал ее мнение обо мне весами, которыми я взвешиваю себя. Я приду достаточно скоро, чтобы передать мою благодарность сэру Дж. Харрингтону для вашего облегчения, которого, я знаю, я огорчил неприглядным письмом; но мое сердце имеет один стиль и характер, и является вашим в пожелании и в благодарности.

Джон Донн.

Пекхэм, понедельник после обеда.

[l.]

Достопочтенному сэру Р. Д.

Сэр,

Я не дал ответа на письмо, которое получил от вас во вторник, как потому, что у меня не было в нем иного приказания, кроме как доставить ваше письмо в нем, что я и сделал, так и потому, что то письмо застало меня в очень большой печали, которая (согласно пропорции бед, которые падают на меня) с тех пор также увеличилась, так что я не написал бы сейчас, если бы был уверен, что буду лучше способен написать на следующей неделе, чего у меня нет больших оснований ожидать: однако мне было поручено (то есть оставлено в моем доме в мое отсутствие) письмо от сэра У. Ловера, но это было через несколько часов после всякой возможности отправить его с курьером, так что мистер У. Стэнхоуп, оказав мне честь визитом в то время и будучи немедленно отбывающим в ваши края, оказал мне любезность взять на себя доставку его вам. Со мной, сэр, обстоит так: нет ни одного человека (кроме меня самого) в моем доме, кто был бы здоров. Я уже потерял половину ребенка, и с этой ее неудачей моя жена впала в недомогание, которое огорчило бы ее сильно, если бы болезнь ее детей не ошеломляла ее: об одном из которых, положа руку на сердце, у меня нет большой надежды. Это встречает судьбу, столь плохо обеспеченную лекарствами и таким облегчением, что если бы Бог облегчил нас похоронами, я не знаю хорошо, как исполнить даже это. Я льщу себе в этом, что я тоже умираю: и не могу поистине умирать быстрее, от какой-либо растраты, чем от потери детей. Но сэр, я не буду примешивать больше своей печали к вам, но немного вознагражу ее, сказав вам, что мой лорд Харрингтон, о котором несколько дней назад они сомневались, так хорошо поправился, что теперь они знают, что вся его болезнь — это оспа и корь вперемешку. Это я слышал вчера: ибо я еще не был там. Я подошел так близко к настойчивости, как мог, за ответом из Эссекс-хауса, но это было все, что он должен увидеть вас вскоре сам.

Ваш слуга Джон Донн.

Я не могу сказать вам так много, как вы мне, о чем-либо от моего лорда Сомерсета со времен Эпиталамы, ибо я ничего не слышал.

[li.]

Достопочтенному рыцарю сэру Г. Гудьеру.

Сэр,

У меня есть только одно оправдание за то, что не прислал вам Проповедь, которую вы делаете мне честь заказать, и я предвижу, что прежде чем я уберу руку с этой бумаги, я потеряю преимущество этого оправдания; это то, что более двадцати дней я мучился болью в правом запястье, так похожей на подагру, что делает меня неспособным писать. Написание этого письма будет требовать комментария к тому, что я не могу писать разборчиво; что я не могу писать много, это письмо засвидетельствует против меня. Сэр, я умоляю вас, прежде всего, скажите вашей компании, что я не отказываюсь от услуги из угрюмости или лени, или что какая-либо судьба не подавляет меня настолько, что я не чувствую чести их заказа, но просто отсутствие опыта, способен ли я писать восемь часов или нет; но я попробую на следующей неделе и либо сделаю это для их службы, либо утону в их службе. Это четверг: и во вторник моя леди Бедфорд приехала в этот город: сегодня после обеда я представил свою службу ей через миссис Уизрингтон: и так просил разрешения ждать их за ужином: но мой посланник нашел их готовыми сесть в карету: так что третье письмо, которое я получил от миссис Дадли, отсылающее меня к рассказу миссис Уизрингтон обо всем этом состоянии, я теряю его до их возвращения в этот город. Чтобы прояснить вам то, в чем я вижу по вашему письму, что я не хорошо выразил себя в своем, сэр Эд. Герберт писал сэру Эд. Сэквиллу не настаивать на короле, чтобы он установил какое-либо определенное время отправки его, пока он не приедет и не поговорит с королем: сэр Эд. Сэквилл заключает из этого, что сэр Эд. Х. намерен ехать снова; я думаю, это только то, что он хотел бы, чтобы его честь была сохранена так, чтобы не казаться отозванным, имея преемника, прежде чем он освободил место. Мы ничего не слышим от моего лорда Донкастера; также у нас нет способа отправить ему. Я не видел мою леди Донкастер, ибо она переправилась в Пенхерст, а оттуда в Петворт; моя леди Изабелла приехала в этот город, где, до ее приезда, письмо ожидало ее от моей леди Тичфилд: и туда она отправилась с их слугами, которые ждали ее приезда. Сюда недавно пришли письма с добрыми вестями из Вены, в которых нет упоминания о каком-либо таком поражении, как по слухам граф Мансфельд, как говорят, нанес герцогу Баварскому, но их силы были тогда на таком расстоянии, что могли достичь чего-то до этого времени. Те, кто следил за преимуществами при дворе Императора, использовали действия графа Мансфельда так, что мой лорд Дигби жалуется, что тем самым продвижение, в котором находились его переговоры, несколько замедлилось. Он направляется оттуда в Испанию. Герцог Баварский представил Императору отчет о 1200000 фунтов стерлингов в той войне, чтобы быть возмещенными: и обнаружив, что Пфальц находится в процессе переговоров, потребовал большую часть Австрии для своей безопасности, и они говорят, что это так и совершено; что является хорошим признаком возможности восстановления Пфальца. Насколько я различаю, их страхи гораздо больше из Венгрии, чем из Богемии; и потеря пушек в большой пропорции и других вещей при смерти Бюкуа была гораздо больше, чем они позволили опубликовать. Мы слышим, Спинола переправился у Рейнсберга; если это так, они больше не отвлечены, направится ли он на Юлих или Пфальц. Я не знаю, что вы слышите от вашего благородного зятя, который видит эти вещи ясно в себе и на близком расстоянии; но я слышу здесь, что король сильно потерял привязанность англичан в тех краях. Происходит ли это от какой-либо горечи в нем или что они иначе отвлечены от обращения к нему, я не знаю. Мой лорд Сент-Олбанс нашел столько благосклонности, что пенсия в 2000 фунтов будет дана ему; он желает, чтобы он мог иметь ее на [——] лет, чтобы он мог передать ее своим кредиторам, или что вместо нее он мог иметь 8000 фунтов, ибо он нашел расположение у своих кредиторов (которым, я слышу, он выплатил 3000 фунтов с тех пор, как удалился) принять 8000 фунтов за все его долги, которые в три раза больше. Я был несколько раз у моего лорда Кентерберийского с тех пор по случайности, чтобы передать вам его собственные слова. Я вижу, он сохраняет свою прежнюю бодрость здесь и в Кройдоне, но я не слышу от двора, что у него есть какое-либо основание для такой уверенности, но что его дело может нуждаться в благосклонности, а не иметь ее. Это место, и Бедингтон, и Челси, и Хайгейт, где тот очень хороший человек мой лорд Хобард, и Хакни, с мастером свитков, и мой знакомый Пекхэм — это моя окружность. Никакое место не является таким эксцентричным для меня, как то, что я лежу прямо в Лондоне; и с этими фрагментарными развлечениями я должен приспособиться, чтобы вознаградить упущение того довольства, которое открывает мне ваша благосклонность и побуждает меня мое желание, целование ваших рук в Полсворте. Моя дочь Констанс в это время со мной, ибо пустота города сделала меня, кто иначе живет на милостыню других, домовладельцем на месяц; и так она мой слуга внизу и мой компаньон наверху: она была за столом со мной, когда ваше письмо было принесено, и я плачу ей часть ее прошения, делая ей эту услугу, представить ее службу моей леди Нетерсол и ее очень хорошей сестре. Но если бы она не ушла спать за два часа до того, как я написал это, она должна была бы подписать такой рукой, как ваша дочь Мэри сделала мне, то, что я свидетельствую за нее, что она такой же привязанный слуга им всем, как их доброта создала где-либо. Сэр, я вознагражу свою утомительность, закрывая глаза молитвой за ваших, как за мое собственное счастье, ибо я почти в постели; если бы это была моя последняя постель и я на своем последнем деле там, я не преминул бы соединить вас с

Вашим очень смиренным и очень благодарным слугой во Христе Иисусе Джон Донн.

30 августа 1611.[21] года.

[lii.]

Его достопочтенному другу сэру Г. Г.

СЭР,

Вам, кого нелегко шокировать и в ком, надеюсь, ни моя религия, ни моя нравственность не могут пострадать, я осмеливаюсь написать свое мнение о той книге, в чреве которой вы меня оставили. Она освежила и придала новую справедливость моей обычной жалобе на то, что богословы нынешних времен стали простыми адвокатами, словно религия — это мирское наследство; они защищают ее со всеми ухищрениями, иллюзиями и подлогами. И в этом они более всего похожи на адвокатов: хотя их и подкармливают по пути должностями и другими вознаграждениями, то, что они защищают, им не принадлежит. Они пишут о религии, не обладая ею. В главном спорном вопросе, я полагаю, действительно существует затруднение (насколько я пока вижу), и обе стороны могут быть правы и невиновны, а раны, которые они наносят противной стороне, наносятся исключительно в целях самообороны: ибо, очевидно, наше государство не может быть в безопасности без Присяги, поскольку они заявляют, что духовенство, даже если оно является предателями, не является подданными, и что все остальные завтра могут перестать ими быть. И столь же очевидно, что верховенство, на которое претендует Римская церковь, было бы умалено, если бы оно было ограничено; и оно столь же плохо переносит это или дискуссии, как и прерогатива светских королей, которые, будучи единственными судьями своей прерогативы, почему бы римским епископам (столь просвещенным, как их принято считать) не быть добрыми свидетелями своего собственного верховенства, которое сейчас так сильно оспаривается? Но что касается этого конкретного автора, я ожидал от него большей осмотрительности и человеческой мудрости в избегании всех неверных цитирований или неверных толкований, потому что в это время дозор расставлен и молот каждого человека бьет по этой наковальне; и осмелиться согрешить в этом роде сейчас — это все равно что вору покинуть укрытие и встретить лицом к лицу сильный крик «держи вора». И все же, поистине, этот человек крайне предосудителен в этом отношении; ибо, хотя он и ответил на многие вещи полно (поскольку ни одна книга не давала больше преимуществ, чем та, за которую он взялся) и изобилует изящными применениями и украшениями из божественных и светских авторов, все же, будучи главным образом занят двумя пунктами, он увиливает в обоих. Ибо по первому вопросу он ссылается целиком и полностью на то, что сказал об этом ранее декан Мортон, и на этом решительно останавливается. А что касается второго лица, на которое он обрушивает столько поношений, сколько мог бы заслужить любой другой, он заявляет, что будет считать любой ответ своего противника клеветой, если только тот не сделает (как он сам сделал) все, что он говорит о нем, извлекая из авторов той же религии и в печатном виде. И таким образом, воспользовавшись всеми кводлибетарными обвинениями против другого, он сам не может быть уязвим в этом роде и, следовательно, обезопасил себя. Не было бы услугой вам посылать вам свои заметки об этой книге, потому что они представляют собой песчаные и бессвязные лоскуты для моей памяти, а не для вашего суждения; а расширение их до легкости и ясности превратило бы их в памфлет, а не в письмо. Поэтому я отложу их до нашей встречи; а тем временем я рискну сказать вам, не вставляя ни одного лишнего слова, что книга полна фальсификаций в словах и смысле, лжи в фактическом материале, непоследовательных и ненаучных аргументов, отказа от защиты короля во многих пунктах, противоречий самому себе, опасного и подозрительного учения в богословии, глупых нелепых пустяков, крайнего лести, пренебрежения лучшими и более очевидными ответами и упущения некоторых огромных преимуществ, которые дал другой, а он не заметил. Я знаю (как я и начал), что говорю с вами, кого нельзя шокировать, и что вы не измеряете религию (как ее теперь называют) единством и не подозреваете единство из-за этих прерываний. Сэр, не только математическая точка, которая является самой неделимой и уникальной вещью, которую может представить искусство, вливается в каждую линию, исходящую из центра, но и наша душа, которая едина, поглотила отрицательную и чувствующую душу, которая была в теле до того, как она пришла, и все еще упражняет эти способности; и сам Бог, который есть только один, кажется, вечно наслаждался разъединением лиц. Те, чья активная функция состоит в этом, должны стремиться к этому единству в религии: и мы у наших мирских алтарей (которые являются нашими столами, или прикроватными столиками, или табуретами, где бы мы ни осмелились простерться перед Богом в молитве) должны молить Его об этом: но мы должны остерегаться делать неверные выводы из отсутствия этого: ибо, ссорятся ли мэр и олдермены (как у нас с пуританами; епископы против священников) или голоса общинников расходятся в том, кто мэр, а кто олдермены, или какова их юрисдикция (как с епископом Рима или кем-либо еще), все равно это одна корпорация.

Ваш глубоко привязанный слуга и возлюбленный Джон Донн.

Митчем, поздно в четверг.

Никогда не оставляйте без упоминания память о моей скромной службе, когда увидите добрую леди.

[liii.]

Сэру Т. Х.

СЭР,

Этим вечером, который есть 5 октября, я нахожу ваше письмо от дня Святого Михаила, и хотя я вижу по нему, что это ответ на письмо, а не на письмо прошлой недели, и поэтому полагаю, что мое письмо прошлой недели удовлетворило вас в некоторых вещах, которые это письмо предписывает, касательно собора Святого Павла, все же по другим вещам я дам вам сонное изложение, ибо это время ночи, хотя я и назвал его вечером. При отъезде короля отсюда в прошлый понедельник мы рассчитывали увидеть сэра Джона Сатклина, секретаря, и сэра Роба. Уэстона, канцлера казначейства, но они еще не закончены, а оба закреплены: мой лорд Кранфилд получил свой жезл с двумя этими прошениями, полученными от короля: чтобы все ассигнации могли быть переведены в казначейство, и таким образом никакие платежи не возлагались на таможню, ни на получателей, ни на Суд опеки и т. д. И чтобы на время могло быть наложено ограничение на пенсии, пока они не будут рассмотрены. В Нидерландах армии не шевелятся. В Пфальце сэр Г. Вир, пытаясь вернуть замок Стени, был застигнут врасплох врагом с такой силой, что они пишут об этом как о шедевре, что он смог отступить к Мангейму: так что теперь враг находится на той стороне реки, на которой находится Гейдельберг, и я не знаю ничего, что могло бы встать у него на пути. Мой лорд Дигби едет из Вены, прежде чем отправиться в Испанию, через графа Мансфельда, через Пфальц, через Париж; и поэтому по его прибытии я смогу сказать вам что-то. В сэре Джоне Сатклине, я полагаю, вы видите конец сэра Ро. Нонтона, и мы видим конец мистера Томаса Мюррея тоже; я верю, что он больше не придет к принцу. Для суда над нерегулярностью моего лорда Кентерберийского есть комиссия из шести епископов: Лондонского, Винчестерского, Рочестерского и трех только избранных: Линкольнского, Сент-Дэвидского и Эксетерского; двух судей: лорда Хобарда и Додриджа; двух гражданских юристов: сэра Г. Мартина и доктора Стюарда. Посвящение этих избранных епископов и, следовательно, мое становление деканом должны ожидать исхода этой комиссии. Сэр Томас Ро уехал. Прокламации об отложении парламента до февраля, вероятно, опередят это письмо. Уже очень поздно; и это один акт — сказать молитву после ужина и вверить себя в руки моего благословенного Спасителя в моей постели, и так закрыть это письмо и мои глаза с тем же благословением на всю вашу семью. Аминь.

Ваш скромный слуга во Христе Иисусе, Джон Донн.

[liv.]

Сэру Г. Г.

СЭР,

Я получаю 14-го ваше письмо от 10-го, однако я еще не пришел к пониманию, как эти почтальоны соблюдают дни: ибо я хотел бы думать, что письма, которые я отправил в прошлый четверг, могли дать вам такой отчет о состоянии моей семьи, что вам не нужно было бы спрашивать об этом сейчас. Но, сэр, Богу было угодно добавить к моему несчастью то, что моя жена теперь призналась, что она крайне больна; она держалась так долго, чтобы помогать мне, но теперь сломлена, и вот мы в двух постелях, или могилах; так что Бог отметил многих из нас, но еще никого не забрал. Я провел десять дней, ничего не принимая; так что я думаю, никто не может жить более экономно. Я много очищал и мучил свое тело с тех пор, как писал вам, и сегодня я пропустил свой приступ: и это первый раз, когда я смог различить какое-то облегчение. Этого достаточно, остальное я потрачу на части вашего письма: ваше письмо в собор Святого Павла доставлено. В истории этого перемещения, возможно, новостью для вас будет только то, что мистер Алабастер получил от короля лучший приход декана стоимостью более 300 фунтов стерлингов, который декан имел добрую надежду удерживать некоторое время. О том, что вы писали касательно книги об аннулировании брака, я не слышал ни слова никаким другим путем. Если вы получили это из хороших рук, я верю, что это у вас: в противном случае сообщение по своей природе очень невероятно. Хотя ответ на нее — работа для некоторых, как с лучшими способностями на самом деле, так и в общей репутации, все же я был достаточно близок к тому, чтобы иметь некоторое знание об этом. Вы снова упоминаете что-то, что, кажется, вы не хотите, чтобы я понимал о леди Хантингтон: некоторые из ваших предыдущих писем говорили о каких-то других предыдущих письмах (которые я никогда не видел), которые говорят об этом деле как об истории и свершившемся факте; а эти более поздние письма говорят об этом пророчески, как о будущем случайном событии. Я рад, что частое напоминание об этом дает мне частый повод для благодарности ей за сохранение меня в своей памяти и за то, что я могу объявить себя в конце своих дней и путей ее самым покорным слугой. Что касается ваших парламентских дел, я был бы очень огорчен, если бы вы не приехали, потому что я полагаю, что вы отложили многие дела, чтобы сделать их в то время; но в путях, которыми вы пошли, я протестую, я сомневаюсь. Ибо, во-первых, что касается того лорда, которого вы просили через меня письмами, я говорю вам с шепотом тайны, но уверенностью друга, что вы будете обмануты всякий раз, когда подумаете, что он должен испытывать какое-либо удовольствие от оказания вам любезности. И я боюсь, что истинная сердечность другого благородного джентльмена, мистера Говарда, будет малополезна в этом частном случае, если он только просил моего лорда, своего отца, оставить пустое место для своего друга, ибо мой лорд получил больше отказов, даже в местах, куда он посылал имена, чем можно было опасаться. Кроме того, мистер Говард не писал своему отцу об этом, а мистеру Вудворду, который, заметив, что эти письма были написаны до его намерения стать рыцарем графства, считает эти письма аннулированными. Вы сделали мне предложение так давно о месте (это было, когда вы писали на запад), однако я не мог считать заслугой предложить вам одно с тех пор, в противном случае это было в моей власти, ибо с тех пор, как мастер свитков предоставил мне одно, сэр Эд. Герберт, который спешит уехать, сделал мне подарок своего; и у меня было третье предложение. Дело из вашего письма прошлой недели касательно вдовы не является предметом для рассмотрения лихорадочного человека. Поэтому я только возвращаю вам те письма, которые вы прислали; и прошу у вас позволения сделать этот день, который я вынужден назвать своим хорошим днем, настолько поистине хорошим, чтобы провести остаток его с доктором Лэйфилдом, который по моему вызову в этот час пришел ко мне. Мои врачи заставили меня бояться, что эта болезнь перейдет в мою голову и таким образом введет меня в легкомыслие, поэтому я желаю, чтобы меня поняли до того, как такая опасность настигнет меня.

Ваш истинный скромный слуга, Джон Донн.

14 марта.

[lv.]

Достопочтенному рыцарю сэру Г. Г.

СЭР,

После того как я сказал вам, что леди Хэй умерла в прошлый вторник и что до самого конца она мучилась воспоминанием о казни того парня, который покушался на нее в карете, я сказал вам все, что здесь произошло. За исключением того, что между вами и мной может стоить того, чтобы рассказать, что мой лорд-канцлер оказал мне столь благородное и столь быстрое содействие, сопровождаемое столь отеческим советом и состраданием к моей судьбе, что я теперь, подобно алхимику, радуюсь открытиям по пути, хотя и не достигаю своей цели. Это заняло у меня так мало времени после вашего отъезда, что, хотя вы и говорите в своем письме о хорошем продвижении в вашем пути, я мог бы догнать вас. И хотя, возможно, если бы я поехал, для меня было бы неудобно появляться перед моим лордом-камергером, если эта болезнь в Эшби серьезна, и таким образом я бы нисколько не продвинул свое дело, все же я пришел бы к той благородной леди с большей уверенностью и большей гарантией прощения, когда я принес бы совесть, что я пришел, лишенный всех других соображений, только чтобы поцеловать ее руки, под чьей защитой я нахожусь, поскольку у меня нет желания иметь иного положения, кроме места в ее добром мнении. Я получил такое удовлетворение от манеры, которую мой лорд-канцлер использовал по отношению ко мне, что из сладострастного нежелания позволить этому вкусу уйти из моего рта, я воздерживаюсь от дальнейших попыток в этом деле, пока король не приедет в эти края. Так что, сэр, я здесь, чтобы служить вам, если я способен исполнять ваши повеления или этот город дает что-то, стоящее того, чтобы написать. Как часто вы видите своего благородного друга и ее добрую сестру, позвольте моему имени занять место в вашем разговоре; оно короткое, и вы скоро закончите. Но не говорите им о моем желании служить им, ибо тогда вы вовлечете себя в более долгий разговор, чем я того достоин. Только в исполнении вашего повеления я отправил пакет на почту, ибо в моем собственном понимании не должно быть большой надежды на успех этим путем, если вы не знаете иначе, что лорды намерены сделать некоторую остановку на своем обратном пути в тех краях: но письмо принесено обратно, ибо почта ушла вчера, и они не знали о каком-либо поводе для отправки до следующей недели. Поэтому, если я не смогу узнать о каких-либо хороших средствах, я удержу его, пока не получу новое повеление от вас. Я все еще вижу мистера Тавернера в этом городе, леди Кэри уехала отсюда только вчера. Я в некотором затруднении, что делать с этим пакетом, пока какая-нибудь удача или ваши письма не прояснят меня.

Ваш покорный слуга, Джон Донн.

19 августа.

[lvi.]

Сэру Г. Гудьеру в Полсворт.

СЭР,

Это правда, что мистер Джерард сказал вам, что я получил это повеление от короля, о чем мне сообщил мой лорд, и я все еще нахожусь под ним, и нам осталось четырнадцать дней до нашего отъезда. Я оставляю рассеянное стадо несчастных детей, и я несу немощное и болезненное тело, и я иду в пасть таких противников, как иезуиты, которых я не могу винить за ненависть ко мне, и все же я иду. Хотя это не услуга моему лорду: все же я никогда не приближусь к оказанию ему услуги и не сделаю ничего более похожего на услугу, чем это. Вчера мы получили новости от сэра Ноэля Карона из Парижа, что герцог Савойский был избран королем Богемии; что отсекло бы большую часть повода для нашего отъезда: но это не очень достоверно само по себе и совсем не верится здесь, потому что это не сообщено из Савойи или Гейдельберга. Поскольку мистер Джерард продолжает быть вашим газетчиком, мне не нужно ничего говорить вам о состоянии королевы Франции. Что касается вашего повеления в память о мистере Мартине, я не сидел бы над столькими процессами, если бы мог склонить свои мысли в ту сторону. Это не лень, это не важность, не холодность по отношению к его памяти или вашей службе; ибо я думал об этом чаще и дольше, чем привык делать в таких вещах, и ничего не сделано. Ваш последний пакет, в котором ваша дочь и я были совместными комиссарами, был принесен мне, потому что она была в Хэмптоне с телом королевы: но я отправил ее часть ей, а часть леди Юведалл — ей, которая теперь передает вам свою службу через меня и говорит, что напишет на следующей неделе, и я тоже, с Божьей помощью. Вы забываете меня абсолютно и полностью, всякий раз, когда забываете меня перед той благородной графиней. Бог благословит вас во всем, аминь.

Ваш истинный слуга во Христе Иисусе, Джон Донн.

9 марта.

[lvii.]

Лучшему рыцарю сэру Г. Г.

СЭР,

При удобном случае, я прошу вас, пошлите леди Бедфорд это вложение, но будьте любезны доставить себе некоторое неудобство (если это так), чтобы поцеловать руки леди Рутин от моего имени и представить ей мою самую покорную службу, и скажите ей, что не дурная совесть от того, что я заслужил ее, а только послушание ее повелениям удерживает меня от того, чтобы сказать ей самой так много; что сегодня я получил письмо от моего лорда Кента, написанное вчера в Ресте: в нем его светлость посылает мне весть, что та милость, которую он ранее оказал мне, дав мне Блонхэм, теперь, вероятно, выпадет на мою долю, потому что настоятель опасно болен: и поскольку это сезон, в который он переезжает из Реста туда, он желает (ибо я даю вам его собственное слово), чтобы он мог быть размещен там (если это случится сейчас), как прежде. Из моей абсолютной и полной готовности служить этой семье я отправил обратно его посланника с ответом, что я считаю большой частью своей удачи, что я стал достоин быть ведомым им. Если леди будет угодно направить меня, каким именно образом я могу лучше всего служить ее целям, я с радостью буду ждать ее в любое время, чтобы получить ее повеление с такой же преданностью и благодарностью, с какой я получил благодеяние. Умоляю вас, заставьте ее поверить в это, как в любом месте вы верите

Ваш скромный слуга во Христе Иисусе, Джон Донн.

26 февраля 1621 г.

[lviii.]

Моему лучшему из друзей сэру Г. Г.

СЭР,

Я не слышал от вас на этой неделе; поэтому я пишу более охотно, потому что это имеет в себе гораздо больше заслуг. И я мог бы сделать это очень дешево, поскольку, чтобы передать вам это письмо, которое мое имеет честь принести, любое маленькое письмо подошло бы и было бы приемлемо для этого. Поскольку оно не пришло на прошлой неделе, я пошел сейчас просить его, и она прислала его мне на следующий день с некоторой благодарностью и некоторым извинением, что она не знала меня, когда я был с ней. Вы знаете, я нелегко подвергаю себя таким опасностям и не очень хвастаюсь своей доблестью сейчас, иначе как я намеревался это для услуги вам. Самая новая вещь, которую я знаю в мире, — это мой новый сын: чье хорошее состояние матери снимает с меня любой новый груз на мою судьбу. Я слышу в Ньюгейте, что мистер Мэтью умер. Католики верят в это там: возможно, из привычки к доверчивости. Но сообщение находится под строгим арестом; ибо я никогда не встречал его снаружи. Это мое третье письмо, все из которых я отправил со Спелти, которого мой мальчик нашел в доме Абингтона. У меня теперь есть два из лучших счастья, которые могли бы выпасть на мою долю, а именно: быть вдовцом и иметь живую жену, что может дать вам знать, что это только для вашего удобства, что это письмо не длиннее, в этот досуг, в котором (не имея ничего другого написать) я мог бы варьировать тысячу способов, что я