«Письма Жана Кальвина, том II»

Жан Кальвин.

[Лат. ориг. автогр. — Архивы Цюриха. Gallic. Scripta, стр. 11.]

CCXLIII. — Мадам де ла Рош-Позе.

Он увещевает ее и ее спутниц жить в соответствии с законом Божиим.

10 июня 1549 г.

Мадам и возлюбленная сестра, — Поскольку мы должны радоваться, когда царство Сына Божия, нашего Спасителя, умножается, а доброе семя Его учения повсюду распространяется, я был очень обрадован, узнав из Вашего письма, что Его благодать и щедрость достигли Вас, чтобы привлечь Вас к познанию Его истины, в которой заключается наше спасение и всякое благословение. Действительно, это своего рода чудо, когда Ему угодно заставить Свой славный свет сиять на месте столь глубокой тьмы; и это я говорю для того, чтобы Вы и Ваши соратницы могли быть более побуждены ценить неоценимое благо, которое Он даровал Вам. Ибо если ложь сатаны, которой он ослепил и околдовал несчастный мир, царит повсюду в настоящее время, то главное свое местопребывание она имеет в тех несчастных темницах, которые он воздвиг, чтобы держать души в двойном плену. Признайте же, что наш благой Господь протянул Вам руку даже из глубин бездны, и что, делая это, Он выразил бесконечное сострадание к Вам. Посему Ваш долг, как сказал нам св. Петр, — посвятить себя прославлению Его святого имени. Ибо, призывая нас к Себе, Он отделяет нас для того, чтобы вся наша жизнь была к Его чести, что не может быть без нашего удаления от скверн этого мира. И действительно, должно быть различие между теми, кто просвещен Христом Иисусом, и бедными ослепленными, которые не знают, куда идут. Поэтому остерегайтесь, чтобы знание, которое Он даровал Вам, не осталось неиспользованным, чтобы Вас не упрекнули в великий день за то, что Вы сделали тщетной Его благодать. Но поскольку я уверен, что Вы делаете это, насколько это в Ваших силах, я не буду останавливаться более подробно на этой теме. Совершенно верно, что нас нельзя слишком настойчиво увещевать именно по этому пункту. Кроме того, я верю, что Вы примете это увещевание, как должно, не считая его излишним, поскольку оно может быть полезным для Вас против многих нападок, которые сатана не перестает совершать на всех детей Божиих. Теперь, хотя он имеет много путей в этом мире для соблазнения нас с прямого пути, мы со своей стороны настолько жалко слабы, что немедленно бываем побеждены. Посему нам очень нужно вооружиться полностью со всех сторон. Более того, осознавая нашу немощь, которая заставляет нас так часто терпеть неудачу, мы должны дополнять увещевания, которые делаются нам во имя Божие, молитвой и молением, чтобы благоугодно было нашему небесному Отцу укрепить нас Своей силой и восполнить все, чего недостает. Как бы то ни было, никогда не будем искать оправданий, чтобы льстить себе в своих пороках, как делает большинство, но будем полностью убеждены, что честь Божия заслуживает того, чтобы быть предпочтенной всему остальному, да, поистине, самой жизни. И не будем считать странным, если ради Его имени нас будут гнать из одного места в другое, и что мы должны оставить место нашего рождения, чтобы переселиться в какое-то неизвестное место, ибо мы должны быть готовы уйти из этого мира, когда бы Он ни призвал нас. Я очень хорошо понимаю, что в таком рабстве, в каком Вы сейчас находитесь, Вы не можете служить Богу чисто без того, чтобы ярость и жестокость нечестивых не восстали немедленно против Вас, и без того, чтобы огонь, возможно, не был зажжен. Раз дело обстоит так, даже если бы Вам пришлось обойти море и сушу, никогда не уставайте искать свободу, чтобы полностью сообразовываться с волей Вашего доброго небесного Отца. Как бы то ни было, Вы должны помнить, что куда бы мы ни пошли, крест Иисуса Христа последует за нами, даже в то место, где Вы можете наслаждаться своим покоем и удобствами. Примите в расчет, что даже в той стране, где у Вас есть свобода как почитать Бога, так и утверждаться в Его слове, Вам придется претерпеть много неприятностей. Ибо это именно тот путь, которым Бог хочет испытать нашу веру и узнать, отреклись ли мы от себя, ища Его. Правильно, чтобы Вы были извещены об этом заранее, чтобы это не было для Вас новостью, когда придет опыт этого, хотя я не сомневаюсь, что Вы и Ваши соратницы уже готовы к этому. Но главное — молиться Богу, чтобы Он вел Вас, как направляя, так и поддерживая Своей сильной рукой, чтобы, как Он начал в Вас доброе дело, Он продолжал его до тех пор, пока не приведет Вас к тому совершенству, к которому мы должны стремиться, пока не выйдем из этого мира. И чтобы утвердить Вас в этом отношении, вспоминайте постоянно, какое несчастье — быть в постоянном беспокойстве и тревоге совести. В этом состоянии ума Вы естественно будете питать отвращение к жалкому состоянию, в котором Вы находитесь, и считать лишь сором все те наслаждения и все те удобства, которые Вы должны покупать столь печальной ценой, как ежедневное оскорбление Бога. Когда Вы поймете, что наша жизнь проклята и, конечно, хуже любой смерти, если наше состояние не одобрено Богом, никакие узы земных удобств не будут столь крепки, чтобы Вы не разорвали их легко, чтобы полностью избежать такого образа жизни, который Бог осуждает, особенно жить в месте, где Вы не только можете быть свободны следовать святому и христианскому призванию, но где Вы также будете иметь средства упражняться ежедневно в здравом учении, которым нам так ясно заповедано пользоваться. Такое воздаяние может вполне заглушить всякое сожаление о котлах с мясом и удовольствиях Египта и побудить нас скорее следовать за Богом в пустыне, чем одурачивать себя в практике тех похотей, которых желает и жаждет наша плоть.

Между тем, мадам и добрая сестра, любовно вверяя себя Вашему доброму расположению и расположению Ваших спутниц, я молю нашего благого Господа все более и более умножать Свои духовные благословения на Вас, хранить Вас полностью в Своем послушании и держать Вас под Своей защитой и обороной против всех засад сатаны и тех, кто принадлежит ему.

Ваш смиренный слуга и брат,

Шарль Д'Эспевиль.

[Фр. копия, Библиотека Женевы. Том 107.]

CCXLIV. — Буцеру.

Ободрения и утешения — желание заключения мира между Францией и Англией — крайности ультралютеранской партии в Швейцарии и Германии — соглашение между Церквями Женевы и Цюриха.

Июнь 1549 г.

Хотя Ваше письмо было смешано с радостью и печалью, все же оно было чрезвычайно приятно мне. Хотел бы я быть в состоянии хоть в какой-то мере облегчить страдания Вашего сердца и те заботы, которыми, как я вижу, Вы терзаемы! Мы все умоляем Вас, снова и снова, не продолжать терзать себя без всякой цели. Однако ни само по себе это не подобает, ни это не согласуется с Вашим благочестием, ни мы не желали бы видеть, чтобы посреди столь различных и многообразных причин для скорби Вы были радостны и веселы. Вам следует, однако, сделать своим стремлением служить Господу и Церкви, насколько у Вас есть возможность. Вы действительно пробежали долгую дистанцию, но Вы не знаете, сколько еще может быть впереди. Может быть, я, который только начал дистанцию, в настоящее время ближе к цели. Но направление и окончание Вашего пути одинаково в руке Господа. Я ежедневный свидетель многих смертей, чтобы я мог быть сделан как можно более деятельным посреди опасностей, которые угрожают нам с многих сторон. Подобно тому как войны занимают Вас там, где Вы находитесь, так мы здесь предаемся вялым страхам. Я верю, однако, что внутренние смуты уже успокоились; и есть слух о прекращении военных действий между вами и французами. Хотел бы я, чтобы план прочного мира мог быть согласован: ибо мы видим, что тот наставник гладиаторов, который втягивает эти два королевства в конфликт, тем временем смеется в своем спокойствии и готов воспользоваться любым поворотом судьбы, чтобы напасть на победителя со свежими силами и собрать добычу побежденного без пота и крови, и таким образом торжествовать и унести добычу у обоих. Но когда я размышляю о нечестивых советах, которыми управляется Франция, я почти отчаиваюсь в этом деле. Действительно, они боятся его более чем достаточно; но, высокомерно презирая других, они не оберегают себя от его хитрости. И действительно, Господь этой слепотой справедливо мстит, как я полагаю, за их ужасную жестокость к Своим святым, которая ежедневно возрастает. Подобно тому как их нечестие набирает силу и постоянно становится хуже, так я молюсь, чтобы англичане с противоположным соревнованием вступили в борьбу за подлинную чистоту христианства, пока все в этой стране не будет, как видно, урегулировано согласно правилу, которое установил сам Христос. Как Вы желали, и как нынешнее положение вещей настоятельно требовало, я попытался ободрить Лорда-протектора; и Вашим долгом будет настаивать всеми средствами, если Вы получите слушание — а в этом я убежден, — чтобы те обряды, которые отдают суеверием, были полностью удалены. Я особенно поручаю это Вам, чтобы Вы тем самым могли освободить себя от обвинения, которое многие, как Вы знаете, ложно выдвигают против Вас; ибо они всегда считают Вас либо автором, либо одобрятелем полумер. Я знаю, что это подозрение слишком глубоко укоренилось в умах некоторых, чтобы его легко было выкорчевать, даже если Вы сделаете все возможное. И некоторые были доведены до того, что злобно клеветали на Вас без всякой ошибки. Это, соответственно, вредит Вам, в некоторой мере фатально, так как Вы с трудом можете избежать этого. Однако Вы должны быть на страже, чтобы не давать повода для подозрения невежественным: нечестивые жадно хватаются за любой предлог для оскорблений. Я чрезвычайно сожалею, что Н. досаждает Вам без причины. Хотел бы я, чтобы он научился человечности когда-нибудь! Я тем более готов простить его, что он кажется мне настолько движимым злобой, что движим слепым порывом. Вы не можете поверить, как горько он ранил нас временами; одинаково невинных, отсутствующих и дружественных. Когда Вире был почти побежден величайшей несправедливостью некоторых и вероломством других, он был так же яростно атакован этим человеком, как если бы он был самым позорным предателем Церкви. Он, безусловно, приучил бы себя к кротости, если бы знал, какой вред причиняется невоздержанностью его слишком пылкого рвения и чрезмерной суровости. Вы должны переносить с Вашим обычным терпением это и другие оскорбления, предлагаемые Вам. Жители Цюриха, конечно, не одобряли его дело. Я несколько расхожусь с Вами в этом вопросе; в том, что Вы думаете, что будет причинен вред противоположной стороне. Ибо, хотя Вы думаете, что они никогда не страдали бы от таких грубых галлюцинаций, чтобы воображать, будто Христос распространен повсюду, Вы не придерживаетесь того, что Бренций, среди прочих, написал, что когда Христос лежал в яслях, Он был, даже в отношении Своего тела, полон славы на небесах. И чтобы говорить более ясно, Вы знаете, что папистское учение более умеренно и трезво, чем учение Амсдорфа и тех, кто похож на него, которые бредили, как если бы они были жрицами Аполлона. Вы знаете, как жестоко мастер Филипп был измучен, потому что он соблюдал определенную степень умеренности. В своем безумии они даже влекли идолопоклонство за собой. Ибо что иное есть обожаемое таинство Лютера, как не идол, установленный в храме Божием? Я желал, однако, видеть все эти вещи похороненными. Действительно, я сделал все возможное среди наших соседей, чтобы удержать их от брани; все же, поскольку это доставляло им удовлетворение, я не колебался, при подавлении имен, осудить все ошибки, которым я был прямо противопоставлен. Вы, конечно, кажетесь мне входящим с излишней тонкостью в дискуссию о месте. Другие более серьезно оскорблены Вашей неясностью, которую, как они думают, Вы изучали хитроумно использовать. Я знаю, действительно, что в этом они неправы. Но я не вижу, почему Вы должны так сильно уклоняться от того, чему мы учим; что когда говорится, что Христос вознесся на небо, этим выражением утверждается разнообразие мест. Ибо здесь не оспаривается, есть ли место в небесной славе, но только, находится ли тело Христа в мире. Поскольку Писания дали ясное свидетельство по этому пункту, я без колебаний принимаю это как статью веры. И все же, как Вы узнаете из нашего документа, это было уступлено раздражительности некоторых, не без борьбы: ибо я составил слова иначе. Ничего не было включено в эту формулу, которую мы использовали, кроме того, что я воспринимал как щепетильность не уступить другим. Вы желаете благочестиво и мудро объяснить более ясно и полно действие Таинства и то, что Господь дарует через него. И действительно, не по моей вине они не были полнее по некоторым пунктам. Будем же переносить со вздохом то, что мы не можем исправить. Вы найдете здесь копию документа, который они прислали мне. Два параграфа, которые, как Вы боялись, они не допустят, были охотно приняты. Если бы остальные подражали спокойствию Буллингера, я получил бы все легче. Хорошо, однако, что мы согласились относительно истины и что мы едины в самом важном смысле. Было бы чрезвычайно уместно для Вас несколько изменить эти два тезиса, чтобы более ясно показать, что Вы помещаете Христа отдельно от нас, которые находятся в мире, через разнообразие места; во-вторых, чтобы Вы могли отбросить более очевидно все те ложные измышления, которыми умы людей были приведены к суеверию; и прежде всего, чтобы Вы могли оправдать славу Святого Духа и Христа, чтобы ничего не было приписано служителям или элементам. В начале наших обсуждений согласие казалось действительно безнадежным. Свет внезапно прорвался. Наши предки желали совещаться с другими Церквями. Мы согласились без труда. Разногласие Н. должно быть перенесено с невозмутимостью. Фарель, как Вы увидите, пишет Вам очень подробно. Вире не смеет, ибо Вы не можете поверить, как несправедливо с ним обращаются. Он приветствует Вас так почтительно, как может, и просит Вас извинить его. Все мои коллеги также приветствуют Вас почтительно. Здесь нет ничего нового, кроме того, что Цюрих и Берн отрезали все надежды на союз с Францией. Прощайте, весьма прославленный господин и отец в Господе, поистине достойный моего уважения.

Жан Кальвин.

[Лат. переписка Кальвина. Opera, том ix, стр. 49.]

CCXLV. — Леди Анне Сеймур.

Благодарность герцогине Сомерсет, матери Анны Сеймур — увещевание к постоянству в истинной вере.

17 июня 1549 г.

Поскольку Ваша мать, прославленная леди, недавно преподнесла мне кольцо в знак своего доброго расположения ко мне, чего я вовсе не заслуживал, было бы чрезвычайно неприлично с моей стороны не показать некоторого знака благодарности, выразив, по крайней мере, мое уважение к ней. Но не будучи в состоянии найти снова язык, на котором можно было бы исполнить этот род долга, ничто не кажется более подходящим, чем то, чтобы я призвал Вас на помощь, благородная леди, отличающаяся не менее своими достоинствами, чем своим происхождением. Ибо, поскольку Вы будете, из всех других, самым подходящим переговорщиком с Вашей матерью, Вы будете рады преподнести этот знак уважения ей в силу Вашей величайшей привязанности к ней; и, в частности, поскольку обращение не будет, если я не ошибаюсь, неприятным для нее. Ибо я узнал, что Вы поняли из ее слов, что она благосклонно расположена ко мне. Теперь, если мои молитвы имеют какой-либо вес у Вас, я особенно просил бы Вас не принимать во зло смиренное приветствие, предложенное со всей покорностью мною ей, чтобы она могла, по крайней мере, понять, что тот дар, которого я был удостоен, не был дарован тому, кто не умел быть благодарным. Более того, я осмелился использовать больше доверия с Вами, поскольку я узнал, что Вы не только образованы в свободных знаниях (вещь исключительная для молодого человека знатного происхождения в этом месте), но что Вы также так хорошо осведомлены в учениях Христа, что Вы даете охотный доступ Его служителям, среди числа которых, если я не ошибаюсь, Вы признаете мне место. Мне остается увещевать Вас продолжать Ваш столь счастливый путь, даже если, как я слышу, Вы достаточно охотны сами по себе; и я верю, что Господь, который дал Вам это расположение, также дарует Вам стойкость пребывать до конца. Однако Вы примете мое увещевание в хорошем смысле, поскольку побуждения никогда не бывают излишними, так как в мире так много препятствий и помех, и так много немощей в нашей плоти. Конечно, среди столь многих превосходных даров, которыми Бог наделил и украсил Вас, этот стоит, несомненно, первым — что Он протянул Свою руку к Вам в нежном детстве, чтобы привести Вас к Своему собственному Сыну, который есть автор вечного спасения и источник всякого блага. Вам подобает стремиться со всем большим усердием следовать с жаром на Его призыв. Особенно поскольку Он в то же время дал Вам ту поддержку, которой, как мы видим, не только дочери знатных людей, но даже сами знатные люди часто бывают лишены. Приветствуйте Вашего брата — мальчика героической натуры — и Ваших весьма благородных сестер. Да обогащает Вас Господь ежедневно Своим благословением, и да будет Он постоянным путеводителем всего Вашего жизненного пути.

Прощайте, превосходнейшая леди, достойная моего уважения. Истинно Ваш, чтобы повиноваться Вам,

Жан Кальвин.

[Лат. ориг. автогр. — Библиотека Женевы. Том 107, a.]

CCXLVI. — Фарелю.

Ответ Протектора Англии на письмо Кальвина.

9 июля 1549 г.

Английский посланник наконец вернулся. Он привез письмо от Регента, в котором тот выражает себя благодарным за мою службу. Его жена прислала мне подарок в виде кольца, не большой ценности, не стоящего более четырех крон. Члены его семьи заставили меня ожидать довольно щедрого подарка от него в скором времени, чего я ни желаю, ни жажду. Ибо то, что, как я слышу, дало более острый стимул ему, является достаточно достаточной наградой для меня. Прощайте, дорогой возлюбленный брат в Господе. Да сохранит Господь Иисус Вас и продолжит благословлять Вас в Ваших священных трудах. Я заключаю, что ссора с префектом улажена, из того, что Вы не пишете мне о ней. Почтительно приветствуйте Вашу семью и наших сослужителей. Мои коллеги посылают Вам свои приветы: Норманди также, и остальные Ваши друзья. — Ваш,

Жан Кальвин.

[Лат. ориг. автогр. — Библиотека Женевы. Том 106.]

CCXLVII. — Фарелю.

Заключение в тюрьму двух братьев М. де Фале — преследование в Нидерландах и во Франции.

Женева, 19 июля 1549 г.

Вы знаете о письме, которое мы получили от Буллингера. Я надеялся, что бернцы собираются прекратить переговоры. Во всяком случае, жители Цюриха видят теперь, с какой справедливой причиной мы в прошлом жаловались на наши разбитые головы. Халлер недавно признался мне, что он охотно написал бы, если бы Ширма не боялся. Я, конечно, извиняю то, что не вызывает такой ярости. Жители Цюриха могли бы получить свои желания от Сената, если бы они не лишили себя всякой свободы. Ибо они так часто повторяли эту старую песню — что они должны придерживаться вещей, как они были, что ничего больше не должно быть сделано, что что-то обманчивое всегда скрывалось под видом гармонии — что им теперь стыдно сказать слово на противоположной стороне. Ничего не остается для них теперь, кроме как подавить все, или следовать тому новому плану Вашему. Я был изумлен, что Вире не указал ни единым словом, каково было Ваше мнение о них обоих. Обязательно дайте мне знать при первой же возможности, какое устройство, Вы думаете, должно быть сделано. У меня нет ничего больше добавить, кроме того, что двое братьев М. де Фале находятся в тюрьме. После того как Император оказал им вежливый прием, он послал их к Гранвелю. Он принял их любезно также. При уходе от него они были связаны офицером и брошены поспешно в тюрьму. Они были затем переведены в Замок Вильворд, откуда никто не выводится, кроме как для наказания. Ужасное преследование пылает теперь над тем регионом; поможем же благочестивым братьям нашими молитвами. Француз так же безумен, как всегда. Он желал присутствовать при сожжении двух [мучеников] недавно. Да положит Господь Своей собственной силой предел его ужасной свирепости. Аминь.

Мы все приветствуем Вас. Приветствуйте также, в свою очередь, всех наших друзей, и особенно наших сослужителей. Я заключаю, что Вы были обмануты насчет Кристофера, потому что Вы предполагали, что он собирается приехать сюда. Почтительные приветы ему. — Ваш,

Жан Кальвин.

Де Фале принял это печальное известие с совершенно героическим мужеством.

[Лат. ориг. автогр. — Библиотека Женевы. Том 106.]

CCXLVIII. — Вире.

Переговоры в отношении публикации Согласия — Георг, граф Монбельярский.

[Женева, 20 июля 1549 г.]

Вы должны также добавить Ваше суждение к письму Буллингера. Причина, которую он ставит перед публикацией соглашения, имеет что-то или другое абсурдное в ней. Я боюсь снова, что та же чрезмерная щепетильность появится в этом деле. Я не пренебрегу ничем, однако, что Вы и Фарель считаете полезным попытаться.

Я написал в Париж относительно профессора иврита. Если один будет добыт, он едва ли может присутствовать в день Вашего собрания, так как я не установил столь короткое время, видя, что было бы напрасно для меня сделать это, так как два письма едва достигли того места.

Граф Георг Вюртембергский, брат герцога Ульриха, здесь. Мы обедали с ним вчера. У нас было много благочестивого разговора вместе. Он сказал так много в мою честь прежде, что Венделиус почти делал суету об этом. Плессиак даст Вам отчет о состоянии Франции. Лучше поговорить о наших делах, чем писать о них.

Прощайте, самый честный брат, вместе с Вашей женой и маленькой дочерью. Да будет Господь Иисус всегда наблюдать за вами всеми. Приветствуйте братьев от моего имени. Извините меня перед Ренье за то, что не написал ему. — Ваш,

Жан Кальвин.

[Лат. ориг. автогр. — Библиотека Женевы. Том 106.]

CCXLIX. — Пасторам Церкви Цюриха.

Настоятельная рекомендация принятия фиксированного формуляра при совершении Вечери Господней.

Женева, 1 августа 1549 г.

Хотя я имею повторяющийся случай действовать с вами относительно того же дела, все же я не думаю, что должен бояться показаться утомительным. Поскольку тот же предмет является делом общего интереса для нас, не может быть, чтобы вы не одобрили то, чем я занят, и, поскольку постоянная настойчивость добрых людей побуждает меня к этому, немного более усердно, чем подобает. Я много раз уже давал совет относительно малого дела, хотя многие были оскорблены, не без видимости причины, тем, что я, казалось, учил чему-то или другому, отличному от вас относительно таинств. Ваша Церковь, украшенная столь многими выдающимися дарами, заслуженно почитается теми людьми. Они выказывают некоторое [уважение] и нашей Церкви также, и, возможно, мне как личности. Поэтому они стремятся получить помощь от наших писаний в приходе к познанию доктрин священного долга, чтобы какой-либо род дискуссии не замедлил их прогресс. Я подумал, соответственно, что никакое средство не было лучше приспособлено для устранения этого оскорбления, чем если бы, чтобы показать наше единодушие, мы любезно вошли в рассмотрение его посредством дружеской конференции. Для этой цели я, как вы знаете, предпринял путешествие к вам. И наш почтенный соратник, Вильгельм Фарель — тот неутомимый воин Христа, и мой путеводитель и советник — не был неохотен присоединиться ко мне как компаньон, чтобы соединиться с нами в несении истинно и верно того свидетельства, какое мы можем с одной стороны и с другой. Но потому что, в нынешнем состоянии вопроса, я не несу всех вместе с собой, я сильно опечален, что те, чье спокойствие ума я хотел бы уважать, продолжают в обеспокоенном, или, во всяком случае, в неопределенном состоянии. И, как я сказал в начале, я думаю, что я не делаю ничего несвоевременного, когда я настаиваю на том, чтобы было сделано некоторое публичное свидетельство относительно тех пунктов, по которым мы согласны. Я действительно подумал, что это награда за мой труд — составить кратко и расположить те параграфы, по которым мы совещались, чтобы, если мой план будет одобрен вами, любой мог увидеть с одного взгляда, как бы, чем мы были заняты и что мы завершили. Я, конечно, верю, что вы будете моими свидетелями, что я сообщил верно все, что я выдвинул. Благочестивые читатели, несомненно, заметят, что мы — я имею в виду Фареля и себя — с равной заботой искали ясности, не смешанной ни с каким обманом, и лишенной всякого лукавства. Тем не менее, я хотел бы, чтобы им, в то же время, напомнили, что нет ничего, содержащегося здесь, что наши соработники также, будь они кто бы они ни были, служащие Христу под правлением Женевской Республики, или в округе Невшатель, не одобрили своей подписью.

Прощайте, превосходнейшие люди и братья, достойные моего сердечного уважения. Да продолжит Господь направлять вас Своим Духом в созидании Своей Церкви, и да благословит Он наши труды.

[Лат. копия. — Архивы Цюриха. Gest. vi. 105, стр. 411.]

CCL. — Буллингеру.

Пересмотр Формуляра — преследования во Франции.

Женева, 13 августа 1549 г.

Мне напомнили, когда было слишком поздно, об отъезде регистратора. Ибо мне не было удобно писать тогда — из-за Вечери, а именно — особенно так как я не был способен сделать это столь удовлетворительно, как можно было бы пожелать. Действительно, это почти обычная вещь со мной. Но письмо попало в мое владение сегодня, которое вы написали как раз перед тем, как мое было составлено. Я отложил написание вам частного письма, действительно, пока доверенный посланник не будет под рукой, чтобы передать его вам. И хотя я не пришел фактически под какое-либо обязательство, я не хотел упустить возможность, которая представилась. Вы установите, удовлетворит ли издание с этим новым предисловием бернцев. О вас и ваших соратниках я не сомневаюсь. Ибо, по моему мнению, я следовал вашим очертаниям и только распространил свои цвета поверх них. Но вы помните, что я недавно написал относительно ваших двух параграфов. Я убежден, что не будет никого среди вас, кто не желал бы, по своей воле, моих дополнений. И они имеют особое значение, чтобы некоторые не подумали, что мы были скорее хитроумно молчаливы, а другие справедливо желали того, что должно обязательно быть прямо заявлено. Третья коррекция не представит никакой трудности, кроме как в одном или двух словах. Я знаю, что все дело должно так рекомендовать себя вам и остальным братьям, что я полностью соглашусь с вашим решением. То, что вы решите, поэтому, я буду считать совершенно удовлетворительным. Я думаю, снова, что вы поймете, к чему я стремлюсь.

Едва ли осмелюсь сообщить вам что-либо новое из этих мест, ибо ежедневно ходит столько пустых слухов. По крайней мере, несомненно то, что многие опасности уже недалеко, если только Господь их не предотвратит. Все, чего я желаю, — это чтобы христиане могли жить в безопасности, подобно тому как они могут безопасно умереть. Француз настолько безумен, что, можно сказать, желает, подобно гигантам, сражаться против Бога. Тем временем стойкость мучеников удивительна. Для короля было в новинку, когда один из них добровольно обрек себя на жертву, чтобы иметь возможность открыто произнести перед ним хотя бы три слова ради Христа, готовясь принять смерть на костре. Я не пишу Целио, и, возможно, он еще не отправился к вам. Если он там, я хотел бы, чтобы он, как было велено ранее, поговорил с книготорговцем относительно денег, за которые я поручился. Он жалуется, что решение будет несправедливым. Наш друг, однако, утверждает обратное. Я сохраняю нейтралитет. Но поскольку я дал свое слово, от меня требуют его уплаты.

Прощайте, брат во Господе, достопочтенный и просвещенный муж, вместе со всеми вашими сослужителями, которых вы почтительно приветствуете от нашего имени. Да будет Господь всегда рядом с вами и хранит вас, и да будете вы орудием в деле приумножения славы Его имени! Аминь. — Ваш,

Жан Кальвин.

[Лат. ориг. автограф. — Архивы Цюриха. Gest. vi. 105, стр. 417.]

CCLI. — Фарелю и Вире.

Письмо касательно Верджерио — история Франческо Спиры.

15 августа 1549 г.

Вы получаете письмо, которое я отправил Буллингеру. Я действительно решил не отправлять его, пока не узнаю, будет ли это угодно вам. Но гонец, который только что покинул меня, неожиданно явившись, побудил меня изменить это решение. Возможно, кто-то другой написал бы лучше, но я надеюсь, что оно покажется вам достаточно удовлетворительным. Питая величайшее доверие к вашей осмотрительности, мой дорогой Вире, я не оставил у себя копии. Позаботьтесь же о том, чтобы копия попала в руки Фареля, дабы я мог получить обратно этот мой автограф. Я знаю, что написанное мною — не что иное, как несколько пустяков, которые я собрал и которые недостойны того, чтобы я их писал, а вы — читали, особенно учитывая, что они распространяются в виде публичных слухов. Несколько дней назад я получил письмо от Паоло Верджерио с историей Франческо Спиры, которую он пожелал опубликовать здесь. Он заявляет, что был вынужден отправиться в изгнание главным образом потому, что Папа, разъяренный этой публикацией, строил коварные козни против его жизни. В настоящее время он живет среди ретов. Он говорит, однако, что имеет твердое намерение посетить нас. Историю я еще не изучил досконально. Насколько, однако, я могу судить о подобном сообщении, оно кажется написанным с чуть большей рассудительностью и трезвостью, чем те его послания, которые перевел Целио. Когда я изучу его более внимательно, я должен буду обдумать, какое предисловие мне следует к нему написать. Прощайте, достойнейшие братья и друзья. Да хранит Бог вас и ваши семьи и продолжает направлять вас Своим Духом до самого конца! — Ваш,

Жан Кальвин.

[Лат. ориг. автограф. — Библиотека Лейденского университета.]

CCLII. — Фарелю.

Критика труда Фареля.

Женева, 1 сентября 1549 г.

Вы узнаете от своего брата, что болезненное дело Феррона возобновилось. Буллингер, как вы заметите, написав до получения моего письма, возлагал большие надежды на публикацию союза. Я с почетом упоминаю вас в своем предисловии; даже если это причинит боль нечестивцам, им все равно придется проглотить это молча. Я ничего не написал относительно вашей книги, так как возложил все бремя на Вире. Я с самого начала сказал то, что является правдой: что я не доверяю собственному суждению относительно ваших трудов, видя, что наш стиль письма столь различен. Вы знаете, с каким уважением я отношусь к Августину. Однако не потому, что я скрываю от себя, насколько его многословие не удовлетворяет меня. Возможно, мой стиль, в свою очередь, чрезмерно лаконичен. Но я сейчас не обсуждаю, что лучше. Ибо у меня нет уверенности в себе [чтобы делать это] по той причине, что, следуя собственной склонности, я скорее прощаю, чем осуждаю других. Норманди — который является настолько большим моим другом, что он также является большим другом вашим — предоставит лучшее свидетельство того, что я думаю о вашей книге. Я лишь боюсь, что запутанный стиль и утомительные рассуждения скроют свет, который действительно в ней есть. Я знаю, и не без удовольствия, что от вас ожидают только превосходного. Я говорю это без лести. Ваша книга, кажется, заслуживает места среди трудов этого класса. Но поскольку читатели нашего времени столь привередливы и не обладают большой проницательностью, я хотел бы, чтобы язык был таким, чтобы можно было увлечь их беглостью выражения и в то же время представить ту эрудицию, которая скрывается под теми покровами, о которых я говорил. Таково мое искреннее суждение. Хотя я предпочитаю согласиться с мнением Вире, я не мог совсем промолчать, видя, что вы уже настаивали на этом во второй раз. Ваш брат сообщит вам о наших делах.

Прощайте, брат и честнейший друг, вместе со всеми вашими сослужителями, особенно Кристофером и Мишелем Фатоном. Да направляет и хранит вас Господь всегда. — Ваш,

Жан Кальвин.

М. Норманди шлет вам сердечный привет.

[Лат. ориг. автограф. — Библиотека Женевы. Том 107a.]

CCLIII. — Вире.

Первое упоминание Теодора Безы — бедность коллег Кальвина.

5 сентября 1549 г.

Я понимаю, что Евстахий по возвращении беседовал с вами о двух профессорах, о которых он знал. Хотя определенное уважение должно быть оказано суждению благочестивого и ученого мужа, я не осмеливаюсь доверять ему абсолютно. Поэтому обдумайте этот вопрос спокойно вместе с братьями. Ибо я обещал, что напишу вам не иначе, как чтобы дать вам верный совет. Пьемонтский автор длинного послания известен мне не больше, чем вам; так что мы можем пожелать ему добра, когда он не просит у нас ничего большего. Я написал Фарелю свое мнение о его книге. Но случилось так, что по небрежности его брата Клавдия письмо не было доставлено; ибо после того, как он позавтракал с нами, я удалился в свою библиотеку, а он ушел, не попрощавшись. Однако у меня здесь есть гонец, который, надеюсь, отправится завтра. Норманди может рассказать вам, как верно я старался отправить к вам Безу. Я не забочусь о том, чтобы упоминать других. Да, и упомянутый человек знает, что я умолял его почти настойчиво. Если он вернется, я не перестану убеждать его. Монахи, однако, неправы, утверждая, что мои соратники богаты. Ибо единственный, кого можно счесть богатым, погряз в долгах перед тремя или четырьмя: я имею в виду Копа. Абель и Де Галлар богаты книгами; у Бургуэна и Раймона есть прекрасные дочери, но больше ничего. Но даже если они не будут говорить с ним, мы будем заботиться о благе Церкви, а не о нашем отношении к нему. Думаю, вы знаете о желаниях Ренье; и я знаю, что он настолько любим вами и благомыслящими людьми, что вы будете особенно стремиться найти для него работу, соответствующую его способностям.

Прощайте, праведнейший брат и друг, вместе с вашей женой, вашей маленькой дочерью и всей вашей семьей. Да хранит вас Господь и направляет вас Своим Духом! Сердечно приветствуйте братьев от моего имени. — Ваш,

Жан Кальвин.

[Лат. ориг. автограф. — Библиотека Готы. Том 404, стр. 16.]

CCLIV. — Иоганну Галлеру.

Жалобы реформатора на злонамеренность бернских служителей.

Женева, 26 ноября 1549 г.

Прошу вас, мой дорогой Галлер, не сочтите за обиду, что я прошу вас выполнить для меня нынешнее поручение, поскольку вскоре я возложу на вас новое бремя, а именно: обеспечить передачу моего письма в Цюрих. Конрад Курио, который в настоящее время является школьным учителем в Цуртольфи, заставил меня стать его поручителем перед неким книготорговцем. Мои напоминания ему об этом до сих пор были бесполезны, и теперь я дергаю его за уши немного сильнее, чтобы мне не пришлось платить за его небрежность. Я посылаю письмо, которое нужно безопасно доставить ему в ближайшее время, что можно сделать без хлопот для вас. Если бы я не был убежден в вашей любви ко мне, я бы не осмелился возлагать на вас какое-либо бремя. Хотел бы я иметь такую же уверенность во всех! Но я вижу, что сатана имеет слишком большое влияние среди тех, кто желает, чтобы их считали служителями Христа, когда Готману недавно отказали в месте среди диаконов, для чего я не вижу иной причины, кроме той, что он некоторое время был моим помощником. Но хотя я его близкий товарищ, он не должен [по этой причине] вредить благочестивым и ученым. Те бессовестные люди, которые бродят вокруг, неистовствуя столь дико, никогда не заставят меня пожалеть о труде, который я несу ради Церкви. Они, несомненно, навлекут на себя равную ненависть и позор со стороны всех добрых людей. Остальное я отложу на два или четыре дня.

Прощайте, выдающийся господин и очень дорогой брат во Христе, заслуживающий моего уважения. Да направляет Господь вас и вашу семью! — Ваш,

Жан Кальвин.

[Лат. копия. — Императорская библиотека Дюпюи. Том 102.]

CCLV. — Вольфгангу Мускулу.

Запрет Вальденских конференций — протесты против нетерпимости бернских служителей по отношению к служителям из Франции.

Женева, 28 ноября 1549 г.

Если у вашего сената были причины запретить служителям собираться в будущем, согласно их обычаю, для обсуждения Писания, мне кажется, что я составил о них верное мнение. Но я отрицаю, что это было полезным средством. Я слышал, что в Лозанне никогда не было никаких споров, пока тот безумец не решил постоянно преследовать Церковь. Каждый признает, что такие собрания — отличное установление; и опыт до сих пор показывал, что они приносили немалый плод. Небрежность тех, кто уделяет больше внимания другим вещам, нежели священной литературе, лучше всего обнаруживается там. Такие, по крайней мере, побуждаются стыдом, и все получают пользу. Безусловно, несправедливо, что из-за вины одного человека — из-за распущенности одного бездельника — людей лишают полезного упражнения. Это также обижает братьев, возлагать на всех проступок одного лица. Галлер однажды видел видимость сварливых препирательств. Но кто раздувал пламя? Кто подкладывал топливо? Хорошо известно, что пока Зеведею позволялось неистовствовать там безнаказанно, братьев изводили постоянные споры. Почему не было положено предела его ярости, как это можно было быстро сделать? Откуда возникла его бесстыдная дерзость? Если вы не знаете, то среди нас слишком много тех, кто помогал таким образом раздувать его высокомерие. Что теперь, если те самые люди, которые долго пользовались его опрометчивостью, чтобы продолжать изводить братьев, являются причиной запрета собраний? Когда вы так горько нападаете на всех служителей нашей страны, вы кажетесь мне забывающими как о своей мягкости, так и о своей скромности. Как тяжко ошибаются те, кто, как говорится, одним мелом белят и невинных, и виновных; так где же справедливость в том, чтобы чернить всех одним углем? Я признаю большие недостатки многих, и я хотел бы, чтобы проявлялась должная строгость. Я знаю, что многие нечестивы, распутны и язвительны; но, поверьте мне, таким сейчас позволено спустить вожжи. Тем временем простите меня, если я возмущен тем, что все французское имя так жестоко осуждается. Хотя я не делаю здесь различия между нациями, и я не из тех, кто потакает порокам своих друзей, все же естественно, что я должен быть лучше осведомлен об их добродетелях, чем вы. Что касается тех конференций по Писанию, которые до сих пор были обычаем, дайте нам, по крайней мере, ту старую пословицу: «Опыт учит дураков». У нас уже долгое время было достаточно доказательств того, что братьям полезно упражнение в этом стиле толкования. Теперь, чем меньше обмен мнениями, тем больше будет опасность от пагубных догматизмов. Ленивые будут спать безмятежно; многие так или иначе станут безбожными или выродятся. Это также имеет для меня очень большой вес, что все добрые люди стонут под этим эдиктом, а нечестивые радуются. И когда вы видите, что Коллегия Лозанны (не говоря уже о других) так страдает из-за этого, ваш долг — облегчить их святую тревогу, насколько это могут сделать слова. В других отношениях также то, что вы очень тесно связаны, не более в их интересах, чем в ваших собственных, если вы хотите принести пользу Церкви Божьей. Ибо, чтобы быть откровенным с вами, я был немного раздосадован недавно отказом Готману, так как подозревал, что моя связь с ним навредила ему.

Благодаря моей уверенности в вашей дружбе я тем свободнее спорю с вами и моим другом Галлером. Ибо я убежден, что некоторые вещи, которые беспокоят меня, неприятны и вам тоже. Но как бы то ни было, я надеюсь, что вы дадите справедливое и дружеское толкование этим жалобам. Прощайте, превосходнейший и просвещенный муж, и мой почитаемый брат во Господе. Да хранит Бог вас и вашу семью, и да будет Он всегда рядом с вами и направляет вас! — Ваш,

Жан Кальвин.

Мои коллеги сердечно приветствуют вас.

Я думал, что передал это письмо с другими гонцу, но после того, как он ушел, я обнаружил свою ошибку, когда было уже слишком поздно. Полагаю, вы не слышали, что брак герцога Мантуанского с дочерью Фердинанда был отпразднован в Павии. Еще неясно, кто станет преемником Павла. В Италии ожидается война. Дай Бог, чтобы мы искали мира с Ним самим!

[Лат. ориг. автограф. — Библиотека Цофингена. Том i, стр. 14.]

CCLVI. — Господину де Сен-Лорану.

Изложение основных статей Реформатской веры.

Из Женевы, ... [1549?]

Господин, — хотя я лично вам не знаком, все же полагаю, вы не сочтете странным, что я осмеливаюсь писать вам, будучи попрошен об этом двумя лицами, которые должны обеспечить мне достаточно свободный доступ, — я имею в виду господина де Сен-Мартена и вашу дочь. Посему я также воздержусь от дальнейших извинений, а также потому, что слышал, что мои письма не будут вам неприятны, но что у вас хватит терпения прочитать и обдумать содержание, что дает мне добрую надежду на то, что в вас есть истинное семя Божье, которое нужно лишь возделывать, чтобы оно проросло и принесло свой плод. Теперь, поскольку это цель, которую я ставлю перед собой, чтобы мы могли ее достичь, я умоляю вас прежде всего рассмотреть, что долг каждого христианина — не соглашаться со злоупотреблениями, которые царят в мире, но скорее выяснить, что есть чистая истина Божья, с целью придерживаться ее; далее, чтобы вы выслушали меня касательно доктрины, которой мы придерживаемся, — не то чтобы я хотел сделать вам полное и всецелое ее изложение, но я лишь в немногих словах изложу суть всего, таким образом, что вам будет легко понять, какова наша главная цель. Что касается первого, то очень многие успокаиваются в своем невежестве и суеверии, потому что не хотят утруждать себя тем, чтобы открыть глаза, когда им представлен ясный свет. Поскольку я не считаю вас принадлежащим к их числу, без дальнейших увещеваний мне достаточно того, что я предупредил вас об этом факте. Есть много причин, по которым все христиане должны заботиться о том, как они живут перед Богом, чтобы не обманывать себя намеренно, прежде всего в деле такой важности, как спасение души. Общеизвестно, что христианство было сильно искажено и развращено как небрежностью прелатов, так и небрежностью правителей, и это по их глупости, или алчности и честолюбию. Я не считаю, что это развращение только в нравах или морали, но, что хуже, доктрина и истина были превращены в ложь. Служение Богу было осквернено бесконечными суевериями. Порядок церковного управления был перевернут с ног на голову, знаки и символы таинств так перемешаны, что все есть сплошная путаница. Если каждый не осознает этого, то потому, что они не вернули все к истинному стандарту; но если мы сравним религию и доктрину, удерживаемую при Папстве, с чистым установлением Божьим, мы обнаружим в этом больше противоречий, чем между днем и ночью. Поэтому, чтобы сформировать правильное представление, мы не должны останавливаться, чтобы делать упор ни на авторитет князей, ни на древний обычай, ни на собственное понимание, но скорее смотреть прежде всего на то, что Бог повелел или запретил, ибо Он не говорил в тайне, но пожелал, чтобы Его воля была известна как великим, так и малым. Когда вы однажды решите этот вопрос о подчинении себя тому, чтобы быть наученным Богом, чтобы согласиться с тем, что содержит Его слово, желая знать, каков правильный путь спасения, это будет уже добрым шагом к достижению полного знания того, что полезно нам знать.

Вторая просьба, которую, как я сказал, я должен сделать, состоит в том, чтобы вы спокойно обдумали сумму нашей доктрины, когда я кратко изложу ее вам; ибо есть многие, кто сразу отвергает и осуждает ее, не услышав, что это такое, потому что они предубеждены против нас, что искажает их суждение. Я опускаю обвинения и преступления, которые они возводят на нас, чтобы сделать нас ненавистными всему миру; но делай они что хотят, они не могут упрекнуть нас в том, что мы имеем иную цель, кроме как собрать людей, которые долго сбивались с пути, и вернуть их к их стандарту, который есть чистое слово Божье. Мы требуем, однако, чтобы все разногласия во мнениях определялись обращением к нему, и чтобы каждый придерживался того, что мы знаем как волю Божью. Наши противники делают себе щит из имени Церкви, которое они ложно присваивают. И это тот же конфликт, который в свое время пророки и апостолы имели с теми, кто узурпировал первенство в Церкви, во всем лживо исполняя обязанности своего сана. Но мы знаем, что Церковь основана на учении пророков и апостолов, и что она должна быть соединена с Иисусом Христом, ее главой, который неизменен. Так что, следовательно, это лишь бастардовая церковь, где доктрина Божья не царит как правило. Следуя этому правилу, мы желаем, чтобы Богу служили согласно Его заповедям, и мы отвергаем все новомодные пути, изобретенные, чтобы угодить аппетиту людей; ибо людям не дозволено налагать закон или статут на совесть, и Бог, более того, сохранил за Собой эту привилегию — устанавливать для нас все, что Ему угодно. Поэтому-то нас и обвиняют в том, что мы упразднили и попрали ногами постановления нашей матери, святой Церкви, например, когда мы говорим вместе с Исаией и Иисусом Христом, что тщетно мы думаем найти Бога посредством человеческих преданий; затем, когда мы говорим вместе со св. Иаковом, что есть только один Законодатель, который может спасти и погубить. Что ж, тогда, когда вы исследуете до самого конца, вы обнаружите, что все, что у них называется поклонением Богу, есть не что иное, как чистое изобретение, выкованное по их собственному удовольствию. Точно так же, поскольку Священное Писание, трактующее о нашем спасении, и в чем покоится все наше упование и доверие в отношении него, отсылает нас к одной лишь благодати нашего Господа Иисуса Христа, провозглашая, что мы бедные несчастные грешники, совершенно потерянные и бесполезные для добра, мы стремимся привести весь мир к тому, чтобы он стал причастником этой благодати; и чтобы она была признана и возвеличена, как подобает, что невозможно сделать без низвержения ложной веры в то, что мы можем сделать что-либо, чтобы заслужить рай. Они пользуются случаем по этой причине обвинить нас в том, что мы не придаем значения добрым делам, чем причиняют нам вред; ибо мы гораздо более заботимся о том, чтобы рекомендовать святую жизнь, чем кто-либо из наших противников. Но чтобы люди не обманывали себя чрезмерной уверенностью, мы учим, что мы не способны сделать ровным счетом ничего собственными силами, если Бог не ведет нас Своим Святым Духом, и что даже если бы мы сделали все, это дало бы слишком слабое основание, на котором можно было бы строить наше оправдание; что мы должны поэтому постоянно прибегать к милосердию Божьему и к заслугам и страданиям Иисуса Христа; и что именно там мы должны покоить нашу надежду, не придавая значения всему остальному. Отсюда происходит, что мы говорим также, что мы должны обращаться к Богу во всех наших молитвах, ибо Он призывает нас к Себе, и поскольку мы сами по себе слишком низки и недостойны, чтобы приблизиться к Нему, Он дал нам Своего Сына Иисуса Христа как нашего Заступника. Поэтому-то они упрекают нас в нашей враждебности к святым обоих полов и в том, что мы запрещаем почитать их. Но это абсурдно, ибо мы воздаем святым ту честь, которую назначает им Бог. Только мы не можем вынести, чтобы из них делали идолов, ставя их вместо Бога или Его Сына, нашего Спасителя, чего, кроме того, они не просят, но, напротив, считают великим злом; ибо те вещи, которые под тенью благочестия делаются с целью угодить им, они ищут отмщения перед Богом.

Таинства, которые должны служить для нашего утверждения в истине Божьей и в страхе Его, были странно извращены. Когда мы беремся тщательно восстановить их до их истинного использования и первоначального вида, они хотят, чтобы верили, будто мы собираемся уничтожить их. Но если бы они только посмотрели на установление, как оно было учреждено Учителем, тогда стало бы совершенно очевидно, что образ соблюдения, который мы практикуем, ни в чем не умаляет того, что Он предписал. Правда, у нас нет мессы, как у них, но у нас есть Вечеря, какой Иисус Христос оставил ее нам, и наши противники не могут сказать ничего противного, только они возражают своим обычаем как причиной всего, но у нас есть совсем другой вид щита, который есть заповедь, что должна пребывать нерушимой до конца мира. Делайте сие, гласит текст, доколе Я приду. Откуда следует, что всякий, кто пытается изменить что-либо до пришествия нашего Господа Иисуса, доказывает, что он бунтовщик против Него. Я был бы слишком утомителен, если бы стал следовать другим деталям, о которых я умалчиваю, потому что мне будет вполне достаточно, если Богу будет угодно привести вас к согласию с тем, что я здесь слегка затронул, в надежде, что при более обширном чтении вы можете быть еще более утверждены в той же цели. А теперь, посему, господин, смиренно вверив себя вашей доброй милости, я молю нашего доброго Господа вести вас Своим Духом, сделать вас во всем сообразующимся с Его волей и послать то, что Он знает как доброе и полезное для вас. — Ваш слуга,

Шарль Д'Эспевиль.

[Фр. копия, Библиотека Женевы. Том 107.]

CCLVIII. — Протектору Сомерсету.

Поздравления по поводу королевской милости, оказанной герцогу Сомерсету, — использование его влияния для распространения Евангелия в Англии.

Январь 1550 г.

Монсеньор, — то, что я так долго медлил писать вам, произошло не из-за отсутствия доброй воли, но к моему великому сожалению я воздерживался, опасаясь, как бы во время смут, которые были недавно, мои письма не стали поводом для досады. Я благодарю моего Бога, что Он теперь предоставил мне возможность, которой я до сих пор ждал. Не я один радуюсь доброму исходу, который Бог дал вашему бедствию, но все истинно верующие, которые желают продвижения царства нашего Господа Иисуса Христа, поскольку они знают ту заботу, с которой вы трудились для восстановления Евангелия во всей его чистоте в Англии, и чтобы всякого рода суеверия могли быть упразднены. И я не сомневаюсь, что вы готовы упорствовать на том же пути, насколько у вас будут средства. Со своей стороны, Монсеньор, вы должны не только признать милость, которую Бог оказал вам, протянув Свою руку для вашего избавления, но также помнить Его обращение с вами, чтобы вы могли извлечь из этого пользу. Я знаю сожаление, которое вы вполне можете испытывать, и как вы можете быть искушаемы воздать тем же тем, кого вы считаете замышлявшими большее зло против вас, чем то, что произошло. Но вы знаете увещевание, которое святой Павел дал нам на этот счет, а именно, что мы должны сражаться не против плоти и крови, но против скрытых козней нашего духовного врага. Посему не будем тратить наши силы на людей, но скорее обратимся против сатаны, чтобы противостоять всем его махинациям против нас, так как нет никакого сомнения, что он был автором зла, которое нависло над вами, чтобы ход Евангелия мог быть тем самым затруднен, и даже чтобы все было приведено в замешательство. Поэтому, Монсеньор, забывая и прощая ошибки тех, кого вы можете считать своими врагами, приложите весь свой ум к тому, чтобы отразить злобу того, кто таким образом вовлек их к их собственной погибели, заставив их искать вашей погибели. Это великодушие будет не только угодно Богу, но оно сделает вас более любимым среди людей; и я не сомневаюсь, что вы придаете этому такое значение, как должны. Но если ваше гуманное расположение само побуждает вас к этому пути, тем более я могу быть уверен, что вы благосклонно примете то, что я говорю, зная, что ничто не побуждает меня давать такой совет вам, кроме любви, которую я питаю к вам, и заботы, которую я имею о вашей чести и благополучии. И к тому же, столь трудно добродетель — так преодолеть наши страсти, чтобы воздать добром за зло, что мы никогда не можем быть слишком увещеваемы делать это. Более того, видя, что Господь направил исход гораздо лучше, чем многие ожидали, помните, Монсеньор, пример Иосифа. Трудно было бы найти в наши дни такое зеркало целостности. Ибо он, видя, что Бог обратил во благо зло, которое они замышляли против него, неутомим в том, чтобы являть себя служителем благости Божьей по отношению к своим братьям, которые преследовали его. Эта победа будет более славной, чем та, которую Бог уже дал вам, когда Он спас и обезопасил вашу особу, и ваше имущество, и ваши почести. Однако, Монсеньор, вы должны также учитывать, что если Богу было угодно смирить вас на короткое время, это было не без причины. Ибо хотя вы могли быть невинны в отношении людей, вы знаете, что перед этим великим небесным Судьей нет ни одного живущего, кто не был бы виновен. Так, значит, святые чтили жезл Божий, подставляя свою шею и склоняя низко свою голову под Его дисциплиной. Давид ходил очень прямо, но все же он исповедовал, что для него было благом быть смиренным рукой Божьей. По этой причине, как только мы чувствуем какое-либо наказание, какого бы рода оно ни было, первым шагом должно быть удаление в самих себя и тщательное исследование наших собственных жизней, чтобы мы могли постичь те благословения, которые были скрыты от нас: ибо иногда слишком большое процветание так ослепляет наши глаза, что мы не можем понять, за что Бог наказывает нас. Вполне разумно, что мы должны оказать Ему по крайней мере столько же чести, сколько оказали бы врачу, ибо Его дело — исцелять наши внутренние недуги, которые неизвестны нам самим, и следовать курсу исцеления не по нашему желанию, но как Он знает и судит подобающим. Более того, должно случаться иногда, что Он использует предохранительные средства, не дожидаясь, пока мы уже впали в зло, но предотвращая его до того, как оно придет. Бог, помимо вашего природного ранга, назначив вам высокое достоинство, совершил великие дела вашей рукой, и которые, возможно, будут более восхваляемы после вашей смерти, чем они должным образом оценены при вашей жизни. Более того, Он заставил Свое имя быть возвеличенным вами. Теперь, самые добродетельные и превосходные лица находятся в большей опасности, чем любые другие, быть искушаемыми забыть самих себя. Вы знаете, Монсеньор, что написано о добром царе Езекии, что после совершения столь памятных действий, как для религии и поклонения Богу, так и для общего блага страны, его сердце вознеслось. Если Богу было угодно предотвратить это в вас, это особая милость, которую Он оказал вам. Если бы не было другой причины для этого, кроме той, что Он хотел быть прославленным в вашем избавлении, и что Он хотел быть узнанным вами, так же как и всеми в вашей особе, как истинный защитник Своих, одного этого должно быть вполне достаточно для вас.

Остается, Монсеньор, чтобы, поскольку Он таким образом дал вам верх, вы воздали Ему почести за это благодеяние, как подобает. Если мы выздоравливаем от опасной болезни, мы должны быть вдвойне осторожны и чтить этого милосердного Бога, как если бы Он даровал нам новую жизнь. Вы не можете сделать меньше в ваших нынешних обстоятельствах. Ваше рвение возвеличить имя Божье и восстановить чистоту Его Евангелия было велико. Но вы знаете, Монсеньор, что в столь великом и достойном деле, даже когда мы приложили все наши силы, мы очень далеки от того, что требуется. Однако, если Бог, таким образом связывая вас с Собой заново, имел в виду, таким образом, побудить вас делать лучше, чем когда-либо, ваш долг — стремиться изо всех сил и со всей вашей энергией, чтобы столь святое дело, как то, которое Он начал вами, могло быть продвинуто вперед. Я не сомневаюсь, что вы делаете так; но я также уверен, что, зная привязанность, которая побуждает меня увещевать вас к тому, вы примете все мое ходатайство с вашей обычной благосклонностью. Если честь Божья будет таким образом ценима вами превыше всего остального, Он, несомненно, будет бодрствовать над вами и всем вашим домом, чтобы излить Свою благодать там более обильно, и даст вам познать ценность Своего благословения. Ибо это обещание никогда не может подвести: Тех, кто чтит Меня, Я сделаю почетными. Правда, те, кто лучше всего исполняет свой долг, зачастую больше всего обеспокоены многими яростными нападками. Но этого вполне достаточно для них, что Бог рядом, чтобы помочь и облегчить их. Теперь, хотя вам достаточно смотреть на Бога и чувствовать уверенность, что ваше служение угодно Ему, тем не менее, Монсеньор, это большое утешение для вас видеть короля столь хорошо расположенным, что он предпочитает восстановление Церкви и чистой доктрины всему остальному, видя, что это добродетель, весьма достойная восхищения в нем, и особое благословение для королевства, что в юноше столь нежного возраста суеты этого мира не мешают страху Божьему и истинной религии править в его сердце. Это также должно быть большой помощью и утверждением, что вы исполняете главное служение, которого он желает и просит, служа нашему небесному Царю, Сыну Божьему.

Монсеньор, очень смиренно вверив себя вашей доброй милости, я молю нашего доброго Господа, чтобы, поддерживая вас в Своем святом хранении, Он умножал в вас еще более и более дары Своего Святого Духа для продвижения Своей собственной славы, чтобы мы все имели о чем радоваться.

Ваш очень смиренный слуга,

Жан Кальвин.

[Фр. ориг. черновик. — Библиотека Женевы. Том 107, a.]

CCLVIII. — Фарелю.

Вести из Германии и Англии — рекомендация домашнего слуги.

Женева, 1 февраля 1550 г.

Хотя вы не получали от меня длинного письма в течение значительного времени, все же я не думаю, что даже сейчас у меня есть что-то новое, чтобы написать вам. Все то время, что наш друг Томас был здесь, я либо сильно страдал от кашля, либо был раздражен катаром. Сильная головная боль теперь мучает меня, хотя в последний час стало легче. Хорошо, что мне не мешают трудиться, в некотором роде, чтобы исполнять мои необходимые обязанности; но я обычно делаю лишь медленный прогресс. Много моего времени тратится впустую, в настоящее время, из-за плохого здоровья, которое должно было быть посвящено полезному труду. Мы ничего не слышим из Германии, кроме того, что Господь наказал Императора уничтожением некоторых его кораблей. Хотел бы я, чтобы какая-нибудь болезнь положила предел его злым делам! Вы знаете, что наставник английского короля был освобожден, и, полагаю, вы знаете также о том, что случилось с моим письмом. Префект С——, получив его от гонца, отнес его во дворец; он впоследствии вернул его гонцу, который, прежде чем отдать его наставнику короля, представил его [архиепископу] Кентерберийскому, чтобы спросить его совета. Он вернул его ему снова после того, как удерживал его два дня. Гонец, опасаясь, что это было сделано коварно, или что он навлекает на свою собственную голову ту самую опасность, которой другие так тревожно избегали, представил его Королевскому Совету, хотя, как я слышу, ему советовали сделать это добрые и мудрые люди. Я ожидаю ответа немедленно. Что бы ни случилось, я позабочусь о том, чтобы вы были осведомлены об этом.