«Письма из Франции»

Мы поспешили к тому месту — и вот оно зафиксировано, на фотографии, чтобы каждый человек мог увидеть однажды точно так же, как мы видели это, маленькая группа, идущая по открытому пространству с сердитыми снарядами позади них.

Я спросил тех санитаров, глядя на разрывы снарядов, как немцы относятся к ним.

«Они не стреляют в нас, пока у нас есть этот флаг», — сказал один из них. — «Видите ли, мы начали это с того, что не стреляли по их, когда они выходили к своим раненым. Конечно, мы не можем помочь артиллерии», — добавил он, оглядываясь через плечо на место, откуда пришел, где линия черных разрывов снарядов окаймляла холм. — «Это не для нас».

Это понимание, если вы можете поддерживать его достойно и доверять врагу сделать то же самое, значит все — все — для раненых обеих сторон. Командир, который, сидя в безопасности за своим столом, обрекает своих раненых и вражеских на ничейной земле на смерть от медленных пыток без оснований подозревать обман, взял бы на себя ответственность, с которой мало кто из людей столкнулся бы в мыслях.

Груз за грузом, день и ночь, миля за милей в воронки и из них через открытое пространство и обратно — несомненно, австралийский санитар не деградировал с тех пор, как сделал свое имя славным среди своих товарищей-солдат в Галлиполи. Послушайте, что о нем говорят.

ГЛАВА XXII

НАШ СОСЕД

Франция, 10 октября.

В настоящее время рядом с нами находятся шотландцы.

В этой войне австралийцы и новозеландцы сражались бок о бок со многими достойными товарищами. Полагаю, 29-я дивизия, флот, а также индийские горные батареи и пехота были их самыми верными друзьями в Галлиполи. Во Франции — артиллерия одной известной кадровой дивизии. И шотландцы.

Удивительно, как австралийцы, кажется, находят общий язык с шотландцами, где бы они ни встретились во Франции. Вы увидите, как они делятся друг с другом флягами в тылу и травят байки у костров на передовой. Где бы ни были волынщики, там всегда соберутся австралийцы.

На днях я спросил одного австралийца, как вышло, что он и его товарищи завязали такую крепкую дружбу с некоторыми из этих полков горцев, стоящих сейчас лагерем неподалеку. «Ну, думаю, дело в их чувстве юмора», — ответил он.

Мы посмотрели на него с некоторым недоверием.

«Понимаете, они понимают наши шутки, — сказал он. — Они, кажется, не воспринимают нас слишком серьезно».

И мне кажется, он попал в точку. Австралийцы привыкли подшучивать над товарищами и всегда быть начеку, чтобы самим не стать объектом шутки. Они оттачивали свое остроумие в беседах с друзьями с тех самых пор, как научились говорить — обычно в этом виноваты дяди; они приучали их к пикировке, подшучивая над ними еще до того, как те начинали ходить. В результате австралийцы всегда ведут словесные поединки и не ждут, что их слова будут восприняты всерьез. А шотландец, осторожный и всегда готовый к подвоху, редко попадается на удочку. Если же это случается, он, скорее всего, ответит тем же — да еще и с процентами.

Это суровый, старый, сухой юмор, который сочетается с удивительным, непреклонным и стойким характером. Мало кто здесь может пройти мимо шотландского полка и не остановиться, если есть время, чтобы посмотреть, как последняя квадратная фигура скрывается за поворотом дороги. Многие любуются идеальным взмахом килтов и крепкими голыми коленями. Что до меня, я не могу оторвать глаз от их лиц. В их сильных ртах, лбах и подбородках чувствуется такая стойкая независимость, что это приковывает внимание. Каждое лицо не похоже на другое. Каждый человек, кажется, думает самостоятельно и готов отстаивать свое решение перед всем миром. Есть в них некая разумная решимость, объединяющая их в единое целое, которое, как мне кажется, должно быть очень страшным, если встретить его в гневе.

Так оно и есть. Шотландец, я думаю, самый непреклонный боец из всех, кого я встречал. Австралиец — яростный боец в сражении, но он вполне готов подружиться со своим врагом после боя. Взяв немца в плен, он склонен обращаться с ним более гуманно, чем большинство других солдат — даже более гуманно, чем британский солдат, а это о многом говорит. Для шотландца же, когда он конвоирует пленных в тыл, эти пленные остаются немцами. Он никогда не забывал об огромных потерях, которые понесли шотландские полки в начале войны. Он не испытывает теплых чувств к тем, кто их нанес. У австралийца же, как только бой заканчивается, горечь уходит. Шотландец берет пленных, но не заводит друзей.

Я не забуду разговор, который состоялся у меня некоторое время назад с шотландским водителем, тяжело раненным в первую зиму. В те дни он не служил в армейской службе снабжения. Он был в одном известном пехотном полку — вступил в армию в первые недели войны добровольцем и почти сразу же был отправлен на фронт с пополнением — каким-то образом, который я сейчас не могу понять, — чтобы заменить большие потери. Он прошел с ними всю ту первую зиму в их жалком, переполненном подобии траншеи. Это была неглубокая канава с убогим бруствером, и все, что они могли делать неделями напролет, — это отправлять людей в траншею по верху, ночью — временами им приходилось подходить к этой траншее с фронта, потому что тыл был заболочен — забираться в нее через бруствер и сидеть там, прижавшись к задней стенке до наступления темноты, укрываясь только бруствером, так как в траншее было слишком сыро, чтобы в ней находиться.

Наконец настал рассвет, когда полк пошел в атаку, чтобы прикрыть операции в другом месте. Они покинули свою канаву, и на полпути через ничейную землю Джон Хендерсон — это не его имя, но оно подойдет не хуже другого — был ранен. Он пролежал там день и ночь. Храбрый офицер перевязал его и пошел дальше к другим. Джона Хендерсона наконец принесли, в бреду, с двумя пулями в теле и тяжелым ревматизмом. Его комиссовали, и, как только он решил, что достаточно поправился, он вернулся и записался в другом месте, под другим именем, в другой корпус; он не мог показаться в своей родной деревне, если останется в стороне, и в то же время не мог вернуться в бой, если бы власти узнали, что он был комиссован. Его до сих пор пугало, что они могут узнать правду. Он не просил отпуска, когда тот подошел, из страха вызвать расспросы; он предпочел остаться на передовой.

Спустя два года он был так же суров к немцам, как и в день, когда записался в армию. «Забавно, — сказал он мне, — но я ни о чем не беспокоился в ту ночь, когда лежал там раненый, кроме того, что они могут взять меня в плен. Я был в бреду, знаете ли, но эта мысль постоянно крутилась у меня в голове. Я просто молил Бога, чтобы Он забрал мою жизнь».

И, как ни странно, я обнаружил, что он до сих пор придерживается того же мнения.

Такой дух делает людей великими воинами; и дружба между шотландцем и австралийцем сохранялась и в бою. Шотландское подразделение уже довольно долго находилось рядом с австралийцами. Мне рассказывали, что австралийская рабочая группа во время рытья передовой траншеи постоянно подвергалась обстрелу немецкого снайпера, который засел в воронке перед своей линией. Один или два человека были ранены. Участок на фланге рабочей группы, как оказалось, удерживали шотландские войска. Офицеру австралийцев нужно было посетить шотландские позиции, чтобы подготовиться к предстоящей атаке.

Он обнаружил, что шотландцы жаждут крови этого снайпера и с нетерпением ждут темноты, чтобы перебраться через бруствер и достать его — их едва удавалось сдерживать, они рвались в бой, как гончие на поводке.

Снайпера позже взяли, как и его пулемет. Это было общее дело, шотландско-австралийское; и, кажется, даже возник спор о том, кому достанется пулемет.

ГЛАВА XXIII

ФЕРМА МУКЕ

Франция, 7 сентября.

В тот же день, когда британцы взяли Гиймон и достигли Гинши и леса Лёз; в тот же день, когда французы продвинули свою линию почти до Комбля; в то же самое время, когда британцы атаковали Тьепваль с фронта, австралийцы в пятый раз нанесли удар по клину, который они все это время вбивали в Тьепваль с тыла, вдоль хребта, гребень которого тянется на север от Позьера мимо фермы Муке.

На этот раз удар был тяжелым. Я не могу рассказать здесь обо всех этих ожесточенных схватках — когда-нибудь о них будет рассказано во всех подробностях. На самых ранних этапах продвижения к Муке британские войска атаковали на австралийском фланге, и по крайней мере однажды бои, с которыми они столкнулись, были пугающе тяжелыми. Викторианцы, южноавстралийцы, выходцы из Нового Южного Уэльса — каждый из них нанес свой удар. Австралийцы участвовали в тяжелых боях почти ежедневно в течение шести недель подряд; они начали с трех самых страшных сражений, которые когда-либо велись — немногие даже здесь осознают, насколько тяжелыми были те бои. Затем напряжение ослабло, когда они нанесли первые удары на север. По мере приближения к Муке сопротивление усиливалось. Каждый из последних пяти ударов давался все труднее. С каждым разом клин продвигался немного дальше. На этот раз удар был сильнее, и клин продвинулся дальше.

Атака началась как раз тогда, когда летняя ночь сменялась рассветом. Позади, над Гиймоном — ведь австралийцы наступали почти в противоположном направлении от главного британского удара — первый дневной свет сердито светился на нижних краях свинцовых облаков. Можно было смутно различить предметы на расстоянии ста ярдов. Наши полевые орудия из-за холмов внезапно разразились шквалом огня, который сорвал завесу пыли с красных воронок от снарядов, устилающих хребет. Через несколько минут обстрел перенесли дальше, и линия квинслендцев, тасманийцев и западных австралийцев бросилась к траншеям перед ними.

Слева, далеко вниз по склону холма в сторону Тьепваля, лежала груда пыли из воронок и пепла с торчащими из нее обломками разбитого дерева — то, что называют фермой Муке. Несколько месяцев назад это была большая, важная усадьба. Сегодня это руины бревенчатой крыши, затопленные в безбрежном желто-коричневом море воронок. От траншеи не осталось и следа — входы в блиндажи можно найти то тут, то там, как крысиные норы, около полудюжины, за завалами мусора. Теперь они открываются в воронки — несомненно, каждый вход был расчищен от обломков уже не раз. В некоторые из них приходится забираться на четвереньках.

Первая атака вынесла западных австралийцев далеко за пределы фермы. Они достигли позиции в двухстах ярдах дальше и начали там окапываться. Через час или два у них была довольно приличная траншея среди воронок прямо перед фермой. Ферма позади них должна была прочно остаться за нами при такой линии перед ней. Отдельная группа людей, некоторые из них тасманийцы, вихрем ворвалась на ферму вслед за ними. Часть гарнизона, лежавшая впереди в неровной линии воронок, обнаружила их на краю воронок раньше, чем они поняли, что где-то поблизости есть британские войска. Их захватили и отправили в тыл. Австралийцы перевалили через обломки на саму ферму.

Бой, который бушевал два дня на этом хребте, не был из тех, где враг поднимает руки, как только наши люди приближаются к нему. Далеко на вершине холма справа, в лабиринте траншей между ними и в блиндажах фермы слева, он упорно сражался по всему фронту. В тусклом свете, когда отряд, которому предстояло взять ферму, ворвался в нее, пулемет залаял на них откуда-то изнутри самого этого двора с мусором. Они слышали лай, очевидно, очень близко, но невозможно было сказать, откуда он исходит — то ли с тридцати ярдов, то ли с пятидесяти. Они знали, что он должен стрелять из-за одной из куч мусора, где, вероятно, были входы в блиндажи, стреляя косо и назад по людям, которые проносились мимо. Они выбрали кучу, которая казалась наиболее вероятной, и выпустили в нее сразу шесть ружейных гранат. Раздался грохот и поднялась пыль; пулемет погас, как свеча. Позже они нашли его разбитым у входа в шахту.

THE TUMBLED HEAP OF BRICKS AND TIMBER WHICH THE WORLD KNOWS AS MOQUET FARM

"PAST THE MUD HEAPS SCRAPED BY THE ROAD GANGS" (see p. 192)

Немцы сражались с ними из своих крысиных нор. Когда человек заглядывал в темную шахту лестницы, он иногда получал выстрел снизу, иногда ружейную гранату, выпущенную через отверстие в баррикаде из мешков с песком, которую немцы соорудили внизу лестницы. Время от времени можно было увидеть лицо, выглядывающее снизу — ведь они отказывались выходить — и наши люди бросали вниз бомбу или делали пару выстрелов. Но те, кто наверху лестницы, всегда имеют преимущество. Немцев выбивали бомбами и пулями из одного входа за другим, и наконец они вышли через единственный оставшийся им выход. Увидев, что австралийцы заполонили все вокруг, они сдались; и весь гарнизон фермы Муке был уничтожен или пленен. Те, кто не лежал мертвым в воронках и грудах пыли, были пленными. Ферма Муке была нашей, и линия австралийской пехоты окапывалась далеко впереди нее.

На хребте атака должна была продвинуться дальше. Она пронеслась через одну немецкую траншею и вышла к более дальней. Немцы сражались из своей траншеи. Рывок был долгим, и у немцев было время прийти в себя после бомбардировки. Но люди, которым они противостояли, были из знаменитого квинслендского полка; и хотя немецкие гвардейцы проявили больше упорства, чем любые другие немцы, которых мы встречали, они не могли сравниться с огнем этих парней. Говорят, траншея была забита немецкими убитыми и ранеными. Слева немец сразу попытался пробиться бомбами обратно в траншею, которую потерял, и на какое-то время добился успеха. Часть линии была выбита из траншеи в воронки на нашей стороне. Но прежде чем бомбометчики ушли далеко, квинслендцы снова ворвались в траншею с бомбами и штыками, и траншеи на правом фланге атаки прочно остались за нами.

Квинслендцы, которые достигли этой траншеи и заняли ее, увидели перед собой широкие просторы. В милях перед ними и далеко на фланге простиралась нетронутая земля. Они были на гребне хребта, и ландшафт перед ними был страной за немецкими линиями. За исключением пологого подъема несколько дальше на север за Тьепвалем, они достигли самой высокой точки на северном конце хребта.

Соединительные траншеи между фермой Муке и хребтом выше и позади нее были атакованы тасманийцами. Огонь был очень сильным, и на мгновение показалось, что эта часть линии и квинслендцы непосредственно рядом с ней не смогут прорваться. Один за другим падали офицеры. Среди них был старший капитан, офицер, пожилой для своего звания, но известный почти каждому человеку в войсках как одна из самых ярких личностей в Галлиполи. У него было два сына в австралийских войсках, офицеры практически в его же звании. Он был одним из первых людей на пляже Анзак и последним австралийцем, покинувшим его: капитан Литтлер.

Я видел его как раз перед тем, как он ушел в бой, несколько часов назад. У него не было никакого оружия, кроме трости. «Я никогда не брал с собой в бой ничего другого, — сказал он, — и не собираюсь начинать сейчас». Он болел ревматизмом и выглядел соответственно, и врач советовал ему не быть со своей ротой. Но он вернулся к ним в тот вечер для боя; и можно было видеть, что это имело огромное значение для них. Он был человеком, на которого его солдаты молились. Лично я вздохнул свободнее, зная, что он с ними. Это будет его последний большой бой, сказал он мне.

В середине той атаки, в самой гуще событий, его видели стоящим, тяжело опирающимся на свою трость. В тот момент решалась судьба траншеи — победа или поражение. «Вы ранены, сэр?» — спросили несколько человек вокруг него. Затем они заметили рану на его ноге и кровь, текущую из нее — и, казалось, он был ранен и в грудь.

«Я доберусь до этой траншеи, если доберутся ребята», — сказал он.

«Не сомневайтесь в этом, сэр», — был ответ. Сержант попросил у него трость. Затем — голосом большого человека, как у его офицера, сержант закричал, взмахнул тростью и повел людей вперед. В полумраке его фигура была очень похожа на фигуру командира. Они сделали еще один рывок и оказались в траншее.

Достигнув траншеи, они оказались в полной изоляции. Немецкий пулемет трещал в той же траншее справа от них, стреляя между ними и траншеей, из которой они пришли. Перед ней была колючая проволока. Когда они попытались пробиться с бомбами по траншее к пулемету, немецкие бомбометчики в воронках позади траншеи засыпали их бомбами. Тогда сержант прополз между проволокой и пулеметом — прополз на животе прямо к пулемету и застрелил пулеметчика из револьвера. «Я убил троих из них», — сказал он, отползая назад. Вскоре снаряд упал на него и разорвал на части. Но наши бомбометчики, как и немцы, прокрались в воронки позади траншеи и выбили немецких бомбометчиков из их укрытия. Это открыло путь вдоль траншеи, и они нашли трех пулеметчиков, застреленных, как и говорил сержант. После этого тасманийцы быстро двинулись по траншее и вскоре увидели ряд хороших австралийских голов в сапе далеко впереди себя. Раздался радостный крик. Другие немецкие гвардейцы, лежавшие в воронках перед траншеей и в остатке траншеи за ней, услышали крики; увидев, что австралийцы с обеих сторон, они вскочили на ноги и подняли руки. Их отправили в тыл, а тасманийцы соединились с квинслендцами.

Так центр соединился с правым флангом. Слева было неясно, соединились они или нет. С той стороны была видна линия траншеи, уходящая назад к немецким позициям. Это была просто более ровная линия грязи среди неровных грязевых куч воронок; но оттуда выглядывали головы людей — значит, это была траншея. По мере того как светало, они могли разглядеть людей, опирающихся на руки и локти, выглядывающих из-за бруствера. Все доступные бинокли были направлены на них, но было еще слишком темно, чтобы увидеть, австралийцы ли это. Вперед были посланы два разведчика, ползущие от воронки к воронке. Оба были застрелены. Пулемет немедленно был направлен на линию голов. Они начали прыгать обратно по своей разрушенной сапе в немецкий тыл. Очевидно, это были немцы. Пулемет вел быстрый огонь, когда линия спин показалась за бруствером.

В траншеях слева от тасманийцев — в той же траншее, что и они — были немцы, а не австралийцы. Фланг там висел в воздухе. Ничего не оставалось, кроме как забаррикадировать траншею и удерживать фланг как можно лучше.

И следующие два дня они удерживали ее, под обстрелом всеми видами орудий и траншейных минометов, хотя свежие роты резерва прусской гвардии постоянно прибывали в разрыв, существовавший между этой точкой и фермой Муке. Их старого лидера, который обещал добраться до этой траншеи вместе с ними, там не было. Они нашли его мертвым в нескольких ярдах от нее, прямо перед пулеметом, который они заставили замолчать. Так Литтлер сдержал свое обещание — и отдал свою жизнь. У них остался молодой офицер и несколько сержантов. Весь тот день их число медленно таяло. Они удерживали траншею всю следующую ночь, и на сером рассвете второго дня часовой, выглянув из траншеи, увидел немцев немного в стороне от нее. Указывая на них, он упал, сраженный пулей в голову. Они сообщили квинслендцам, и квинслендцы немедленно вышли и начали бомбить со своей стороны, в тылу у немцев. Квинслендский офицер был убит, но немцы были выбиты или уничтожены.

В тот же день немцы атаковали этот открытый фланг тяжелой артиллерией. Часами снаряд за снарядом врезались в землю вокруг. Тяжелая батарея нашла баррикаду и систематически уложила вокруг нее свои четыре больших снаряда. Они максимально сократили гарнизон, и у баррикады осталось всего четыре или пять человек. Теперь это были не только австралийцы.

Ибо конец австралийской работы был уже очень близок. Но этот случай заслуживает отдельного письма.

ГЛАВА XXIV

КАК СМЕНИЛИ АВСТРАЛИЙЦЕВ

Франция, 19 сентября.

Еще до того момента, на котором закончилось мое последнее письмо, пришло время для отправки первых сменяющих войск в бой.

Я не забуду, как впервые увидел их. Мы были в определенном штабе, не в тысяче миль от вражеского заградительного огня. Сообщения просачивались из каждой части атакующей линии, точно указывая, куда дошла каждая ее часть; или, скорее, сообщая, куда, по мнению каждой части, она дошла — насколько они могли судить, высовывая свои общие головы из воронок от снарядов и разрушенных стен траншей и глядя на безграничное море воронок и крабовых нор, окружавших их. Поскольку единственными ориентирами в ландшафте были рваный пень дерева и нечто, похожее на остатки сломанной корзины для рыбы на горизонте, все очень далеко — и дюжина разрывов снарядов и лай невидимого пулемета, все очень близко — определение было склонно быть немного ошибочным. Тем не менее, точки были отмечены, где каждая горстка людей верила и надеялась находиться. Следующим делом было заполнить определенные пробелы. Был отдан приказ поддержке. Они должны были прислать офицера для получения инструкций.

Он пришел. Это был человек, приближающийся к среднему возрасту, прямой, крепкий как проволока, с морщинами на лице, которые тяжелые бои и ответственность оставляют на лице каждого солдата.

Представитель власти на месте — австралиец, который также сталкивался с ужасными сценами — спокойно объяснил ему, куда он хочет, чтобы он отвел своих людей, в такой-то угол, таким-то маршрутом. Это означало погружение прямо в гущу битвы на Сомме, со всеми ее неизвестными ужасами — все там это знали. Но прибывший спокойно сказал: «Да, сэр» — и поднялся вверх и наружу, на свет.

Это был не австралиец. Это «Да, сэр» доносилось безошибочно с другой стороны Тихого океана. Это были первые канадцы на поле битвы на Сомме.

Час или около того спустя австралийский офицер, продвигающийся со своими людьми, чтобы улучшить открытую и изолированную траншею (траншею, которая уже была обойдена с фланга, и простреливалась, и была нездоровой по полдюжине причин) до состояния, пригодного для удержания против любых атак любой ценой — обнаружил, идущую через открытое пространство к его открытому флангу, линию крепких мужчин в килтах. Его люди были смертельно усталы, вражеский артиллерийский огонь был постоянным и тяжелым, серые головы и каски, постоянно видимые за бруствером из красной грязи, через сто ярдов воронок из красной грязи, доказывали, что резерв прусской гвардии готовится контратаковать его. Каждое сообщение, которое он отправлял обратно в штаб, заканчивалось: «Но мы удержим эту траншею».

И все же вот они, новые люди — линия их, спотыкаясь из воронки в воронку, и по одной из тех необъяснимых случайностей, которые случаются в битвах, только двое или трое из них были ранены при переходе. Они упали в траншею рядом с австралийцами. Их бомбометчики ушли налево, чтобы сменить людей, удерживавших открытый фланг. Они принесли с собой ясные, свежие лица и тела, и жизненно важный запас бомб. Это было лучше, чем глоток хорошего вина.

Так прибыли первые канадцы.

Задолго до того, как последний австралийский взвод покинул ту избитую линию, эти первые канадцы были почти так же усталы, как и они. В течение тридцати шести часов они нагромождали те же баррикады, гарнизонили те же воронки от снарядов, были разбиты теми же снарядами. Через двадцать четыре часа после прибытия канадцев, порочный обстрел, описанный в последнем письме, обрушился на фланг, который они оба удерживали. Они были похоронены вместе тяжелыми разрывами снарядов. Они выкапывали друг друга. Когда гарнизон стал настолько тонким, что целые участки траншеи оставались без единого нераненного обитателя, они помогали раненым друг друга до следующего участка, строили другую баррикаду и удерживали ее.

Наконец, когда час за часом проходил, а непрекращающийся обстрел никогда не прекращался, гарнизон был отведен немного дальше; а затем пятеро из них вернулись к баррикаде, которую обнаружила артиллерия врага. Они сели в траншею позади нее. Немецкая батарея пыталась попасть в нее — укладывая свои четыре больших фугасных снаряда регулярно вокруг нее — залп за залпом, пунктуально, как часы. Это был лишь вопрос времени, когда все должно было рухнуть.

Так пятеро сидели там — тасманийцы и канадцы — и обсуждали конкурирующие методы выращивания пшеницы в своих соответствующих доминионах, чтобы отвлечь свои мысли от этого неизбежного снаряда.

Он пришел наконец, через их укрытие — полоснул одного человека по лицу, убил двоих и оставил двоих — разбил баррикаду в груду мусора. Затем были приведены другие, чтобы стоять рядом. Снаряды падали от тридцати до сорока в минуту. Один из оставшихся тасманийских сержантов — пулеметчик Льюиса — вернулся с поручения, ползком, опасно раненный в шею. «Я не хочу уходить, — сказал он. — Если я не могу работать с пулеметом Льюиса, я могу сидеть рядом с другим парнем и говорить ему, как это делать». В конце концов, когда его отправили, его видели ползущим на двух коленях и одной руке, направляющим другой рукой товарища-пулеметчика, который был ранен.

В ту ночь большое орудие, намного больше остальных, посылало свои снаряды, ревущие через небо где-то рядом. Люди просыпались от визга каждого снаряда, а затем засыпали и снова просыпались от грохота взрыва. И все же они удерживали траншею. И все же каждое другое сообщение заканчивалось: «Но мы будем держаться».

Они немного отступили туда, где могли удерживаться в течение ночи; но перед серым утром, как только обстрел ослаб, они снова прокрались назад, чтобы немцы не добрались туда первыми.

С рассветом пришло подкрепление из новых канадцев — великолепные ребята в отличном настроении. И последний австралиец был в течение того утра отведен. Это было самое желанное зрелище во всем мире — видеть, как приходят эти войска. Не то чтобы усталые люди когда-либо признали бы, что это было необходимо. Как сказал один отчет от австралийского мальчика: «Подкрепление прибыло. Капитан X—— может сказать вам, что австралийцы закончили. Чушь!»

Закончили они или нет, они говорили об этих канадских бомбометчиках так, что канадским сердцам было бы приятно это слышать. Австралийцы и канадцы сражались в течение тридцати шести часов в тех траншеях, неразрывно смешавшись, работая под началом офицеров друг друга. Их раненые помогали друг другу с фронта. Их мертвые лежат и будут лежать через все столетия, поспешно похороненные рядом с разрушенными траншеями и воронками от снарядов, где, сражаясь как товарищи, они умерли.

А люди, которые держались за тот фланг почти на расстоянии крика от Муке в течение двух диких дней и ночей — они вышли из боя, спрашивая: «Можете ли вы сказать мне, взяли ли мы ферму Муке?»

Мы не взяли. Ожесточенные бои в разрушенном центре позволили нам удержать всю землю, завоеванную на гребне. Но через этот же разрыв немцы вернулись против фермы. Они заполонили ее гарнизон, постепенно оттесняя людей, которые удерживали тот фланг. Под тяжелым артиллерийским огнем линия таяла и таяла, пока западных австралийцев, которые выиграли ферму и удерживали ее в течение пяти часов, едва хватило, чтобы обеспечить свое отступление. Офицер, оставленный там за главного, сам раненый, приказал остаткам отступить. И немцы снова вошли на ферму.

Но на гребне линия удержалась. Резерв прусской гвардии контратаковал ее трижды, и в последний раз квинслендцы вели такую смертоносную стрельбу по немцам на открытом месте, что это подбодрило их, несмотря на всю их усталость. Я видел, как те квинслендцы маршировали два дня спустя с шагом, который сделал бы честь гвардейскому полку, идущему в бой.

Так закончился бой, такой же тяжелый, как и все, в которых когда-либо сражались австралийцы.

Ферма Муке была взята через две недели в большом комбинированном наступлении британцев и канадцев. Сама ферма продержалась много часов после того, как линия прошла мимо нее, и была окончательно захвачена саперным батальоном, работавшим за нашими линиями.

ГЛАВА XXV

В ОТПУСК В НОВУЮ АНГЛИЮ

Снова во Франции.

Это было после семи недель очень тяжелых боев. Даже те, чьи обязанности редко приводили их под снаряды, были почти измотаны длительным напряжением. Те, кто сражался в свою очередь в пороховых траншеях, выходили время от времени уставшими почти до смерти телом, разумом и душой. Битва на Сомме все еще ворчала день и ночь позади них. Но для тех, кто вышел, было открыто определенное количество отпусков.

Это было похоже на погружение в забытые дни. Война, казалось, заканчивалась на французской пристани. Штабные офицеры, бригадные генералы, капитаны, рядовые и младшие капралы — все они были просто англичанами, отправляющимися домой. Они толкали друг друга на трапе — я никогда не слышал грубого слова в той плотной толпе. Они лежали бок о бок снаружи салона турбинного парохода через Ла-Манш. Капрал с головой наполовину в дверном проеме, слишком морской, чтобы знать, что он прямо на пути сапог генерал-майора; офицер генерального штаба и французский капитан со спинами, прислоненными к дубовой обшивке, и ребрами против чьего-то еще багажа; субалтерн инженеров с головой на их ногах; сотня других, набитых на лестницах и до палубы; и ужасный стон со стороны туалетов — это был поистине самый счастливый момент во всей их жизни.

Переправа прошла как сон — едва замеченная. Семь недель напряжения могут оставить вас слишком уставшими, чтобы думать. Путешествие в комфортабельном железнодорожном купе через чопорные, туманные английские поля, вагон, синий от дыма трубок его обитателей (канадец, три или четыре англичанина и пара австралийцев), почти не запомнилось. Как принято в Англии, они были в основном погружены в свои газеты, хотя в английском железнодорожном вагоне сегодня больше добродушия, чем было принято до войны. Но большинство людей в том поезде, я думаю, были слишком уставшими для разговоров.

Именно приезд в Лондон оставил такое впечатление, которое некоторые из нас никогда не забудут. Некоторые из нас хорошо знали Лондон до войны. Это единственный великий город в мире, где вы никогда не видели ни малейшего следа корпоративных эмоций. Он делится на районы для богатых и районы для бедных, и районы для всех классов между ними, которые являются отдельными слоями в большом, хмуром здании британского общества; у них могло быть какое-то чувство к своему классу или своей профессии — юрист, гордящийся своими Иннс оф Корт и традицией Лондонской коллегии адвокатов, врач, гордящийся лондонскими медицинскими школами, и инженер Темзы, даже гордящийся работой, которая выполняется на Темзе. Но не было больше общего чувства или деятельности у жителей Лондона, чем была бы общая энергия в куче песчинок. Они сочли бы за чистую слабость проявить какой-либо интерес к делам даже своих соседей.

Битва на Сомме началась около девяти недель назад, когда этот конкретный поезд, перевозящий ежедневную порцию людей в отпуске из нее, начал пробираться мимо бесконечных задних садов и желтых кирпичных домов, каждый из которых был копией следующего, и бесчисленных вилл с дымоходами и дымовыми трубами, которые огораживают южные подступы к великой столице. Это тесные, компактные маленькие крепости, эти английские виллы, каждая ревностно защищаемая от своего соседа и всего мира чувством внутри, даже больше, чем высокой кирпичной стеной вокруг нее. Но если они все были жестко отделены друг от друга, была одна вещь, которая связывала их всех вместе только на этот момент.

Это происходило в каждом коттеджном саду, на каждой улице, которая грохотала под железнодорожными мостами, в каждом трущобном дворе, из каждого окна, верхнего и нижнего. Когда проезжал отпускной поезд, люди на мгновение бросали все, что делали, и бежали помахать ему рукой. Дети в каждом саду бросали свои игры и бежали к забору, и карабкались вверх, чтобы помахать этим усталым людям из виду. Служанка в верхнем окне бросала свою работу и махала; мать семейства и девушки в гостиной внизу подходили к окну и махали; женщина, стирающая в баке на заднем дворе, выпрямлялась и махала; маленький бакалейщик со своей женой и коляской махал, и жена махала, и младенец в коляске махал; мальчики, играющие в орлянку на тротуаре, бежали к железнодорожному мосту и махали; молодая леди на прогулке со своим молодым человеком махала — совсем не подавленный прием, совсем наоборот, не наполовину; молодой человек махал, гораздо более скромно, но все же он махал. Девушка на лужайке бросила свою теннисную ракетку и просто посылала воздушные поцелуи; и ее два младших брата выражали себя так же решительно в своей собственной манере; старик на углу и мальчик-бакалейщик со своей тележки махали. В течение четверти часа, пока этот поезд пробирался через лондонские пригороды, каждый человек, который был рядом, бросал свою работу и устраивал ему прием.

Я видел много великих церемоний в Англии, и они оставляли меня холодным, как лед. Были большие постановки даже в этой войне, с духовыми оркестрами и рядами полицейских, и ликующими толпами, и длинными отчетами об этом впоследствии в газетах. Но я никогда не видел никакой демонстрации, которая могла бы сравниться с этим простым спонтанным приемом семьями Лондона. Это было совершенно не отрепетировано и совершенно не освещено в прессе. Никто не организовывал это, и никто не собирался писать большие заголовки об этом на следующий день. Люди в одном саду даже не знали, что делают люди в соседнем саду — или не хотели знать. Служанка в верхнем окне не знала, что хозяйка в нижнем окне делает точно так же, как она, и наоборот. Впервые в своем опыте я испытал подлинное, искреннее, общее чувство, проходящее через всех английских людей — каждого мужчину, женщину и ребенка, без различия, связанных одним общим интересом, который, на данный момент, двигал всей нацией. И я никогда этого не забуду.

Это был самый замечательный прием — я не преувеличиваю, когда говорю, что это было одно из самых замечательных и вдохновляющих зрелищ, которые я когда-либо видел. Я не знаю, знают ли об этом правители страны. Но я ни на минуту не верю, что этот народ может вернуться после войны к отношению, при котором каждая из этих семей была для всех остальных только лишь потенциальной денежной выгодой или потерей.

ГЛАВА XXVI

НОВОЕ ПОСТУПЛЕНИЕ

Франция, 13 ноября.

На прошлой неделе австралийские силы предприняли свою атаку в совершенно другом районе битвы на Сомме.

Небо было местами синим, с холодными белыми облаками между ними. Ветер дул ледяной. Практически не было дождя в течение двух дней.

Мы были в новом углу. Новозеландцы прорвались прямо к сравнительно зеленой стране прямо здесь — как и британцы к северу и югу от нее. Мы были далеко за склоном главного хребта, вдоль которого битва на Сомме бушевала первые три месяца. Позьер, самая высокая точка, где австралийцы впервые заглянули за него, лежал в милях позади нас слева. С вершины хребта позади вас, глядя назад через левое плечо, вы могли видеть только несколько далеких сломанных пней деревьев. Я думаю, они отмечали место того старого кошмара.

Мы смотрели вниз по длинному ровному склону на длинный подъем впереди. Страна вокруг нас была в основном коричневыми грязевыми воронками от снарядов. Не как воронки той взорванной вершины холма двухмесячной давности — я никогда не видел ничего подобного, хотя говорят, что Гиймон, который я не видел, так же опустошен. В этой нынешней области есть зеленая трава между краями воронок. Но недостаточно зеленой травы, чтобы иметь значение. Общий цвет страны на британской стороне коричневый — все его градации — от жидкой, серо-коричневой грязи, растоптанной в жидкость ногами людей и лошадей, до тусклой, замазкообразной коричневой грязи, такой густой, что, когда вы попадаете в нее ногой, у вас возникает постоянная проблема, как ее вытащить.

Ибо это страна, по которой прошла битва. По мере того как мы продвигаемся, мы продвигаемся всегда на область, которая была разорвана снарядами — где деревни и траншеи, и поверхность зеленой страны были избиты и разбиты, сначала нашими орудиями, а затем немецкими орудиями, пока они не превратили рай в ад.

И всегда прямо перед нами, в миле или около того за немецкими линиями, есть рай, улыбающийся — вы можете видеть это ясно; в этой части, вверх по противоположному склону широкой, открытой долины. Там есть зеленая страна, на которую немцев всегда оттесняют, и вверх по которой этот чудовищный двигатель войны еще не начал свой медленный, ужасный подъем. Там есть красивые зеленые леса, выцветающие в мягкий осенний коричневый и желтый — маленькие красные крыши в деревьях, пустая деревня на переднем плане — вы можете видеть влажную грязь, сияющую на ее улице, и белую струйку воды вниз по центру дороги.

Вниз по нашему длинному грязному склону холма, недалеко от того места, где его выступы исчезают из виду в нижней части долины, замечаешь линию голов. В некоторых местах они ясны, а в других их не видно. Но мы догадываемся, что это линия, готовая выйти.

На вершине противоположного подъема башня ратуши Бапома показалась за деревьями. Мы поняли, что стрелки часов были на часе — но я слышал, как другие говорили, что они были постоянно на половине шестого, а другие — четверть пятого — это один из тех вопросов, которые становятся очень важными в эти длинные темные вечера, и дружба склонна разрушаться из-за этого. Часовая башня, к сожалению, исчезла окончательно в восемнадцать минут двенадцатого вчера утром, так что спор вряд ли когда-нибудь будет решен.

Бомбардировка разразилась внезапно позади нас. Мы увидели длинную линию людей внизу, карабкающихся на поверхность, штык, сверкающий здесь и там, и начинающих идти ровно между воронками от снарядов к краю холма. Оттуда, где мы были, вы не могли видеть траншею врага в долине — только коричневую грязь краев воронок до края холма. И я думаю, линия тоже не могла видеть ее, во всяком случае, в большинстве частей. Они начинали со своего грязного бруствера и по мокрой траве, с одной идеей превыше всех других в глубине головы каждого человека — когда мы начнем видеть врага?

Любопытно, как в этой стране воронок от снарядов вы можете смотреть на траншею, не осознавая, что это траншея. Бруствер из кучи грязи не так уж отличается от кучи грязи вокруг края воронки, за исключением того, что он более регулярный. Даже обнаружить свою собственную траншею часто похоже на поиск лесной дороги. Вам говорят, что там есть траншея, и вы не можете ее пропустить. Но, как только вы покинули свою отправную точку, кажется, что в мире нет ничего, кроме пустыни воронок от снарядов. Затем вы понимаете, что есть определенная регулярность в неровных кучах грязи где-то впереди вас — верхушка грязного стального шлема движется между двумя кучами земли на поверхности земли — затем другой шлем и другой; и вы нашли свои ориентиры. Это явно траншея, о которой они говорили.

Ну, нахождение немецкой траншеи кажется таким же опытом, разнообразным множеством пуль, поющих мимо, как пчелы, и с дополнительной мыслью, всегда присутствующей в уме — когда вражеский заградительный огонь обрушится на вас? Когда он приходит, вы не слышите, как он приходит — в воздухе слишком много шума, чтобы ваши уши могли уловить свист снаряда, как вы привыкли. Есть большие черные грохоты и всплески поблизости, без предупреждения — едва замеченные сначала. В самой атаке люди часто не замечают других раненых людей — мы, глядя издалека позади, не заметили этого. Человек может поскользнуться в воронке от снаряда, или в грязи, или в какой-то проволоке — часто он снова встает и бежит дальше. Только потом вы понимаете...

Через грязевое пространство внезапно были замечены несколько серых шлемов, наблюдающих — на очень, очень большом расстоянии. Затем серые шлемы двинулись, и другие шлемы двинулись, и сгруппировались, и засуетились, как потревоженный улей, и выстроились в линию людей, стреляющих быстро и хладнокровно. Это была немецкая траншея.

Она была довольно заполнена уже в одной части. Грохот огня быстро рос. Стрекот одного пулемета — затем другого, и еще одного, были добавлены к нему. Наши снаряды взрывались время от времени прямо в лица немцев — один большой бородатый парень — они достаточно близко, чтобы эти детали можно было увидеть сейчас — получает низкий разрыв нашего шрапнельного снаряда прямо в глаза. Фугасный снаряд взрывается на бруствере, и вниз падают трое других. Но они стреляют спокойно через все это.

Три или четыре немца внезапно встают из какой-то норы на ничейной земле и бегут к своей траншее, как кролики. В сорока ярдах от немецкого бруствера ведущие люди в нашей линии оказываются одни. Линия уменьшилась до нескольких скудных групп. Они внезапно падают — их товарищи не могут сказать, укрываются ли они в воронках от снарядов или они были ранены. Немцы устанавливают пулемет на бруствере прямо напротив. Первые два человека падают застреленными. Два или три других борются до него — они тоже застрелены; наши люди ведут отчаянную стрельбу, чтобы подавить этот пулемет. Но немцы устанавливают его. Он трещит над головой. В этой части линии атака явно закончена.

Вспоминается день, несколько месяцев назад, когда западный австралийский батальон, после тяжелой бомбардировки своей траншеи, обнаружил немецкую линию, поднимающуюся над гребнем холма примерно в двухстах ярдах. Западные австралийцы встали хорошо над бруствером и стреляли, пока остатки той линии не опустились на землю в сорока или пятидесяти ярдах от них. Та линия была линией резерва прусской гвардии. У нас была эта возможность три или четыре раза в битве на Сомме. В этот раз это были немцы, у которых она была. Немцы были из прусской пешей гвардии — и это были западные австралийцы, которые атаковали.

В другой части, где атаковали южные австралийцы, они нашли меньше немцев в траншее. Они могли видеть немцев небольшими группами, готовящих свои бомбы к броску — но они были в траншее до того, как немцы успели их задержать. Они убили или захватили весь немецкий гарнизон, уничтожили пулемет и начали устойчиво улучшать траншею для ее удержания.

Все, казалось, шло хорошо в этой части, за исключением того, что они не могли установить контакт ни с какими другими нашими войсками в траншее. Насколько они знали, другие части атаки преуспели, как и их. А затем все изменилось внезапно. Через час пришло сообщение от австралийцев дальше по той же траншее — сообщение о срочной помощи. В то же время подобное сообщение пришло и с другого фланга. Ливень палочных бомб разразился с грозным грохотом с одной стороны. Линия немцев была замечена, идущая устойчиво вдоль в одну шеренгу против другого конца траншеи. Подобный ливень грохота спустился с того направления. Пулемет начал трещать вдоль траншеи. Наши люди сражались, пока их бомбы и все немецкие бомбы, которые они могли найти, не закончились. Наконец немцы начали побеждать их с обоих концов, и атака здесь тоже была закончена. Они были выбиты из траншеи.

ГЛАВА XXVII

ТЯЖЕЛЫЕ ВРЕМЕНА

Франция, 28 ноября.

Ему приходится нелегко. Я не вижу причин преуменьшать это. Если вы так делаете, вы лишаете его заслуженного признания — признания за то, что он сохраняет бодрость духа в условиях, которые, особенно поначалу, были для него сущим мучением. Некоторые полагают, что правда об этих вещах может помешать вербовке. Что ж, если бы это было так, это означало бы лишь то, что молодые австралийцы, остающиеся дома, виновны в большей низости, чем можно было предположить. Ведь австралиец здесь погрузился в существование, больше похожее на жизнь утки в сточной канаве, чем на любые другие условия, известные или вообразимые в его солнечной стране. Он сопротивляется этому не просто сносно, а достойно. И если вы хотите знать причину — насколько вообще можно назвать общую причину, — то мотив, который заставляет его стараться изо дня в день, — это желание, чтобы никто не сказал ни слова против Австралии. Не знаю, думает ли о нем его страна — большая ее часть, должно быть, думает, — но он постоянно думает о своей стране. Австралия сделала себе имя в мире во время этой войны — теперь мир знает ее. Именно эти люди — не те, кто кричит на стадионах и скачках дома, а простые, готовые на все люди, описанные в этом письме, — создают имя Австралии и в данный момент держатся за него, как за спасительную соломинку.

Даже жизнь утки в сточной канаве становится удивительно сносной, если подходить к ней с такой бодростью. Поначалу для австралийца это шок — как заметил один выходец из Нового Южного Уэльса, это напоминает местность у реки Мэннинг после того, как спал паводковый уровень. Но там над головой было синее небо и ослепительное солнце, тогда как здесь кажется, что все серое небо стекает с полей его шляпы, с носа, с озябших пальцев и блестящего прорезиненного плаща, повязанного вокруг шеи, просачиваясь под куртку и в сапоги. В зеленой местности, откуда он начинает путь, все довольно комфортно. Там был довольно теплый ночлег в полумраке большого сарая, куда утренний свет проникал странными лучами и треугольниками, теряясь в черноте среди массивных стропил крыши. В пристройке в конце деревни был буфет — по сути, официально управляемый магазин с хорошими дешевыми продуктами; там было три или четыре эстамине и кафе с веселыми и довольно симпатичными мадемуазелями, хорошим кофе и отвратительным вином, временно маркированным как шампанское. Был также — для тех, кто получил увольнительную, — визит в соседний город.

Батальон выступил рано — во главе с его высоко ценимым духовым оркестром, а в хвосте — с солдатами, не получившими увольнительную. Батальон должен быть доставлен на фронт в той же веренице скрипучих автобусов, которые привезли его уставших предшественников. Автобусы — огромное подспорье, которое очень ценится, но батальону приходится пройти четыре мили до них — полагаю, чтобы согреться. Солдаты, не получившие увольнительную, несут на эти четыре мили железные котелки для готовки. По законам военной жизни, на другом конце пути предстоит пройти еще четыре мили. Взвод в хвосте колонны в полной мере осознает это. Его философия жизни, к сожалению, пропадает впустую на четырех милях величественных, капающих французских вязов, которые не могут понять, и одного глубоко понимающего австралийского субалтерна, который может.

Батальон не был разочарован. Автобусы привезли его в очень уютную на вид деревню — почти такую же хорошую, как та, что он покинул. Он высадился и сразу же промаршировал в другую деревню в пяти милях оттуда. Наступила темнота — огромные грузовики вытесняли их с дороги в кюветы, где они оказывались по щиколотку в грязи, счищенной дорожными рабочими. Каждый второй грузовик ослеплял их двумя яркими фарами и обдавал грязью лица. Мул с повозкой, рысивший позади, забрызгал их грязью, которая на следующее утро засохла на волосах на затылке в виде бусинок разного размера. Шел унылый дождь. Голова колонны вовсю комментировала происходящее — взвод в хвосте перестал комментировать вовсе. Последняя пара — это были люди, которые, готов поклясться, прошли вместе не одну долгую дорогу по равнинам Олд-Мэн навстречу вечернему солнцу: старые, слегка помятые фетровые шляпы, суровые, сжатые губы, колени и спины, немного согнутые под тяжестью ноши, а вещмешок, плащ и котелок возвышались над их спинами огромным горбом. У разрыва в живой изгороди, где колонна свернула в некое подобие грязевого озера, стоял офицер, чьи добрые глаза были прищурены от яркого солнца центральной Австралии. Можно было понять, что это австралийцы, с расстояния в милю. Он посмотрел на них со странной улыбкой.

— Вы «Шотландская конница»? — спросил он.

— Мы проклятый верблюжий корпус, — последовал ответ.

Этот марш в начале и конце поездки на автобусах стал спасением для адъютанта. Когда батальон, чавкая по грязи, подошел к назначенным местам расквартирования и обнаружил, что они рассчитаны лишь на половину состава, он разместил две трети солдат, а поскольку они мгновенно заснули, как только колонна остановилась, он разместил остальных, когда они уже спали.

Когда на следующее утро батальон перевел дух, он был склонен считать, что переживает весь ужас войны, и готовился подвести итоги ситуации. Но прежде чем он успел сделать второй вдох, его отправили маршем в — назову это резервным лагерем. Технически это был не резервный лагерь, который находился дальше, но они знали, что это лагерь для отдыха батальонов — когда они вели себя очень хорошо и им нужно дать время перевести дух. Они были довольно воодушевлены идеей этого места отдыха.

В полдень они прибыли туда. То есть они дошли по колено в грязи до скопления маленьких палаток, не похожих на палатки бушменов в Австралии, и стояли у входов, заглядывая внутрь — безмолвно. Даже в лучшие времена это были не лучшие палатки. Внутри было почти столько же грязи, сколько снаружи. Но к обычным условиям добавился тот факт, что предыдущий батальон, занимавший эти палатки, должно быть, стоял здесь в сухую погоду. Поскольку высоты не хватало, они копали вглубь. А так как они не прорыли вокруг них дренажные канавы, вода хлынула внутрь, и внутреннее пространство значительной части этих жилищ представляло собой круглое озеро глубиной от нескольких дюймов до полутора футов.

Батальон смог найти лишь одно слово, когда перевел дух, — и, поскольку полк, вырывший эти ямы, и комендант города, которому они теперь принадлежали, вероятно, были безупречного происхождения, я не думаю, что обвинение было оправдано. Но когда он понял, что, хорошо это или плохо, это место, где ему предстоит провести ночь, он разделился, как это умеют делать хорошие австралийские батальоны.

— Билл, где наши палатки? — спросил задний взвод у одного из музыкантов оркестра, который прибыл на полчаса раньше.

— Не знаю, я не проклятый гаванский смотритель, — был ответ. Батальон принялся за работу, как племя бобров, чтобы обустроить дом. Он насыпал небольшие брустверы из грязи, чтобы предотвратить приток воды. Он вырыл вместительные канавы, чтобы выпустить воду, которая уже была внутри. Он выскребал грязь из своих озерных жилищ, пока не добирался до более или менее сухой земли. Значительная часть полка растворилась в ландшафте и возвращалась в течение дня по одному или по двое, неся обрывки бревен, ломаное дерево, кирпичи, остатки ржавого листового железа, старые столбы, проволоку и солому. К наступлению темноты эти австралийцы были, не скажу в комфорте, но умеренно и сносно в тепле и сухости.

Так случилось, что они пробыли в этом лагере четыре дня. К тому времени, как они покинули его, они считали себя почти счастливчиками. Был только один перерыв в улучшении условий — когда был обнаружен блиндаж. Это был очаровательный подземный дом, вырытый какой-то французской батареей до прихода британцев — с нарами, столом и печкой. Солдаты, обнаружившие его, устроили себе очень комфортное жилье, пока слава о нем не разошлась и туда не переехало штабное руководство полка. Блиндажи на мгновение вошли в моду — все принялись искать их. Но запас таковых на стороне союзников, к сожалению, ограничен — и после полудня энтузиазма батальон смиренно вернулся в свои брезентовые дома.

Когда некоторое время спустя он вернулся в эти знакомые жилища, с тяжелыми глазами и тяжелой походкой, не было никакой неискренности в облегчении, с которым он их воспринял. Тогда это было место отдыха. Другой батальон содержал их в приличном порядке и сдал осушенными и сухими; за эту внимательность, с которой сталкиваешься не всегда, они были более благодарны, чем могли бы объяснить те уставшие люди.

Ибо они побывали на передовой, в местах за линией фронта и снова вышли оттуда.

ГЛАВА XXVIII

ЗИМА 1916 ГОДА

Франция, 20 декабря.

Друг показал мне письмо из Мельбурна. Его автор попросил одного человека — образованного человека — сделать пожертвование в Австралийский фонд комфорта. «Конечно, нет, — последовал ответ. — У солдат в окопах есть все удобства».

Это тот вид непробиваемого невежества, который вызывает невыразимый гнев, — невежество, которое, услышав или прочитав письмо какого-нибудь храброго юноши, преуменьшающего трудности ради спокойствия матери, делает вывод, что все написанное и сказанное об ужасах этой войны — обман и то, что в армии называют «очковтирательством», — великий заговор с целью обмануть людей, которых там нет.

На самом деле, ранняя зима 1916 года, которую только что пережили эти люди, займет отдельную главу в истории, пока эта история существует. В некоторой степени это уже прошлая история — в какой именно, не думаю, что кто-либо с немецкой стороны или с нашей может сказать.

Я лично не знаю, как солдаты и их офицеры могут пережить такое время. Помните, что значительная часть из них еще несколько месяцев назад складывала цифры в офисе страховой компании или судоходной фирмы, запивая свой обеденный кофе с булочкой в чайной на Кинг- или Коллинз-стрит. Но возьмите даже фермера из Центрального округа или шахтера из Ньюкасла — да, или шотландского пастуха, или английского браконьера, — возьмите самого крепкого человека, которого вы знаете, и подвергните его такому же испытанию, и еще вопрос, не сломит ли это испытание даже его дух. Выставьте его на улицу в самую гущу грязной европейской зимы; промаршируйте с ним десять миль через пронизывающий холодный ветер и проливной дождь, имея на спине всю одежду, предметы домашнего обихода, утварь и даже единственное укрытие, которое ему разрешено взять с собой; протащите его через грязь по колено — иногда по пояс — вдоль миль и миль местности, которая представляет собой лишь сломанные пни деревьев и бесконечные воронки от снарядов — ямы, в которые, если человек упадет, он может пролежать несколько дней, прежде чем его найдут, или его могут вообще никогда не найти. После многих часов, протащите его, полумертвого от того, что он вытаскивает ноги на каждом шагу из вязкой, как замазка, грязи, в неглубокую, извилистую, открытую канаву, ничем не отличающуюся от водянистого стока между двумя пропитанными влагой сельскими загонами, за исключением того, что вокруг нет травы — только коричневая, скользкая грязь на дне и по сторонам траншеи и по всей округе, насколько хватает глаз. В конце концов, заставьте его жить там с тем багажом, который он нес на спине, и ни с чем больше; поместите его в грязь разной глубины, чтобы он оставался там весь день под дождем, ветром, туманом, градом, снежной бурей — какая бы погода ни была — и дежурил там в бесконечные зимние ночи, когда долгожданный рассвет означает лишь еще один день и еще одну ночь в этой грязевой канаве, без клочка укрытия. И это то, через что пришлось пройти нашим людям.

Долгожданное облегчение наконец приходит — смена в другие разбитые снарядами районы в тылу или резерве — и батальон возвращается по длинной дороге назад, с бледными лицами и потухшими глазами, медленно волоча ноги по грязи без единого слова. Ибо они прошли через жизнь, о которой вы или любые люди в прошлом и настоящем, не бывавшие на этой войне, не имеете ни малейшего представления; нечто, по сравнению с чем экспедиция на Южный полюс — это танцы и пикник. И это без учета того дополнительного факта, что день и ночь, на Сомме, где существовали такие условия, люди живут под непрерывный грохот орудий. Я слышу их, пока пишу, — это первый долгожданный, ослепительно яркий день, и поэтому в этом непрерывном реве, час за часом, нет ни секунды перерыва. Нигде в мире нет ничего подобного — никогда еще не было ничего, что могло бы сравниться с этим, кроме Вердена.

Жизнь достаточно тяжела зимой в старых, устоявшихся окопах вдоль более спокойных участков фронта — там Фонду комфорта есть чем заняться. Попав в лучшие из тихих фронтовых окопов прямо из домашней жизни, обычный человек счел бы, что подвергается немыслимым лишениям. Посетив на днях эти окопы прямо с Соммы, с их деревянными настилами и мешками с песком, с редким свистом пули снайпера и минутными вспышками полевых орудий и минометов, которые на следующий день появлялись в официальной сводке как «артиллерийская и минометная активность», — после Соммы, я скажу, начинаешь смотреть на это, словами друга, который был со мной, как на «войну де люкс».

Неразумно принимать то, что один человек пишет об одном месте, за истину для всех мест и всех времен, или вообще для чего-либо, кроме того, что он лично видит и знает в данный момент. Эти условия, которые я описал, — это то, что я видел, и, к счастью, это уже история, иначе я бы их не описывал. Я лично знаю, что английские, шотландские и австралийские войска прошли через них и в некоторых случаях выходили из таких окопов и захватывали подобные немецкие траншеи перед собой. Нашим войскам комфортнее, чем было, но в природе войны — внезапно оказаться втянутым в крайние проявления усилий и лишений без предупреждения; и никто, когда пишет сегодня, — и я сомневаюсь, что кто-либо из его начальников мог бы сказать ему, — не знает, будет ли он в любой заданный день в худшем или лучшем положении.