«Письма к сыну (1753–1754)»

«Сдерживай, мальчик, кнут, и крепче держи вожжи».

Напротив, гоните бодро; не колесницу солнца вы ведете, но вы везете солнце в своей колеснице; следовательно, чем быстрее она едет, тем меньше вероятность, что она обожжет или испепелит. Это достаточно по-испански, я уверен.

Если это письмо застанет вас еще в Мюнхене, пожалуйста, передайте много комплиментов от меня мистеру Берришу, которому я очень обязан за всю его доброту к вам; правда, пока я был у власти, я старался служить ему; но так же верно и то, что я служил многим другим больше, которые не вернули и не вспомнили эти услуги.

Я был очень болен последние две недели вашей старой карниолийской жалобой, «arthritis vaga» (блуждающим артритом); к счастью, он не опустился на грудь, а схватил мою правую руку; там он установил свой престол империи; но, как и во всех тиранических правительствах, самые отдаленные части почувствовали свою долю его суровости. В прошлую почту я не был в состоянии держать перо достаточно долго, чтобы написать вам, и поэтому попросил мистера Гревенкопа сделать это за меня; но то письмо было адресовано в Берлин. Моя боль сейчас значительно утихла, хотя у меня все еще остаются некоторые прекрасные ее остатки в плече, где, боюсь, она будет мучить меня еще долго. Я должен быть осторожен, чтобы последовать совету Горация и хорошо обдумать: «Quid valeant humeri, quid ferre recusent» (Что под силу плечам, а что они нести отказываются).

Леди Честерфилд просит меня передать вам ее комплименты и заверить вас, что музыка будет гораздо более желанной для нее с вами, чем без вас.

В некоторых из моих последних писем, которые были адресованы и, полагаю, будут ждать вас в Берлине, я сделал вам комплимент, и справедливо, по поводу вашего большого прогресса в последнее время в эпистолярном жанре, как в отношении стиля, так и оборотов ваших писем; ваши четыре или пять последних писем ко мне были очень хорошими, а то, которое вы написали мистеру Харту на новый год, было таким милым, и он был так сильно и так справедливо доволен им, что прислал его мне из Виндзора в тот же миг, как прочитал. Этот талант (а это самый необходимый талант в ходе жизни) приобретается решимостью и трудом, чтобы его приобрести; и, действительно, так приобретается каждый талант, кроме поэзии, которая, несомненно, является даром. Думайте, поэтому, день и ночь об обороте, чистоте, правильности, ясности и элегантности всего, что вы говорите или пишете; поверьте мне на слово, ваш труд не будет напрасным, а будет щедро вознагражден урожаем похвалы и успеха, который он вам принесет. Деликатность оборота и элегантность стиля — это украшения, столь же необходимые для здравого смысла, как внимание, манера держаться и светские манеры для простой вежливости; и то, и другое может существовать без них, но тогда — не принося ни малейшей пользы владельцу. Фигура человека точно такая же в грязных лохмотьях или в самой изысканной и хорошо подобранной одежде; но в какой из них он скорее понравится и будет принят в хорошем обществе, я оставляю решать вам.

И моя рука, и моя бумага намекают мне пожелать вам спокойной ночи.

ПИСЬМО CXCV

ЛОНДОН, 12 февраля 1754 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Я прицеливаюсь и выпускаю это письмо в вас в Берлин; мне было бы жаль, если бы оно промахнулось, потому что я верю, что вы прочтете его с таким же удовольствием, с каким я его пишу. Оно для того, чтобы сообщить вам, что после некоторых трудностей и опасностей ваше место в новом парламенте наконец абсолютно обеспечено, и это без оппозиции или малейшей необходимости в ваших личных хлопотах или присутствии. Этот успех, я должен далее сообщить вам, в значительной степени обязан дружбе мистера Элиота к нам обоим; ибо он проводит вас вместе с собой по своему самому надежному округу. Поскольку невозможно было действовать с большим рвением и дружбой, чем мистер Элиот действовал во всем этом деле, я желаю, чтобы вы с самой следующей почтой написали ему письмо с благодарностью, теплыми и юными благодарностями, а не старыми и холодными. Вы можете вложить его в свое письмо ко мне, и я отправлю его ему, ибо он сейчас в Корнуолле.

Таким образом, будучи уверенным, что станете сенатором, я смею сказать, вы не собираетесь быть одним из «pedarii senatores» (молчаливых сенаторов), которые голосуют ногами; ибо, поскольку Палата общин — это театр, где вы должны сделать свою судьбу и фигуру в мире, вы должны решиться быть актером, а не «persona muta» (немой фигурой), что равносильно человеку, гасящему свечи в других театрах. Тот, кто не блистает там, — безвестен, незначителен и презренен; и вы не можете себе представить, как легко человеку с половиной вашего ума и знаний блистать там, если он того пожелает. Рецепт, чтобы стать оратором, и притом аплодируемым, короток и прост: возьмите здравого смысла «quantum sufficit» (сколько нужно), добавьте немного прилежания к правилам и порядкам Палаты, представьте очевидные мысли в новом свете и дополните все большим количеством чистоты, правильности и элегантности стиля. Примите как должное, что подавляющее большинство человечества не анализирует и не ищет дна; они не способны проникнуть глубже поверхности. У всех есть чувства, которые нужно удовлетворить, у немногих есть разум, к которому нужно обращаться. Грациозная речь и действие радуют их глаза, элегантная дикция щекочет их уши; но сильный разум был бы потрачен на них впустую. Я не только убежден теорией, но и убежден своим опытом, что (при допущении определенной степени здравого смысла) то, что называется хорошим оратором, — такой же ремесленник, как хороший сапожник; и что обе профессии в равной степени изучаются с той же степенью прилежания. Поэтому, ради Бога, пусть это ремесло будет главным объектом ваших мыслей; никогда не упускайте его из виду. Внимательно следите за своим стилем, на каком бы языке вы ни говорили или писали; ищите лучшие слова и думайте о лучших оборотах. Всякий раз, когда вы сомневаетесь в уместности или элегантности какого-либо слова, ищите его в словаре или у хорошего автора, или спросите кого-нибудь, кто владеет этим языком; и через некоторое время уместность и элегантность дикции станут для вас настолько привычными, что не будут стоить вам никакого труда. Поскольку я установил, что это механически и достижимо для каждого, кто приложит необходимые усилия, не будет большого тщеславия в моих словах, что я увидел важность этого объекта так рано и уделил ему внимание так молодым, что теперь мне стоило бы больше труда говорить или писать неграмотно, вульгарно и неэлегантно, чем когда-либо стоило избегать этого. Покойный лорд Болингброк без малейшего труда говорил весь день напролет так же элегантно, как писал. Почему? Не благодаря особому дару с небес; но, как он часто говорил мне сам, благодаря раннему и постоянному вниманию к своему стилю. Нынешний генеральный солиситор Мюррей (создан лордом Мэнсфилдом в 1756 году) имеет меньше знаний в праве, чем многие юристы, но имеет больше практики, чем кто-либо; просто благодаря своему красноречию, поток которого у него никогда не иссякает. Я помню, еще когда я был в Кембридже, всякий раз, когда я читал образцы красноречия (а они были моим главным изучением), будь то древние или современные, я записывал блестящие отрывки, а затем переводил их, как можно лучше и элегантнее; если с латыни или французского — на английский; если с английского — на французский. Это, что я практиковал несколько лет, не только улучшило и сформировало мой стиль, но и запечатлело в моем уме и памяти лучшие мысли лучших авторов. Труда было мало, но преимущество, которое я испытал, было велико. Пока вы за границей, у вас не может быть ни времени, ни возможности читать образцы английского или парламентского красноречия, как я надеюсь, вы будете тщательно делать, когда вернетесь; но тем временем, всякий раз, когда вам попадаются образцы французского красноречия, такие как речи лиц, принятых в Академию, «oraisons funebres» (надгробные речи), представления различных парламентов королю и т. д., читайте их в этом свете, в этом духе; наблюдайте гармонию, оборот и элегантность стиля; исследуйте, в чем, по вашему мнению, это могло бы быть лучше; и обдумайте, в чем, если бы вы написали это сами, вы могли бы сделать хуже. Сравните различные манеры выражения одних и тех же мыслей у разных авторов; и наблюдайте, как по-разному одни и те же вещи выглядят в разных одеждах. Вульгарные, грубые и плохо подобранные слова изуродуют и унизят лучшие мысли так же, как лохмотья и грязь — лучшую фигуру. Короче говоря, теперь вы знаете свою цель; преследуйте ее неуклонно и не делайте отступлений, которые не относятся к основному действию и не связаны с ним. Ваш успех в парламенте эффективно устранит все ДРУГИЕ ВОЗРАЖЕНИЯ; ни иностранное, ни внутреннее назначение больше не будет вам отказано, если вы проложите к нему путь через Вестминстер.

Думаю, теперь я могу сказать, что полностью оправился от своей недавней болезни, за исключением сил и бодрости, которые еще не восстановились. Ахен и Спа, полагаю, ответят всем моим целям.

Я жажду услышать отчет о вашем приеме в Берлине, который, полагаю, будет самым любезным. Прощайте.

ПИСЬМО CXCVI

LONDON, February 15, 1754

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Теперь я могу с большой правдой применить к вам ваш собственный девиз: «Nullum numen abest, si sit Prudentia» (Никакое божество не отсутствует, если есть Благоразумие). Вы уверены, что станете, как только позволит ваш возраст, членом той Палаты, которая является единственной дорогой к фигуре и состоянию в этой стране. Те, действительно, кто воспитан для определенных профессий и отличает себя в них, как армия, флот и право, могут своими собственными заслугами подняться до определенной степени; но вы можете заметить также, что они никогда не достигают вершины без помощи парламентских талантов и влияния. Средства отличиться в парламенте, как я говорил вам в своем последнем письме, гораздо легче достижимы, чем, я полагаю, вы воображаете. Близкое посещение дел Палаты скоро даст вам парламентскую рутину; а строгое внимание к вашему стилю скоро сделает вас не только оратором, но и хорошим. Вульгарные люди смотрят на человека, который считается прекрасным оратором, как на феномен, сверхъестественное существо, наделенное каким-то особым даром небес; они пялятся на него, если он гуляет в Парке, и кричат: ЭТО ОН. Вы, я уверен, увидите его в более справедливом свете и «nulla formidine» (без всякого страха). Вы будете рассматривать его только как человека здравого смысла, который украшает обычные мысли грациями красноречия и элегантностью стиля. Чудо тогда исчезнет; и вы будете убеждены, что с тем же прилежанием и вниманием к тем же объектам вы можете совершенно точно сравняться, а возможно, и превзойти этого вундеркинда. Сэр У—— У———, не имея и четверти ваших способностей и не имея и тысячной доли ваших знаний, просто благодаря беглости языка поднялся последовательно до лучших должностей королевства; он был лордом Адмиралтейства, лордом Казначейства, военным секретарем, а теперь вице-казначей Ирландии; и все это с самым запятнанным, если не сказать опороченным характером. Представьте себе вещь такой, какая она есть на самом деле, легко достижимой, и вы найдете ее таковой. Имейте лишь достаточно амбиций, чтобы страстно желать объекта, и достаточно духа, чтобы использовать средства, и я буду отвечать за ваш успех. Когда я был моложе вас, я решил про себя, что буду во что бы то ни стало оратором в парламенте, и притом хорошим, если смогу. Я, следовательно, никогда не упускал из виду этот объект и никогда не пренебрегал никакими средствами, которые, как я думал, вели к нему. Я преуспел до определенной степени; и, уверяю вас, с большой легкостью и без выдающихся талантов. Молодые люди очень склонны переоценивать как людей, так и вещи, из-за того, что недостаточно с ними знакомы. По мере того как вы будете узнавать их лучше, вы будете ценить их меньше. Вы обнаружите, что разум, который всегда должен направлять человечество, редко делает это; но что страсти и слабости обычно узурпируют его место и правят вместо него. Вы обнаружите, что самые способные тоже имеют свои слабые стороны и являются способными лишь сравнительно, по отношению к еще более слабому стаду: имея меньше слабостей сами, они способны воспользоваться бесчисленными слабостями большинства человечества: будучи более хозяевами самих себя, они становятся легче хозяевами других. Они обращаются к их слабостям, их чувствам, их страстям; никогда к их разуму; и, следовательно, редко терпят неудачу. Но тогда проанализируйте эти великие, эти правящие и, как воображает чернь, эти совершенные характеры, и вы найдете великого Брута вором в Македонии, великого кардинала Ришелье ревнивым стихоплетом, а великого герцога Мальборо скрягой. Пока вы не узнаете человечество по своему собственному опыту, я не знаю ни вещи, ни человека, которые могли бы тем временем познакомить вас с ними так хорошо, как герцог де Ларошфуко: его маленькая книга «Максимы», в которую я советовал бы вам заглядывать, по крайней мере на несколько мгновений, каждый день вашей жизни, — это, боюсь, слишком похожая и слишком точная картина человеческой природы.

Признаю, это кажется унизительным; но все же мой опыт не убеждает меня, что это унижает ее несправедливо.

Теперь, чтобы подвести все это к моему первому пункту. Все эти соображения должны не только пригласить вас попытаться сделать фигуру в парламенте, но и ободрить вас надеяться, что вы преуспеете. Чтобы управлять человечеством, нельзя переоценивать его: и чтобы понравиться аудитории, как оратор, нельзя переоценивать ее. Когда я впервые пришел в Палату общин, я уважал это собрание как почтенное; и чувствовал некоторый трепет, но, при более близком знакомстве, этот трепет вскоре исчез; и я обнаружил, что из пятисот шестидесяти не более тридцати могли понимать разум, и что все остальные были «peuple» (чернь); что те тридцать требовали только простого здравого смысла, одетого в хороший язык; и что все остальные требовали только плавных и гармоничных периодов, передавали ли они какой-либо смысл или нет; имея уши, чтобы слышать, но недостаточно ума, чтобы судить. Эти соображения заставили меня говорить с небольшим беспокойством в первый раз, с меньшим во второй и совсем без него в третий. Я больше не беспокоился ни о чем, кроме своего красноречия и своего стиля; полагая, без особого тщеславия, что у меня достаточно здравого смысла, чтобы не говорить чепуху. Зафиксируйте эти три истины твердо в своем уме: во-первых, что вам абсолютно необходимо говорить в парламенте; во-вторых, что это требует лишь немного человеческого внимания, а не сверхъестественных даров; и, в-третьих, что у вас есть все основания в мире думать, что вы будете говорить хорошо. Когда мы встретимся, это будет главным предметом наших разговоров; и, если вы последуете моему совету, я буду отвечать за ваш успех.

Теперь от великого к малому; для меня этот переход легок, ибо ничто не кажется мне маловажным, если оно может принести вам пользу. Надеюсь, вы тщательно следите за своим ртом и зубами и каждое утро хорошо чистите их губкой и теплой водой с добавлением нескольких капель аркебузной воды; кроме того, я настаиваю на том, чтобы вы тщательно полоскали рот после каждого приема пищи и никогда не пользовались зубочистками или какими-либо твердыми предметами, которые всегда стирают десны и разрушают зубную эмаль. Я говорю это по горькому опыту: из-за небрежного отношения к зубам в молодости они у меня испортились, а впоследствии мое желание улучшить их вид заставило меня использовать палочки, железные инструменты и тому подобное, что окончательно их погубило; так что теперь у меня осталось не более шести или семи зубов. Сегодня утром я лишился еще одного, что и побудило меня дать вам этот совет.

Я получил огромного кабана, которого ваша еще более огромная рука сразила в бескрайних пустынях Пфальца, но еще не пробовал его, так как он пока не вписывается в мою диету. Покойный прусский король, всякий раз, когда убивал множество кабанов, заставлял евреев покупать их по высокой цене, хотя они не могли их есть; так они покрывали расходы на его охоту. У его сына более справедливые правила управления, как ясно показывает Фридрихов кодекс.

Надеюсь, к этому времени вы так же хорошо «бросили якорь» в Берлине, как в Мюнхене; но если нет, то в Дрездене вы наверняка это сделаете. Прощайте.

ПИСЬМО CXCVII

ЛОНДОН, 26 февраля 1754 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Я получил ваши письма от 4-го из Мюнхена и от 11-го из Регенсбурга, но не получил письма от 31 января, на которое вы ссылаетесь в первом. Именно этой небрежности и ненадежности почты вы обязаны своими неприятностями между Мюнхеном и Регенсбургом: ибо, если бы вы получали мои письма регулярно, вы получили бы от меня письмо до отъезда из Мюнхена, в котором я советовал вам остаться, раз вам там было так хорошо. Но, во всяком случае, вы были неправы, отправившись из Мюнхена в такую погоду и по таким дорогам; ведь вы не могли вообразить, что я так сильно желал вашего приезда в Берлин, чтобы вы рисковали быть заживо погребенными в снегу ради этого. В целом, учитывая все обстоятельства, вы отделались очень легко. По-моему, вы поступите очень хорошо, если вернетесь в Мюнхен или, по крайней мере, будете держаться в кругу Мюнхена, Регенсбурга и Мангейма, пока погода и дороги не станут хорошими: оставайтесь в каждом из этих мест столько, сколько пожелаете, ибо мне совершенно безразлично, поедете ли вы в Берлин.

Что касается нашей встречи, я изложу вам свой план, а вы можете составить свой соответствующим образом. Я собираюсь выехать отсюда в последнюю неделю апреля, затем неделю попить воды в Ахене, а оттуда прибыть в Спа примерно 15 мая, где я пробуду не более двух месяцев, а затем вернусь прямо в Англию. Поскольку я надеюсь и полагаю, что во время моего пребывания в Спа там не будет ни души, так как модный сезон начинается только в середине июля, я ни в коем случае не хочу, чтобы вы приезжали туда сразу, чтобы два месяца сидеть взаперти со мной и несколькими капуцинами в этой жалкой дыре; но я бы посоветовал вам оставаться там, где вам больше нравится, примерно до первой недели июля, а затем приехать и забрать меня в Спа или встретить меня по дороге в Льеже или Брюсселе. Что касается промежуточного времени, если вам наскучат Мангейм и Мюнхен, вы можете, если хотите, поехать в Дрезден к сэру Чарльзу Уильямсу, который будет там до этого времени; или вы можете приехать на месяц или шесть недель в Гаагу; или, короче говоря, езжайте или оставайтесь там, где вам больше нравится. Вот и все о ваших передвижениях.

Поскольку вы отправили за всеми письмами, адресованными вам в Берлин, вы получите оттуда целые тома моих писем, среди которых легко заметите, что некоторые из них были рассчитаны на предполагаемое прочтение до того, как вы их вскроете. Я не буду повторять ничего, что в них содержится, за исключением того, что прошу вас отправить мне теплое и сердечное письмо с благодарностью мистеру Элиоту, который самым дружеским образом устроил вас в своем собственном избирательном округе Лискерд, где вы будете избраны совместно с ним без малейшего противодействия или трудностей. Я перешлю это письмо ему в Корнуолл, где он сейчас находится.

Теперь, когда вы скоро станете деловым человеком, я от всей души желаю, чтобы вы немедленно начали быть человеком метода; ничто так не способствует облегчению и быстроте дел, как метод и порядок. Соблюдайте порядок и метод в своих счетах, в чтении, в распределении своего времени; короче говоря, во всем. Вы не можете себе представить, сколько времени вы сэкономите благодаря этому и насколько лучше будет сделано все, за что вы возьметесь. Герцог Мальборо вовсе не тратил, а небрежно нажил тот огромный долг, который до сих пор далеко не выплачен. Суета и неразбериха герцога Ньюкасла происходят не от его дел, а от отсутствия метода в них. Сэр Роберт Уолпол, у которого было в десять раз больше дел, никогда не был замечен в спешке, потому что всегда делал их с методом. Голова человека, у которого есть дела, но нет метода и порядка, — это, собственно, «rudis indigestaque moles quam dixere chaos» (грубая и неупорядоченная масса, которую называют хаосом). Поскольку вы должны осознавать, что крайне небрежны и неряшливы, я надеюсь, вы решите не быть такими в будущем. Заставьте себя соблюдать хороший метод и порядок хотя бы в течение двух недель, и я рискну заверить вас, что вы никогда не будете пренебрегать ими впоследствии, ибо обнаружите, какое удобство и преимущество они приносят. Метод — это огромное преимущество, которое юристы имеют перед другими людьми при выступлениях в парламенте; ибо, поскольку они вынуждены соблюдать его в своих выступлениях в судах, он становится для них привычным везде. Не желая делать вам комплимент, я могу с удовольствием сказать, что порядок, метод и большая активность ума — это все, что вам нужно, чтобы когда-нибудь занять значительное место в делах. У вас больше полезных знаний, больше проницательности в отношении характеров и гораздо больше рассудительности, чем обычно бывает в вашем возрасте; гораздо больше, я уверен, чем было у меня в те годы. Опыта у вас пока быть не может, поэтому пока доверьтесь моему. Я старый путешественник; я хорошо знаком как с проселочными, так и с большими дорогами; я не могу сбить вас с пути по неведению, и вы можете быть уверены, что я не сделаю этого намеренно.

Могу заверить вас, что у вас не будет возможности подписываться «Ваше Превосходительство» и т. д. Уединение и покой были моим выбором несколько лет назад, когда я обладал всеми своими чувствами, здоровьем и духом, достаточными для ведения дел; но теперь, когда я потерял слух и чувствую, что мое здоровье слабеет с каждым днем, они стали моим необходимым и единственным прибежищем. Я знаю себя (скажу вам, это не частое знание), я знаю, что могу, чего не могу, и, следовательно, что должен делать. Я не должен, а потому не буду возвращаться к делам, когда я гораздо менее пригоден для них, чем был, когда оставил их. Тем более я не поеду в Ирландию, где из-за моей глухоты и немощи я неизбежно буду выглядеть иначе, чем когда-то выглядел там. Моя гордость была бы слишком уязвлена этой разницей. Два важных чувства — зрение и слух — должны быть не только хорошими, но и быстрыми в делах; а работа лорда-лейтенанта Ирландии (если он делает ее сам) требует обоих этих чувств в высшем совершенстве. Именно то, что герцог Дорсет не занимался делами сам, а перепоручил их фаворитам, вызвало всю эту неразбериху в Ирландии; и именно то, что я делал все сам, без фаворитов, министров или любовниц, сделало мое управление таким гладким и спокойным. Помню, когда я назначил покойного мистера Лидделла своим секретарем, все были очень удивлены этим; и некоторые из моих друзей говорили мне, что он не деловой человек, а просто очень светский, приятный молодой человек; я заверил их, и по правде, что именно по этой причине я выбрал его; ибо я решил делать все дела сам и даже без подозрения в наличии у меня министра; кем секретарь лорда-лейтенанта, если он деловой человек, всегда считается, и обычно не без оснований. Более того, я считаю себя теперь «emeritus» (отставным) в делах, которыми занимался почти сорок лет подряд; я уступаю их вам: приложите к ним усилия, как я делал это сорок лет, и тогда я соглашусь на то, чтобы вы оставили их ради философского уединения среди друзей и книг. Государственные деятели и красавицы очень редко осознают градации своего упадка; и, слишком часто самонадеянно надеясь блистать в зените, часто закатываются с презрением и насмешками. Я удалился вовремя, «uti conviva satur» (как сытый гость); или, как говорит Поуп еще лучше, «прежде чем хихикающая юность столкнет вас со сцены». Моя единственная оставшаяся амбиция — быть советником и министром вашей растущей амбиции. Позвольте мне увидеть свою собственную юность, возрожденную в вас; позвольте мне быть вашим Ментором, и, с вашими способностями и знаниями, я обещаю вам, вы далеко пойдете. Вы должны привнести со своей стороны активность и внимание; а я укажу вам подходящие объекты для них. Признаюсь, я боюсь за вас только одного, и это то, чего обычно меньше всего стоит бояться в вашем возрасте; я имею в виду вашу лень; если вы потакаете ей, она заставит вас прозябать в презренной безвестности всю жизнь. Она помешает вам сделать что-либо, что заслуживало бы быть написанным, или написать что-либо, что заслуживало бы быть прочитанным; а ведь одна из этих двух целей должна быть целью каждого разумного существа.

Я считаю праздность своего рода САМОУБИЙСТВОМ; ибо человек фактически уничтожается, хотя аппетиты животного могут сохраняться. Дела ни в коем случае не запрещают удовольствий; напротив, они взаимно приправляют друг друга; и я рискну утверждать, что никто не наслаждается ни тем, ни другим в совершенстве, кто не сочетает оба. Они обостряют желание друг к другу. Поэтому приучайте себя вовремя быть бодрым и прилежным в своих маленьких делах; никогда не откладывайте на завтра то, что можете сделать сегодня; и никогда не делайте два дела одновременно; преследуйте свою цель, какой бы она ни была, неуклонно и неутомимо; и пусть любые трудности (если они преодолимы) скорее воодушевляют, чем ослабляют ваши усилия. Настойчивость имеет удивительные эффекты.

Я хотел бы, чтобы вы приучили себя каждый день переводить хотя бы три или четыре строки из любой книги на любом языке на самый правильный и элегантный английский, какой только сможете придумать; вы не можете себе представить, как это незаметно сформирует ваш стиль и придаст вам привычную элегантность; это не займет у вас и четверти часа в день. Это письмо такое длинное, что вряд ли оставит вам эту четверть часа в день, когда вы его получите. Итак, спокойной ночи.

ПИСЬМО CXCVIII

LONDON, March 8, 1754

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Недавно в нашем министерском мире произошло великое и неожиданное событие. Мистер Пелэм скончался в прошлый понедельник от лихорадки и омертвения тканей, вызванных общим заражением всей массы крови, которое прорвалось язвами на спине. Я скорблю о нем как о старом знакомом, довольно близком родственнике и частном лице, с которым я много лет жил в социальных и дружеских отношениях. Он желал добра обществу и был неподкупен на посту, где коррупция обычно заразительна. Если он и не был блестящим, предприимчивым министром, то был надежным, что мне больше по душе. Очень блестящие министры, подобно солнцу, склонны обжигать, когда светят ярче всего: в нашей конституции я предпочитаю более мягкий свет менее ослепительного министра. Его преемник еще не «designatus» (назначен), по крайней мере публично. Вы легко догадаетесь, что многие очень хотят, и очень немногие способны занять этот пост. Разные люди говорят о разных кандидатах на него, в зависимости от того, к чему их подталкивает интерес или к чему их побуждает невежество. Больше всего говорят о мистере Фоксе; его решительно поддерживает герцог Камберленд. Мистер Легг, генеральный солиситор, и доктор Ли также упоминаются на основе интересов герцога Ньюкасла и канцлера. Если это будет кто-то из последних трех, я думаю, больших перемен не последует; но если возьмет верх мистер Фокс, это, на мой взгляд, вскоре приведет к переменам, отнюдь не благоприятным для герцога Ньюкасла. Тем временем дикие догадки политиков-добровольцев и нелепая важность, которую в таких случаях глупцы всегда стараются придать себе с помощью серьезных взглядов, многозначительных пожиманий плечами и незначительных шепотков, очень забавляют стороннего наблюдателя, коим я, слава Богу, теперь являюсь. Один ЗНАЕТ ЧТО-ТО, но пока не волен сказать; другой слышал что-то из очень хороших рук; третий поздравляет себя с определенной степенью близости, которую он давно имел с каждым из кандидатов, хотя, возможно, никогда не говорил дважды ни с одним из них. Короче говоря, в такие промежутки тщеславие, интерес и абсурд всегда проявляются в самом смешном свете. Тот, кто так долго был за кулисами, как я, гораздо больше развлекается этим зрелищем, чем те, кто видит его только из партера и лож. Я знаю весь механизм изнутри и могу лучше посмеяться над глупым удивлением и дикими догадками неосведомленных зрителей. Этот случай, я думаю, ни в малейшей степени не может повлиять на ваши выборы, которые окончательно улажены с вашим другом мистером Элиотом. Ибо, кто бы ни победил, я полагаю, он будет достаточно считаться со мной, чтобы не опрокидывать договоренность такого рода, в которой он никак не может быть лично заинтересован. Так что, пожалуйста, продолжайте свои парламентские приготовления. Держите эту цель всегда в поле зрения и преследуйте ее с вниманием.

Я принимаю как должное, что ваше недавнее пребывание в Германии сделало вас таким же совершенным и правильным в немецком, каким вы были раньше во французском, по крайней мере, стоит того, чтобы быть таким; потому что стоит того, чтобы каждый человек в совершенстве владел любым языком, на котором ему когда-либо может понадобиться говорить. Человек не является самим собой на языке, которым не владеет в совершенстве; его мысли деградируют, когда выражены неэлегантным или несовершенным образом; он скован и ограничен и, следовательно, никогда не может проявить себя с лучшей стороны. Изучайте и анализируйте те мысли, которые поражают вас больше всего, будь то в разговоре или в книгах; и вы обнаружите, что они обязаны по крайней мере половиной своего достоинства обороту и выражению их. Нет ничего правдивее той старой поговорки: «Nihil dictum quod non prius dictum» (Ничто не сказано, что не было сказано прежде). Только манера говорить или писать делает это новым. Убедите себя, что манера — это почти все во всем; и изучайте ее соответствующим образом.

Мне только что сообщили, и я верю, что это правда, что мистер Фокс — [Генри Фокс, ставший лордом Холландом, бароном Фоксли, в 1763 году] — должен сменить мистера Пелэма на посту первого комиссара казначейства и канцлера казначейства; а ваш друг, мистер Йорк из Гааги, сменит мистера Фокса на посту военного министра. Я не огорчен этим повышением мистера Фокса, так как всегда был с ним в вежливых отношениях и находил его готовым оказать мне небольшие услуги. Он откровенен и джентльменски ведет себя: и, до некоторой степени, я действительно верю, что он будет вашим другом из-за меня; если вы сможете впоследствии сделать его своим, ради себя самого, «tant mieux» (тем лучше). Мне больше нечего сказать, кроме как прощайте.

ПИСЬМО CXCIX

LONDON, March 15, 1754

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Мы здесь в разгаре второй зимы; холод сильнее, а снег глубже, чем были в первую. Полагаю, ваша погода в Германии не намного мягче, и поэтому я надеюсь, что вы тихо и тепло устроились в каком-нибудь хорошем городе и не будете рисковать вторым погребением в снегу после вашего недавнего счастливого воскрешения из него. Ваши письма, я полагаю, не смогли пробиться сквозь лед; ибо я не получал от вас ни одного с 12 февраля из Регенсбурга. Я тем более обеспокоен этим состоянием неведения, потому что боюсь, что у вас могли возникнуть какие-то последующие неудобства от вашего опрокидывания, о которых вы могли не подозревать поначалу.

Занавес политического театра был частично приподнят позавчера и представил сцену, которую публика в целом не ожидала; герцог Ньюкасл был объявлен первым лордом-комиссаром казначейства, мистер Фокс — государственным секретарем на его месте, а мистер Генри Легг — канцлером казначейства. Должности казначея флота и военного министра, предположительно вакантные из-за повышения мистера Фокса и мистера Легга, должны были оставаться «in petto» (в тайне) до роспуска этого парламента, который, вероятно, будет на следующей неделе, чтобы избежать расходов и хлопот ненужных перевыборов; но общее мнение было таково, что полковник Йорк из Гааги должен сменить мистера Фокса, а Джордж Гренвиль — мистера Легга. Эта схема, если бы она осуществилась, как я полагаю, вы понимаете, была скорее временной мерой для обеспечения выборов нового парламента и формирования его при первой же встрече в соответствии с интересами и склонностями герцога Ньюкасла и канцлера, чем планом управления, задуманным или желаемым как постоянный. Эта схема была нарушена вчера: мистер Фокс, который угрюмо принял печати днем ранее, еще более угрюмо отказался от них вчера. Его целью было стать первым комиссаром казначейства и канцлером казначейства и, следовательно, иметь долю в выборах нового парламента и гораздо большую — в управлении им после избрания. Это необходимое следствие его взглядов сорвало их; и герцог Ньюкасл и канцлер предпочли «выпихнуть его наверх» на пост государственного секретаря, чем доверить ему выборы или управление новым парламентом. В этом, учитывая их соответствующие ситуации, они, безусловно, поступили мудро; но сделал ли так мистер Фокс, отказавшись от печатей, — вопрос, который я не могу решить. Если он, как я полагаю, движим местью, и я верю, что он не был бы слишком щепетилен в средствах ее удовлетворения, я бы подумал, что он мог бы сделать это лучше в качестве государственного секретаря, с постоянным доступом в кабинет, чем в качестве частного лица во главе оппозиции. Но я вижу все эти вещи с такого большого расстояния, что не могу судить о них здраво. Истинные пружины и мотивы политических мер ограничены очень узким кругом и известны очень немногим; хорошие причины, которые приводятся, редко являются истинными. Публика обычно судит, или, скорее, угадывает неправильно, и я теперь один из этой публики. Поэтому я рекомендую вам разумный пирронизм во всех государственных делах, пока вы сами не станете одним из их колес и, следовательно, не познакомитесь с общим движением, по крайней мере, других; ибо что касается всех мелких и тайных пружин, которые в большей или меньшей степени способствуют работе всей машины, никто из живущих никогда не знает их всех, даже тот, кто имеет главное руководство ею. Как и в человеческом теле, есть бесчисленные маленькие сосуды и железы, которые имеют немалое значение и все же ускользают от знаний самого искусного анатома; он будет знать больше, конечно, чем те, кто видит только внешность наших тел, но он никогда не узнает всего. Эта суета и эти перемены при дворе, далеко не нарушив спокойствия и безопасности ваших выборов, если возможно, скорее подтвердили их; ибо герцог Ньюкасл (я должен отдать ему должное) самым любезным образом написал письмо мистеру Элиоту, чтобы рекомендовать ему проявить величайшую заботу о ваших выборах.

Хотя план управления таким образом не улажен, мой план на мои путешествия этим летом окончательно определен; и теперь я сообщаю его вам, чтобы вы могли составить свой на его основе. Я собираюсь быть в Спа 10-го или 12-го мая и оставаться там до 10-го июля. Поскольку во время моего пребывания там не будет ни души, было бы неприятно и невыгодно вам сидеть взаперти тет-а-тет со мной все это время; поэтому я думаю, что лучше всего вам не приезжать ко мне туда до последней недели июня. Тем временем, я полагаю, что к середине апреля вы решите, что с вас хватит Мангейма, Мюнхена или Регенсбурга и этого округа. Куда бы вы предпочли поехать тогда? Ибо я оставляю вам абсолютный выбор. Хотите поехать в Дрезден на месяц или шесть недель? Это довольно далеко от вашего пути, и я не уверен, что сэр Чарльз будет там к тому времени. Или вы предпочли бы заехать в Бонн и провести время до нашей встречи в Гааге? Из Мангейма вы можете получить множество хороших рекомендательных писем ко двору Бонна; который, и его курфюрст, в том или ином свете, стоят того, чтобы вы их увидели.

Оттуда ваше путешествие в Гаагу будет лишь коротким; и вы прибудете туда в то время года, когда Гаага, на мой взгляд, является самой приятной, улыбающейся сценой в Европе; а из Гааги у вас будет всего три очень легких дня пути до меня в Спа. Делайте как хотите; ибо, как я уже говорил вам, «Ella e assolutamente padrone» (вы абсолютно свободны). Но чтобы вы не ответили, что желаете, чтобы я решил за вас, я в конечном итоге выскажу свое мнение. Я скорее склоняюсь к последнему плану; я имею в виду, чтобы вы приехали в Бонн, посидели там, как вам нравится, а затем провели остаток своего времени, то есть май и июнь, в Гааге. Наши связи и сделки с Республикой Соединенных провинций таковы, что вы не можете быть слишком хорошо знакомы с этой конституцией и с этими людьми. Вы завели там хорошие знакомства, и вас «fetoie» (водили) по иностранным министрам; так что вы будете там «en pais connu» (в знакомой стране). Более того, вы не видели статхаудера, «Gouvernante» (правительницу), ни двора там, которые «a bon compte» (недорого/легко) стоит увидеть. В целом, значит, вы не можете, на мой взгляд, провести май и июнь более приятно или более полезно, чем в Гааге. Но, однако, если у вас есть какой-то другой план, который вам больше нравится, следуйте ему: только дайте мне знать, что вы намерены делать, и я с радостью соглашусь на это.

Парламент будет распущен примерно через десять дней, и указы о выборах нового будут изданы сразу после этого; так что к концу следующего месяца вы можете рассчитывать на то, что станете «Membre de la chambre basse» (членом нижней палаты); титул, который звучит высоко в чужих странах, и, возможно, выше, чем он того заслуживает. Надеюсь, вы добавите к нему лучший титул в своем собственном, я имею в виду титул хорошего оратора в парламенте: у вас, я уверен, есть все материалы, необходимые для этого, если вы только соберете их вместе и украсите. Я выступил в парламенте в первый же месяц своего пребывания в нем, и за месяц до того, как мне исполнился 21 год; и со дня моего избрания до дня, когда я выступил, я уверен, что не думал и не мечтал ни о чем, кроме выступления. В первый раз, по правде говоря, я выступил очень посредственно по содержанию; но это прошло сносно, благодаря духу, с которым я это произнес, и словам, в которые я это облек. Я совершенствовался постепенно, пока, наконец, это не стало получаться сносно. Палата, надо признать, всегда чрезвычайно снисходительна к двум или трем первым попыткам молодого оратора; и если они находят хоть какую-то степень здравого смысла в том, что он говорит, они делают большие скидки на его неопытность и на беспокойство, в котором, как они предполагают, он находится. Я испытал это снисхождение; ибо если бы я не был молодым членом, меня бы, конечно, как я признаю, я заслуживал, отчитала Палата за некоторые сильные и нескромные вещи, которые я сказал. Прощайте! Действительно, самое время.

ПИСЬМО CC

LONDON, March 26, 1754

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Вчера я получил ваше письмо от 15-го из Мангейма, где, как я вижу, вас приняли в обычном любезном стиле; который, надеюсь, вы возвращаете в ИЗЯЩНОМ стиле. Поскольку это время великой преданности и торжественности во всех католических странах, пожалуйста, узнайте о всех их глупых и помпезных церковных церемониях и постоянно посещайте их; их следует знать. Я очень рад, что вы написали письмо лорду ———, что в любом другом случае, который только можно предположить, было, я уверен, как достойным, так и благоразумным шагом. Вам будет очень трудно, когда мы встретимся, убедить меня, что у вас могли быть веские причины не делать этого; ибо я, ради аргумента, предположу то, во что не могу поверить в действительности, что он сказал и сделал худшее, что мог, о вас и с вами; Что тогда? Как вы поможете себе? Вы в ситуации, чтобы навредить ему? Конечно, нет; но он, безусловно, в ситуации, чтобы навредить вам. Вы бы показали угрюмое, надутое, бессильное негодование? Надеюсь, нет; оставьте этот глупый, бесполезный вид негодования женщинам и мужчинам, подобным им, которые всегда руководствуются настроением, а не разумом и благоразумием. Это капризное, надутое поведение слишком юношеское и подразумевает слишком мало знаний о мире для того, кто видел его так много, как вы. Пусть это будет одним неизменным правилом вашего поведения — никогда не показывать ни малейшего признака негодования, которое вы не можете до определенной степени удовлетворить; но всегда улыбаться там, где не можете ударить. Невозможно было бы жить при дворах, да и вообще в мире, если бы нельзя было скрывать и даже притворяться по поводу справедливых причин негодования, с которыми сталкиваешься каждый день в активной и деловой жизни. Тот, кто не может овладеть своим настроением настолько, чтобы «pour faire bonne mine a mauvais jeu» (делать хорошую мину при плохой игре), должен оставить мир и удалиться в какой-нибудь скит в безлюдной пустыне. Показывая бесполезное и угрюмое негодование, вы санкционируете негодование тех, кто может навредить вам и кому вы не можете навредить; и даете им тот самый предлог, которого, возможно, они желали, чтобы порвать с вами и навредить вам; тогда как противоположное поведение поставило бы их под ограничения приличия, по крайней мере; и либо сковало бы, либо разоблачило бы их злобу. Кроме того, придирчивость, угрюмость и надутость чрезвычайно нелиберальны и вульгарны. «Un honnete homme ne les connoit point» (Порядочный человек их не знает).

Я чрезвычайно рад слышать, что скоро в Мангейме будет Вольтер: сразу по его прибытии, пожалуйста, передайте ему тысячу комплиментов от меня. Я восхищаюсь им чрезвычайно; и, будь то эпический, драматический или лирический поэт, или прозаик, я думаю, что справедливо применяю к нему «Nil molitur inepte» (Ничего не делает нелепо). Я жажду прочитать его собственное исправленное издание «Les Annales de l'Empire» (Анналы Империи), из которых «Abrege Chronologique de l'Histoire Universelle» (Краткий хронологический обзор всемирной истории), который я читал, является, я полагаю, украденной и несовершенной частью; однако, несовершенный, как он есть, он объяснил мне тот хаос истории семисот лет яснее, чем любая другая книга до этого. Вы очень правильно судите, что я люблю «le style net et fleuri» (чистый и цветистый стиль). Я люблю, и так делает каждый, у кого есть способности и вкус. Он должен, признаюсь, быть более или менее «fleuri» (цветистым), в зависимости от предмета; но в то же время я утверждаю, что нет предмета, который нельзя было бы правильно, и который не следовало бы украсить определенной элегантностью и красотой стиля. Что может быть более украшенным, чем философские труды Цицерона? Что более, чем Платона? Только их красноречие сохранило и донесло их до нас через столько веков; ибо философия их жалка, а рассуждения — несчастны. Но красноречие всегда будет нравиться, и всегда нравилось. Изучайте его поэтому; сделайте его объектом своих мыслей и внимания. Приучайте себя излагать элегантно; это хороший шаг к тому, чтобы хорошо говорить в парламенте. Возьмите какой-нибудь политический предмет, поверните его в своих мыслях, рассмотрите, что можно сказать как за, так и против него, затем изложите эти аргументы в письменном виде на самом правильном и элегантном английском, какой только сможете. Например, постоянная армия, законопроект о должностях и т. д.; что касается первого, рассмотрите, с одной стороны, опасности, возникающие для свободной страны от большой постоянной военной силы; с другой стороны, рассмотрите необходимость силы, чтобы отразить силу. Исследуйте, не может ли постоянная армия, хотя сама по себе и является злом, из-за обстоятельств стать необходимым злом и предотвратить большие опасности. Что касается последнего, рассмотрите, насколько должности могут склонять и искажать поведение людей от служения своей стране к неоправданной уступчивости двору; и, с другой стороны, рассмотрите, можно ли предположить, что они имеют такой эффект на поведение людей чести и собственности, которые более солидно заинтересованы в постоянном благе своей страны, чем они могут быть в неопределенной и ненадежной службе. Ищите и отвечайте в своем уме на все аргументы, которые можно привести с той или другой стороны, и записывайте их в элегантном стиле. Это подготовит вас к дебатам и придаст вам привычное красноречие; ибо я не дал бы и фартинга за просто праздничное красноречие, демонстрируемое раз или два в сессию в заготовленной декламации, но я хочу повседневного, готового и привычного красноречия, чтобы украсить экспромты и дебаты; чтобы сделать дела не только ясными, но и приятными, и чтобы понравиться даже тем, кого вы не можете проинформировать и кто не желает быть информированным. Все это вы можете приобрести и сделать привычным для себя с такими же небольшими усилиями, каких стоило вам танцевать менуэт так хорошо, как вы это делаете. Теперь вы танцуете его механически и хорошо, не думая об этом.

Я удивлен, что вы нашли в Мангейме только одно письмо для меня, ибо вы должны были найти четыре или пять; столько же лежит для вас у вашего банкира в Берлине, которые, я желаю, чтобы у вас были, потому что я всегда старался вложить в них что-то, что, надеюсь, может быть вам полезно.

Когда мы встретимся в Спа в июле следующего года, у нас должно быть много серьезных разговоров; в которых я вылью весь свой опыт мира, и которому, надеюсь, вы будете доверять больше, чем своим собственным юношеским представлениям о людях и вещах. Со временем вы обнаружите, что большинство из них были ошибочными; и если вы будете следовать им долго, вы поймете свою ошибку слишком поздно; но если вы позволите вести себя проводнику, который, вы уверены, не намерен сбить вас с пути, вы объедините две вещи, редко объединяемые в одном человеке: живость и дух юности с осторожностью и опытом старости.

В прошлую субботу сэр Томас Робинсон, который был королевским министром в Вене, был объявлен государственным секретарем южного департамента, а лорд Холдернесс взял северный. Сэр Томас принял это неохотно и, как я слышу, с обещанием, что он не будет держать его долго. И его здоровье, и дух плохи, два очень дисквалифицирующих обстоятельства для этой работы; ваши, я надеюсь, позволят вам когда-нибудь справиться с ней. Во всяком случае, стремитесь к ней, и если вы потерпите неудачу или падете, пусть о вас хотя бы скажут: «Magnis tamen excidit ausis» (Все же он пал в великих начинаниях). Прощайте.

ПИСЬМО CCI

LONDON, April 5, 1754

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Вчера я получил ваше письмо от 20 марта из Мангейма с вложением для мистера Элиота; это было очень правильное письмо, и я переслал его ему через мистера Харта, который отправляется в Корнуолл завтра утром.

Я очень рад, что вы приучаете себя к переводам; и мне все равно, чего именно, при условии, что вы изучаете правильность и элегантность своего стиля. «Жизнь Сикста V» — лучшая книга из бесчисленных книг, написанных Грегорио Лети, которого итальянцы очень справедливо называют «Leti caca libro» (Лети какает книгами). Но я бы предпочел, чтобы вы выбрали для своих переводов какие-нибудь ораторские произведения, будь то древние или современные, латинские или французские, что придало бы вам более ораторский ход мыслей и оборот выражения. В своем письме ко мне вы используете два слова, которые, хотя и являются правильным и корректным английским, однако из-за долгого неиспользования стали неэлегантными и кажутся теперь жесткими, формальными и в некоторой степени библейскими; первое — это слово NAMELY (а именно), которое вы вводите так: ВЫ СООБЩАЕТЕ МНЕ ОЧЕНЬ ПРИЯТНУЮ НОВОСТЬ, а именно, ЧТО МОИ ВЫБОРЫ ОБЕСПЕЧЕНЫ. Вместо NAMELY я бы всегда использовал WHICH IS (что есть) или THAT IS (то есть), что мои выборы обеспечены. Другое слово — MINE OWN INCLINATIONS (мои собственные склонности): это, безусловно, правильно перед последующим словом, которое начинается с гласной; но это слишком правильно и теперь вышло из употребления как слишком формальное, несмотря на паузу, вызванную MY OWN. У каждого языка есть свои особенности; они установлены обычаем, и правильно они или нет, им нужно следовать. Я мог бы привести много очень абсурдных примеров на разных языках; но они настолько санкционированы «jus et norma loquendi» (правом и нормой речи), что им приходится подчиняться. NAMELY и TO WIT (а именно) — очень хорошие слова сами по себе и способствуют ясности больше, чем относительные местоимения, которые мы теперь подставляем на их место; но, однако, их нельзя использовать, кроме как в проповеди или каких-то очень серьезных и формальных сочинениях. С языком так же, как и с манерами: они оба установлены обычаем светских людей; им нужно подражать, им нужно следовать. Сингулярность (странность) простительна только в старости и уединении; я теперь могу быть таким странным, как хочу, а вы — нет. Когда мы встретимся, мы обсудим эти и многие другие пункты, при условии, что вы уделите мне внимание и доверие; без обоих этих условий бесполезно давать советы как вам, так и кому-либо другому.

Я хочу знать ваше решение, где вы намерены (если я могу использовать это выражение) «WHILE away» (коротать) свое время до последней недели июня, когда мы должны встретиться в Спа; я по-прежнему скорее придерживаюсь мнения, которое упоминал вам ранее, в пользу Гааги; но, однако, у меня нет ни малейшего возражения против Дрездена или любого другого места, которое вам может понравиться больше. Если вы предпочитаете голландскую схему, вы можете заехать по пути в Трир и Кобленц, а также в Дюссельдорф: все эти места, я думаю, вы еще не видели. В Мангейме вы, безусловно, можете получить хорошие рекомендательные письма ко дворам двух курфюрстов Трира и Кельна, с которыми вы еще не знакомы; и я хотел бы, чтобы вы знали их всех; ибо, как я часто говорил вам, «olim haec meminisse juvabit» (когда-нибудь приятно будет вспомнить и это). Есть польза в том, чтобы видеть то, что видели другие люди, и есть оправданная гордость в том, чтобы видеть то, чего не видели другие. В первом случае вы равны другим; во втором — превосходите их. Поскольку ваше пребывание за границей теперь будет не очень долгим, пожалуйста, пока оно длится, смотрите все и всех, кого можете, и смотрите их хорошо, с заботой и вниманием. Невозможно представить, какое преимущество дает кому-либо то, что он видел больше вещей, людей и стран, чем другие люди в целом; это дает им кредит, на них ссылаются, и они становятся объектами внимания компании. Они не выпадают из любой части светской беседы; они знакомы со всеми местами, обычаями, дворами и семьями, которые, вероятно, будут упомянуты; они, как справедливо отмечает господин де Мопертюи, «de tous les pays, comme les savans, sont de tous les tems» (из всех стран, как ученые — из всех времен). У вас, к счастью, есть оба этих преимущества: единственный оставшийся момент — «de savoir les faire valoir» (уметь их выгодно представить), ибо без этого можно так же хорошо их не иметь. Помните ту очень верную максиму Лабрюйера: «Qu'on ne vaut dans ce monde que ce qu'on veut valoir» (В этом мире мы стоим лишь столько, сколько хотим стоить). Знание мира научит вас, до какой степени вы должны показывать «que vous valez» (что вы стоите). Ни в коем случае нельзя, с одной стороны, быть безразличным к этому; как, с другой стороны, нельзя выставлять это напоказ с аффектацией и в высокомерной манере, но, из двух, лучше показать слишком много, чем слишком мало. Прощайте.

ПИСЬМО CCII

BATH, November 27, 1754

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Я от всей души поздравляю вас с потерей вашей политической девственности, о чем я получил от других очень хороший отчет. Я слышу, что вы были остановлены на некоторое время в своем карьере; но перевели дыхание и закончили ее очень хорошо. Я не удивлен и, по правде говоря, не обеспокоен вашим происшествием; ибо я помню ужасное чувство этой ситуации у самого себя; и поскольку это должно требовать необычайной доли наглости, чтобы быть невозмутимым в таком случае, я не уверен, что я не скорее рад, что вы остановились. Поэтому вы должны теперь думать о том, чтобы закалять себя постепенно, приучая себя незаметно к звуку собственного голоса и к акту (каким бы пустяковым он ни казался) вставания и садения. Ничто так не будет способствовать этому, как работа в комитетах по выборам по вечерам и по частным законопроектам по утрам. Там, задавая короткие вопросы, предлагая вызвать свидетелей и все такого рода мелочи, вы скоро приспособитесь к тому, чтобы начать действовать самостоятельно. Мне сказали, что вы очень огорчены своим происшествием, но без причины; пожалуйста, пусть это будет скорее шпорой, чем уздой для вас. Упорствуйте, и, поверьте, в конце концов все получится. Когда я говорю «упорствуйте», я не имею в виду, что вы должны говорить каждый день или в каждых дебатах. Более того, я бы не советовал вам снова говорить по общественным вопросам некоторое время, возможно, месяц или два; но я имею в виду, никогда не упускайте из виду эту великую цель; преследуйте ее с осмотрительностью, но преследуйте ее всегда. «Pelotez en attendant partie» (Играйте в мяч в ожидании партии). Вы знаете, я всегда говорил вам, что публичное выступление — это лишь навык, в котором те, кто больше всего упражняется, преуспеют лучше всего. Два старых члена, очень хорошие судьи, прислали мне комплименты по этому случаю; и заверили меня, что они ясно видят, что все получится; хотя они заметили из-за того естественного замешательства, в котором вы были, что вы не сказали всего, а возможно, и того, что намеревались. В целом, вы начали очень хорошо и имеете достаточное поощрение, чтобы продолжать. Поэтому усердно посещайте и внимательно наблюдайте за всем, что происходит в Палате; ибо только знания и опыт могут сделать оратора. Но если вам все еще нужно утешение, миссис ———, надеюсь, предоставит его вам; ибо, на мой взгляд, она может, если захочет, быть очень утешительной; и с женщинами, как и с выступлениями в парламенте, настойчивость, безусловно, победит рано или поздно.

То немногое, во что я здесь играл, я выиграл; но это очень далеко от той значительной суммы, о которой вы слышали. Я играю каждый вечер, с семи до десяти, в вист по кроне, просто чтобы спасти свои глаза от чтения или письма в течение трех часов при свечах. Я собираюсь быть в городе на следующей неделе и надеюсь привезти с собой гораздо больше здоровья, чем привез сюда. Спокойной ночи.

[Мистер Стенхоп, вернувшись в Англию и видя своего отца почти каждый день, является причиной перерыва в два года в их переписке.]

ЗАКЛАДКИ РЕДАКТОРА ЭЛЕКТРОННОЙ КНИГИ:

В зависимости от того, к чему их подталкивает интерес; Знакомый с книгами и абсолютный незнакомец с людьми; Аффектация сингулярности или превосходства; У всех есть чувства, которые нужно удовлетворить; Болингброк; Дела ни в коем случае не запрещают удовольствий; Крикуны торжествуют; Делать что-либо, что заслуживает быть написанным; Уши, чтобы слышать, но недостаточно ума, чтобы судить; ПРЕЖДЕ ЧЕМ ХИХИКАЮЩАЯ ЮНОСТЬ СТОЛКНЕТ ВАС СО СЦЕНЫ; Фридрих; Хорошие манеры — это установленная среда общественной жизни; Хорошие причины, которые приводятся, редко являются истинными; Праздничное красноречие; Я знаю себя (скажу вам, это не частое знание); Праздность; НЕТЕРПИМОСТЬ в религиозных и негостеприимство в гражданских делах; Выпихнуть наверх; Король Людовик XIV; Считать праздность своего рода САМОУБИЙСТВОМ; Манера — это почти все во всем; Многие очень хотят, и очень немногие способны; Настойчивость имеет удивительные эффекты; Капризное, надутое поведение слишком юношеское; Разум, который всегда должен направлять человечество, редко делает это; Делать евреев способными к натурализации; Ларошфуко; Сингулярность простительна только в старости; Улыбаться там, где не можете ударить; Чтобы управлять человечеством, нельзя переоценивать их; Слишком похожая и слишком точная картина человеческой природы; Тщеславие, интерес и абсурд всегда проявляются; Теплые и юные благодарности, а не старые и холодные; Писать что-либо, что может заслужить быть прочитанным; Молодые люди склонны считать себя достаточно мудрыми; Молодые люди очень склонны переоценивать как людей, так и вещи