«Письма из Англии, том 3»

Примечание переводчика:

Это произведение принадлежит перу Роберта Саути. Оно представляет собой вымышленный отчет о путешествии воображаемого испанского дворянина по Англии.

Очевидные опечатки были исправлены. Переносы слов приведены в соответствие с правилами. Непоследовательность в написании (включая акценты и заглавные буквы) сохранена.

На странице 180 в фразу «axioms of commercial policy are not understood by the people» было добавлено слово «the», что соответствует другим изданиям текста.

ПИСЬМА ОБ АНГЛИИ:

ДОНА МАНУЭЛЯ АЛЬВАРЕСА ЭСПРИЭЛЛЫ. ПЕРЕВЕДЕНО С ИСПАНСКОГО.

В ТРЕХ ТОМАХ. ТОМ III. ТРЕТЬЕ ИЗДАНИЕ.

ЛОНДОН: ОТПЕЧАТАНО ДЛЯ LONGMAN, HURST, REES, ORME, AND BROWN, PATERNOSTER-ROW.

1814.

Эдинбург: Отпечатано Джеймсом Баллантайном и Ко.

СОДЕРЖАНИЕ ТРЕТЬЕГО ТОМА.

Page

LETTER LIV

The Bible.—More mischievous when first translated than it is at present: still hurtful to a few, but beneficial to many.—Opinion that the Domestic Use of the Scriptures would not be injurious in Spain 1

LETTER LV

Curiosity and Credulity of the English.—The Wild Indian Woman.—The Large Child.—The Wandering Jew.—The Ethiopian Savage.—The Great High German Highter-Flighter.—The Learned Pig 14

LETTER LVI

Newspapers.—Their Mode of falsifying Intelligence.—Puffs.—Advertisements.—Reviews, and their mischievous Effects.—Magazines.—Novels 23

LETTER LVII

Account of the Quakers 43

LETTER LVIII

Winter Weather.—Snow.—Christmas.—Old Customs gradually disused 67

LETTER LIX

Cards.—Whist.—Treatises upon this Game.—Pope Joan.—Cards never used on the Sabbath, and heavily taxed.—Ace of Spades 75

LETTER LX

Growth of the Commercial Interest.—Family Pride almost extinct.—Effect of heavy Taxation.—Titles indiscriminately granted.—Increase of the House of Peers 83

LETTER LXI

Despard's Conspiracy.—Conduct of the Populace on that Occasion.—War.—The Question examined whether England is in Danger of a Revolution.—Ireland 95

LETTER LXII

Account of Swedenborgianism 113

LETTER LXIII

Jews in England 141

LETTER LXIV

Infidelity.—Its Growth in England and little Extent.—Pythagoreans.—Thomas Tryon.—Ritson.—Pagans.—A Cock sacrificed.—Thomas Taylor 155

LETTER LXV

Eagerness of the English to be at war with Spain 168

LETTER LXVI

Excursion to Greenwich.—Watermen.—Patent Shot Tower.—Albion Mills.—Essex Marshes 176

LETTER LXVII

Spanish Gravity the Jest of the English.—Sunday Evening described.—Society for the Suppression of Vice.—Want of Holidays.—Bull-baiting.—Boxing 185

LETTER LXVIII

The Abbé Barruel.—Journey of two Englishmen to Avignon to join a Society of Prophets.—Extracts from their Prophetical Books 195

LETTER LXIX

Account of Richard Brothers 223

LETTER LXX

Account of Joanna Southcott 236

LETTER LXXI

The Coxcomb.—Fashionables.—Fops.—Egyptian Fashions.—Dances.—Visiting.—Walkers.—The Fancy.—Agriculturists.—The Fat Ox.—The Royal Institution.—Metaphysics 270

LETTER LXII

Westminster Abbey on Fire—Frequency of Fires in England.—Means devised for preventing and for extinguishing them; but not in use 288

LETTER LXIII

Remarks on the English Language 299

LETTER LXXIV

Departure from London.—West Kennet.—Use of the Words Horse and Dog.—Bath.—Ralph Allen.—The Parades.—Beau Nash.—Turnspits 309

LETTER LXXV

Road from Bath to Bristol.—Cornu Ammonis.—Bristol.—Exchange.—Market.—Cathedral.—The Brazen Eagle.—Clifton.—Bristol-Wells.—Anecdote of Kosciusko 331

LETTER LXXVI

Journey from Bristol to Plymouth.—Advantages which the Army enjoys more than the Navy.—Sailors.—Journey to Falmouth 350

ПИСЬМА ОБ АНГЛИИ ЭСПРИЭЛЛЫ.

ПИСЬМО LIV.

Библия. — Более вредоносна в момент первого перевода, чем в настоящее время: все еще пагубна для немногих, но полезна для многих. — Мнение о том, что домашнее использование Священного Писания не было бы вредным в Испании.

Первым, кто перевел Библию на английский язык, был Уиклиф, еретический отец Джона Гуса, Иеронима Пражского и богемских мятежников, а значит, и виновник всех бед в Германии. По приговору Констанцского собора его кости были вырыты и сожжены, а пепел брошен в реку близ Латтерворта в графстве Лестершир. Говорят, что с тех пор река ни разу не затопляла прилегающие луга: это можно истолковать двояко, и поэтому, пока еретики утверждают, что сила его мощей предотвращает беду, католики, напротив, настаивают, что это происходит благодаря заслугам самой казни.

Второй раз ее перевели при Генрихе VIII в начале схизмы, и большинство переводчиков — а их было немало — пострадали в том или ином месте от огня. Я не хотел бы, чтобы меня заподозрили даже в намеке на одобрение столь жестоких наказаний, от которых наш век, когда рвение стало менее ожесточенным и более просвещенным, отказался; но то, что труды этих людей завершились столь печально, можно счесть некоторым основанием полагать, что сама работа не была благой. [1] На самом деле перевод Священного Писания поначалу не принес ничего, кроме вреда. Тогда в полной мере подтвердились слова святого Иеронима, сказанные много веков назад: «Sola scripturarum ars est, quam sibi omnes passim judicant. Hanc garrula anus, hanc delirus senex, hanc sophista verbosus, hanc universi præsumunt, lacerant, docent, ante quam discant». Казалось, не будет конца умножению ересей, разделениям и дроблениям схизм. Вы помните историю Фейхоо об английском доме, в котором уживались три различные церкви, хотя вся семья состояла лишь из отца, матери и сына. Беллармин приводит не менее любопытный случай, о котором он услышал от очевидца. Еретический священник читал в своей церкви, как это принято, отрывок из английской Библии, и случилось так, что это была двадцать пятая глава Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова: «Всякая злость мала в сравнении со злостью женскою. Как восхождение по песчаному пути для ног старика, так жена болтливая для тихого мужа. От жены начало греха, и чрез нее все мы умираем. Не давай воде выхода, ни злой жене — свободы ходить». Одна из его прихожанок сидела, раздуваясь от гнева, пока не смогла больше терпеть. «Вы называете это словом Божьим?» — сказала она. — «Я думаю, это слово дьявола». И она захлопнула Библию и вышла из церкви.

Но то, что свободное использование перевода поначалу должно было принести вред, особенно в те несчастные времена, не является доводом против него в наши дни. Вы спросили меня, каков его эффект в настоящее время. Я отвечаю на этот вопрос с осторожностью, и вы должны помнить, что сказанное мною — результат расспросов, а не личных наблюдений.

Насколько плохо немыслящая и невежественная часть общества понимает свои Писания, а они составляют большинство в любом обществе, вы можете судить по этому примеру. Грибы, растущие кругами, здесь считаются следами ночных танцев крошечных существ, которых называют феями и которые во многом, особенно в своих озорных наклонностях, напоминают наших дуэнде. Один священник как-то гулял со своим прихожанином по полям, и тот, проходя мимо одного из таких колец, заметил, что фей теперь никогда не видно, как это бывало в старые времена. — «Что вы имеете в виду под старыми временами?» — «Во времена Писания». — «Нет, — сказал священник, — я уверен, что вы никогда не читали о них в Писании». — «Да, читаю, и слышу, как вы читаете о них почти каждое воскресенье в церкви». Вы можете представить изумление священника: — «Слышите, как я читаю о них?» — воскликнул он. Человек настаивал: — «Не далее как в прошлое воскресенье вы читали о книжниках и фарисеях».

Есть и другая категория людей, для которых это пагубно: это те, кто, имея рвение без знания, считают себя вправе толковать сложные тексты и берутся за обоюдоострый меч богословских споров. Один человек, прочитав слова Христа «Отец Мой более Меня», без дальнейших раздумий становится арианином; фраза «Сын Человеческий» делает другого социнианином; третий извлекает кальвинизм из посланий святого Павла. Существует секта под названием «прыгуны» (Jumpers), которые выбегают из своих молитвенных домов на улицы и дороги, выкрикивая «Слава! Слава!» и прыгая при этом с непрестанным неистовством, пока их силы не иссякнут окончательно. Если вы спросите причину этого неистового благочестия, они процитируют Писание! Когда Елизавета услышала приветствие Пресвятой Марии, младенец взыграл во чреве ее: хромой, которого Петр и Иоанн исцелили у ворот храма, прыгал и славил Бога: и Давид плясал пред Ковчегом! Эти фанатики ограничены Уэльсом, где люди — полудикие.

Многие из высших классов живут, как вы можете предположить, настолько без Бога в мире, что для них не имело бы никакого значения, если бы Писание существовало только на оригинальных греческом и еврейском языках. Но во всех слоях общества есть множество людей, для которых чтение слова Божьего является неоценимым утешением. Никакая молитвенная книга не привлекла бы их внимание столь верно; не только потому, что ни к какой другой нельзя относиться с таким благоговением, но и потому, что ни одна из них сама по себе не является столь интересной. Это для них и удовольствие, и утешение; и, вероятно, какая-то важная максима, какой-то яркий пример, а может быть, даже какая-то божественная истина могут быть таким образом глубже запечатлены в сердце, чем это было бы в противном случае, особенно в стране, где священник не дает домашних наставлений — его функции ограничены церковью и церковным кладбищем. В болезни, в печали и в старости, в смирении перед ниспосланными страданиями или в благодарности за дарованные благословения они обращаются к своей Библии вместо четок, со смиренными сердцами и совершенной верой; горячо чувствуя все, что они понимают, и благоговейно веря во все, что выше их понимания. Эти люди — схизматики, потому что родились таковыми; если бы это не было их несчастьем, это не было бы их преступлением; и я надеюсь, мне будет позволено надеяться, что в их случае грехи отцов не падут на детей. Тот, кто угрожал этим, обещал также являть милость до тысячи родов любящим Его, — а Англия была богата святыми и мучениками.

Считаю ли я, исходя из того, что дает домашнее использование Священного Писания в Англии, что это было бы полезно в Испании? Говоря с той осторожностью, которая мне подобает, и с полным подчинением Святой Церкви, я придерживаюсь мнения, что было бы. Святой Иероним действительно сказал: «Melius est aliquid nescire, quam cum periculo discere»; а святой Василий сравнил воздействие Писания на слабые умы с воздействием тяжелой пищи на больной желудок. Но времена Хулиана Эрнандеса и Киприано де Валера, к счастью, прошли; у нас есть авторизованный перевод, свободный от искажений; и если бы он был напечатан в более дешевом виде, я думаю, большая часть того блага, которое он приносит в Англии, была бы достигнута, а зла — никакого. Это могло бы также иметь благотворный эффект, вытеснив некоторые из тех молитвенных книг, которые слишком отдают легковерием и приносят мало пользы и еще меньше чести религии. Но говоря это, я высказываюсь смиренно и с самым полным подчинением власти.

Английская Библия считается одним из прекраснейших образцов языка, который она, собственно, и закрепила. Привилегия печатать ее ограничена двумя университетами и королевским типографом, полагаю, для сохранения точности текста; однако некоторые издания однажды попали в обращение, где в седьмой заповеди была пропущена частица «не», и было сказано: «прелюбодействуй». Были найдены способы обойти эту исключительную привилегию путем печати комментария вместе с текстом; и в двух великолепных Библиях (цена одной превышала тридцать песо!) это практиковалось настолько явно как простое уклонение, что комментарий состоял из одной строки на каждом листе, напечатанной мельчайшим шрифтом и настолько близко к нижнему краю страницы, что при переплетении ее приходилось обрезать. Эти книги поистине великолепны и делают честь состоянию искусств в стране. Но в Лондоне есть группа книготорговцев, чье основное занятие состоит в издании никчемных и рассчитанных на легкую наживу работ для невежественных людей в провинции, и у них всегда в процессе публикации находится большая семейная Библия — как они ее называют, — украшенная жалкими гравюрами и выходящая периодически, потому что большинство обманутых людей, которые ее покупают, не могли бы позволить себе заплатить за нее иным способом. Обложка одного из таких выпусков была обернута вокруг какой-то пустяковой вещи, которую я купил на днях в магазине канцтоваров: она обещала сделать самые сложные отрывки ясными и понятными, исправить неверные переводы, примирить сомнительное, укрепить колеблющихся, посрамить неверных, установить мир и счастье христианских семей в этом мире и обеспечить их вечное спасение в следующем!

[1] Дон Мануэль и его духовник забыли, что этот жалкий аргумент, который католики охотно выдвигают, когда он служит их целям, в равной степени применим ко всем их собственным мученикам и к самим Апостолам. Нелишним будет привести здесь прекрасный рассказ о смерти одного из этих людей, Джона Роджерса, пребендария собора Святого Павла, чье мученичество здесь приводится как доказательство того, что он его заслужил:

«Он мог бы спастись, и у него было много побуждений, таких как жена и десять детей, друзья в Германии, где он не мог бы не получить повышения и т. д. Но будучи однажды призван ответить за дело Христово, он не пожелал уйти, хотя и рисковал жизнью: из собственного дома он был переведен Боннером в Ньюгейт к ворам и убийцам: он был допрошен лордом-канцлером и остальными членами Совета и ими был снова заключен в тюрьму: на него сильно давили, чтобы он отрекся; но, твердо отказавшись, он был сначала отлучен от церкви и лишен сана, а затем осужден: после чего он просил, чтобы его жену (на которой он был женат восемнадцать лет и от которой имел десять детей, и она была иностранкой) допустили к нему, пока он жив: но Стивен Гардинер, тогдашний лорд-канцлер, ни в коем случае не позволил этого. Четвертого февраля 1555 года от Рождества Христова его предупредили, чтобы он готовился к смерти до того, как встанет: «Если так, — сказал он, — мне не нужно завязывать шнурки»: и тут же был уведен к Боннеру для лишения сана, у которого он настойчиво просил позволения поговорить с женой, но не смог добиться успеха. Оттуда его повезли в Смитфилд; где, едва получив позволение обратиться к народу, он кратко убеждал их к стойкости в той истине, которой он их учил, которую он теперь был готов запечатлеть своей кровью: затем ему предложили помилование, если он отречется, но он решительно отказался: его жена с девятью маленькими детьми и десятым, сосущим грудь, подошла к нему; но это печальное зрелище ничуть не поколебало его; но в пламени он омыл свои руки и с удивительным терпением принял смерть; весь народ чрезвычайно радовался его стойкости и славил за это Бога», — Abel Redivivus. — Пер.

ПИСЬМО LV.

Любопытство и легковерие англичан. — Дикая индейская женщина. — Большой ребенок. — Вечный жид. — Эфиопский дикарь. — Великий высокий немецкий летун. — Ученая свинья.

Моя утренняя прогулка дала мне два примера английского легковерия. Проходя через Сент-Джордж-филдс, я увидел нечто вроде разбитой палатки, у входа в которую стоял малый, держа в руке доску, на которой крупными буквами было написано: «Дикая индейская женщина». — «Что, — сказал я своему спутнику, — вы ловите дикарей и показываете их как диких зверей? Это хуже, чем даже работорговля!» — «Мы зайдем и посмотрим», — сказал он. Соответственно, мы заплатили по шесть пенсов каждый и, к нашему немалому развлечению, обнаружили одну из низших представительниц худшего рода женщин, лицо которой было размалевано красной и желтой краской, волосы утыканы перьями, одета она была в кошачьи шкуры и распевала какую-то невнятную тарабарщину тем самым надтреснутым голосом вульгарной испорченности. Несколько прохожих, столь же праздных и более невежественных, чем мы сами, которые точно так же были обмануты, глазели на нее в изумлении и с открытыми ртами слушали мошенника, который рассказывал длинную историю о том, как она приехала из диких мест Америки, где люди — язычники и едят друг друга. Мы не прошли и мили, как другой шоумен с печатным листком на своей вывеске снова привлек наше внимание: «Здесь можно увидеть удивительного Большого ребенка». Это был мальчик, которому, казалось, было около четырех лет; и поскольку он был глуп и мог лишь очень несовершенно произносить несколько слов, его родители клялись, что ему всего восемнадцать месяцев, — и показывали его как чудо.

Несколько лет назад в Лондоне был малый с длинной бородой, который выдавал себя за Вечного жида. Он не придерживался легенды, что было неважно, так как его посетители вряд ли были осведомлены лучше него самого, — но претендовал на большую древность, чем иерусалимский сапожник, и заявлял, что был с Ноем в ковчеге. Ной, говорил он, отказался взять его, но он пробрался тайно и спрятался среди зверей, вот почему его имя не упоминается в Библии; и пока он был там, козел ударил его по лбу, след от чего был виден до сих пор. Некоторые спрашивали его, какая страна ему больше всего понравилась из всех, что он посетил в своих долгих странствиях: он ответил «Испания», как, возможно, ответил бы человек, который действительно видел весь мир. Но было замечено как нечто весьма необычное, что еврей предпочитает страну Инквизиции. «Бог благослови вас, сэр!» — ответил находчивый мошенник, качая головой и улыбаясь в то же время, как будто ошибке наблюдения, — «это было задолго до христианства, когда я в последний раз был в Испании, и я не поеду туда снова, пока все это не закончится!»

В Англии для шоу сгодится что угодно. На одной из провинциальных ярмарок Дж. видел обритую обезьяну, которую выдавали за фею; и обритого медведя в клетчатом жилете и брюках, сидящего в кресле как эфиопского дикаря. Неестественная поза, в которую было замучено бедное животное, и проклятая жестокость его хозяйки, женщины, которая сидела у него на коленях, обнимала его за шею, называла мужем и милым и целовала его, сделали это, по его словам, самым отвратительным и омерзительным зрелищем, которое он когда-либо видел. Один малый на одной из таких ярмарок однажды показывал большую стрекозу через увеличительное стекло как «Великого высокого немецкого летуна». Но самый необычайный случай остроумной наглости и слепого любопытства, о котором я когда-либо слышал, произошел в Сайренсестере в графстве Глостершир, где человек показывал за пенни штуку вилку, которая принадлежала к ножу, которым Маргарет Николсон пыталась убить короля.

Нет ничего слишком абсурдного, чтобы в это поверили люди в этой стране. Некоторое время назад была женщина, которая ходила и показывала себя за деньги с историей, что она была беременна три года. Было что-то необычное в этой самозванке; ибо дом, в котором она жила, стоявший на берегу в графстве, или шире, как его называют, Сассекс, не имел других стен или крыши, кроме реек и просмоленной оберточной бумаги. Он простоял три года без повреждений, когда человек, который рассказывал мне это, видел его. В прошлое царствование [2] все королевство было изумлено женщиной, которая притворялась, что рожает кроликов, и королевские хирурги были назначены государством для ее осмотра. Многие люди живы, которые помнят, как жители Лондона ходили смотреть, как человек влезает в квартовую бутылку. Этот трюк был проделан на пари, на которое решился кто-то, знающий мир, зная его легковерие; но такой же наглый трюк был разыгран мошенником в городе Бристоле позднее. Он обещал сделать себя невидимым, собрал компанию зрителей, получил их деньги за вход, появился на сцене перед ними и, сказав: «Теперь, господа и дамы, вы видите меня», — открыл люк, спустился и убежал со своей добычей.

Все, что странно, или то, что называют странным, высокий человек или низкий человек, зоб или альбинос, белый негр или пятнистый негр, которых можно сделать в любое время с небольшим трудом и без боли, большой бык или жирная свинья, неважно, что это за чудо, и неважно, насколько оно чудовищно или отвратительно, оно привлечет толпы в Англии. Была женщина, родившаяся без рук, которая зарабатывала на жизнь, рисуя и вырезая бумагу пальцами ног. Одна семья содержит себя, живя в передвижном фургоне, сделанном в форме сосуда, в котором англичане кипятят воду для чая, носик которого служит дымоходом. Ученая свинья была в свое время гораздо большим объектом восхищения для английской нации, чем когда-либо был сэр Исаак Ньютон. Я встретил однажды человека, который жил по соседству с квартирой этой эрудированной свиньи, в доме, расположенном так, что он мог видеть ее на репетициях. Он сказал мне, что никогда не видел, чтобы хозяин бил ее; но что, если она плохо выполняла урок, он угрожал снять с нее красный жилет, — ибо свинья гордилась своим нарядом. Возможно, даже сам Соломон не предполагал, что тщеславие — столь всеобщая страсть.

И все же из этого неразборчивого любопытства рождается некоторая общая польза. Естественная история значительно улучшилась благодаря возможностям изучения редких животных, которые не были бы привезены из отдаленных стран ради одних только научных целей. Мастера поз и пожиратели камней продемонстрировали странные и аномальные способности человеческого тела; и послушание животных, которое таким образом практиковалось ради немедленной выгоды, может однажды быть применено для лучших и более важных целей. Животные не имеют естественного страха перед человеком: птицы на необитаемом острове так же бесстрашны, как были в Раю, и позволяют ему подойти, пока он не убьет их ударом по голове. Сила восточных фокусников, которые песней вызывают змей из их нор, не более удивительна, чем та, что была приобретена над пчелами в Англии. Лошадь араба так же хорошо приручена и так же нежно привязана к своему хозяину, как собака европейца. Скот от одного конца Африки до другого находится в полном подчинении своему пастуху; мальчик соберет стадо из тысячи своим свистом; этим простым языком их заставляют атаковать вооруженного врага так же легко, как приходить к доярке; и таким образом они опрокидывали солдат, которые побеждали слонов Востока и кавалерию Европы. Когда человек перестанет быть тираном низших существ, он сможет по-настоящему стать их господином.

[2] Это обстоятельство произошло в конце правления Георга I. — Пер.

ПИСЬМО LVI.

Газеты. — Их способ фальсификации новостей. — Рекламные объявления (паффы). — Объявления. — Рецензии и их пагубное влияние. — Журналы. — Романы.

Я строго придерживался совета Дж. относительно литературы этой страны и позволил себе читать только современные публикации и те работы, которые относятся к моим объектам непосредственного исследования, большинство из которых были так же мало известны ему, как и мне. Он улыбается, когда я приношу домой том истории квакеров или теологии сведенборгиан, и говорит, что я пришел сюда, чтобы рассказать ему, какие странные вещи есть в Англии. Поэтому я буду говорить только о той современной и скоропортящейся литературе, которая влияет на характер нации и показывает его.

Из этого газеты составляют самую важную ветвь. Они отличаются почти во всем от наших дневников и так же сильно по внешнему виду, как и по всему остальному, будучи напечатанными в четыре колонки на большом листе фолио. Некоторые выходят ежедневно, некоторые дважды, некоторые трижды в неделю, некоторые только по воскресеньям. Некоторые выходят утром, некоторые вечером; первые предназначены в основном для Лондона, и одна регулярно кладется на стол для завтрака, влажная из-под пресса. Доход, который они приносят, почти невероятно велик. В начале американской войны цена составляла два пенса. Лорд Норт ввел налог в полпенни, заметив с присущим ему добродушием, что никто не пожалеет заплатить полпенни за удовольствие ругать министра. Это удалось настолько хорошо, что вскоре был введен еще один налог, сделав цену в три пенса, которую мистер Питт удвоил повторными пошлинами; однако количество напечатанных экземпляров по крайней мере в четыре раза больше, чем было до того, как они вообще облагались налогом.

Из тех газет, на которые самый большой спрос, печатается от четырех до пяти тысяч экземпляров. Не будет преувеличением предположить, что у каждой газеты есть пять читателей и что в Англии 250 000 человек, которые читают новости каждый день и беседуют о них. На самом деле, после «Как дела?» и состояния погоды новости — следующая тема в порядке разговора, а иногда они даже вытесняют холод, жару, дождь или солнце. Вы тогда решите, что газеты должны быть мощным политическим инструментом. Министерство всегда имеет под своим руководством большее число, в которых защищаются все их меры, успехи преувеличиваются, катастрофы скрываются или оправдываются, а народу постоянно рисуются самые лестные перспективы. Эта система была доведена до больших размеров во время последней войны. Если бы число французов, убитых в министерских газетах, было суммировано, они оказались бы равны всем мужчинам в стране, способным носить оружие. И эти производители хороших новостей не довольствовались убийством своих тысяч; в истинном стиле напыщенности они иногда утверждали, что республиканская армия была не просто изрублена в куски, а уничтожена. С другой стороны, потери англичан в их континентальных экспедициях так же старательно уменьшались. Истину, конечно, всегда можно было узнать тем, кто ее искал; газеты в противоположных интересах рассказывали все, что скрывали их оппоненты, и преувеличивали со своей стороны, чтобы удовлетворить своих партизан. Англичане обладают удивительной способностью верить в то, что они хотят, и ни во что другое; годами они верили, что Франция на грани краха; то правительство должно было быть свергнуто из-за нехватки пороха, то из-за голода, то из-за состояния их финансов. Роялисты в Вандее были неиссякаемым источником надежды. Постоянная связь поддерживалась с ними с некоторых маленьких островов на побережье, которые находятся во владении англичан, откуда они снабжались деньгами и оружием; а республиканский командующий в округе имел обыкновение сдавать в аренду привилегию ходить обедать к английскому губернатору и получать от него субсидии! Постоянное разочарование имеет так же мало эффекта на английского политика, как и на алхимика, Quod vult, credit; quod non vult, non credit; он предпочитает быть обманутым, не слышать того, что не хочет слышать, и чтобы все хорошие новости преувеличивались, как идальго, который надевал очки, когда ел вишни, чтобы они казались лучше. Убежденный сторонник министерства верит всему, что говорит ему его газета, и принимает информацию и мнения с величайшим доверием от автора параграфов, которому платят за фальсификацию одного и введение в заблуждение другого. Cephaleonomancy, или искусство гадания по ослиной голове, — это вид магического искусства, который до сих пор процветает в Англии.

Общественные события, однако, составляют лишь малую часть английских газет, а разнообразное содержание поистине характерно для свободы и глупостей этого необычайного народа. В той же газете, где можно найти политическое эссе, возможно, самого смелого характера и глубочайшего рассуждения, вы встречаете летопись мира моды; историю обеда лорда и бала леди; сообщение о том, что молодой граф собирается жениться, а старая графиня покидает город; у вас есть история скачек, петушиных боев и боксерских матчей — информация о том, что король совершил поездку, а принцесса — прогулку; вереница каламбуров и параграф скандала. Затем идут то, что называется паффами; то есть объявления, вставленные в необычной форме, так что читатель, который иначе пропустил бы их, застигнут врасплох. Так, например, мой взгляд сегодня утром был пойман чем-то о рудниках Потоси, начинающим предложение, которое заканчивалось ценой лотерейных билетов. Написание паффов — одно из странных ремесел в Лондоне. К джентльмену, который только что опубликовал великолепную работу, однажды утром пришел человек, которого он никогда раньше не видел. — «Сэр, — сказал незнакомец, — я взял на себя смелость зайти к вам в результате вашей публикации. Поистине великолепная книга, сэр! — поистине превосходная! — делающая честь состоянию искусств в стране, и еще более, сэр, вам! — Но, сэр, я замечаю, что вы не совсем хорошо знакомы с наукой рекламы. — Джентльмены, сэр, подобные вам, не имеют досуга изучать эти вещи. Я делаю это своей особой профессией, сэр. Объявление всегда должно быть в привлекательной форме, — всегда; должно быть три разных, которые вставляются поочередно. Сэр, я буду счастлив иметь честь служить вам, — ничего нельзя сделать, не попав в прихоть публики. — Мои условия, сэр, полгинеи за три».

Другой профессор зашел к этому же джентльмену; и после того, как он прошел через весь розарий комплиментов, открыл свое дело в том смысле, что работа столь превосходная, как обсуждаемая, должна обязательно иметь основной сбыт среди людей моды. — «Теперь, сэр, — сказал он, — я живу очень много в высшем свете и имею лучшие возможности способствовать его успеху. Я сделал немало в этом направлении для доктора ——. Я полагаю, сэр, вы допускаете процент?» — Оказалось, что он сделал немало для доктора, ибо он получил за него более ста фунтов и в качестве процента оставил себе все.

Объявления заполняют большую часть газеты, обычно две страницы, и именно от них исходит основная прибыль как для дохода, так и для владельцев. Расходы на рекламу настолько велики, что объявление о новой книге обычным способом составляет не менее тридцати фунтов. Чем больше продажа газеты, тем многочисленнее они становятся: это делает газету менее интересной, ее покупатели отпадают; рекламодатели тогда уменьшаются в свою очередь; и этот вид подъема и падения постоянно происходит. Подборка этих объявлений составила бы любопытную книгу и показала бы многое из состояния Англии. Иногда джентльмен дает объявление о поиске жены, иногда леди — мужа. В них ведутся интриги и назначаются свидания между А. Б. и С. Д. Иногда появляется строка шифров. Иногда «Да» или «Нет» — одно слово и ничего больше. В это самое время джентльмен предлагает тысячу фунтов любой леди, которая может помочь ему в деликатном деле; леди ответила ему, у них была встреча, она не подходит для его цели, и он возобновляет предложение своей огромной взятки, которая по всей вероятности означает цену какого-то огромного злодейства.

Поэзия также иногда появляется. Я скопировал из одной недавно странную эпиграмму, которая обыгрывает названия различных газет.

Alas! alas! the World is ruined quite!

The Sun comes out in the evening

And never gives any light.

Poor Albion is no more,

The Evening Star does not rise,

And the True Briton tells nothing but lies;

Should they suppress the British Press

There would be no harm done;

There is no hope that the Times will mend,

And it would be no matter

If the Globe were at an end.[3]

Вторыми по важности после газет являются работы периодической критики, которые здесь называются рецензиями. До недавних лет было только две из них, которые, хотя и были в основном в интересах диссентеров, претендовали на нечто вроде беспристрастности. Во время последней войны были созданы две другие, чтобы осуществлять своего рода инквизицию над книгами, которые публиковались, поскольку публикацию нельзя было предотвратить; чтобы осуждать те, которые были вредными, и выставлять их авторов на всеобщее порицание как плохих подданных. Такое рвение было бы поистине полезным, если бы оно направлялось той мудростью, которая не может ошибаться; но трудно сказать, достойна ли непогрешимая нетерпимость этих еретиков иногда больше презрения или негодования. В последние годы стало невозможно полагаться на мнения, высказываемые этими журналами, потому что их партийный дух теперь распространяется на все; каков бы ни был предмет книги, хотя бы максимально далекий от всех тем политических разногласий, о ней судят в соответствии с политикой автора: — например, один из этих журналов провозгласил якобинством чтение еврейского текста без огласовок. Есть и другие причины, почему так мало справедливой критики. Многие, возможно, большинство этих литературных цензоров сами являются авторами и как таковые не пользуются высоким уважением у публики. Говорят, что бабуины испытывают антипатию к людям; и эти, которые являются бабуинами литературы, питают ту же ненависть к тем, чье превосходство они одновременно чувствуют и отрицают. Вы, однако, не должны полагать, что общий характер этих журналов — незаслуженная суровость: у них столько же причин хвалить, сколько и винить, и их похвалы раздаются по тому же принципу — или отсутствию принципа, — что и их порицания. Англия — маленькая страна; и сообщение между всеми ее частями настолько быстрое, литераторов так мало, и обращение общества приводит их всех так часто в Лондон, как сердце системы, что они все прямо или косвенно знают друг друга; — писатель хвалится, потому что он друг, или друг друга, или он должен быть осужден по схожей причине. По большей части похвала этих критиков — молоко с водой, а их порицание — кислое слабое пиво. [4] Иногда, конечно, они имеют дело с более сильными материалами; но тогда масло, которое льстиво накладывает лесть, — это ворвань, и она воняет: а грязь, которую бросает злоба, — это нечистоты, и она липнет к ее собственным пальцам.

Такие журналы, даже если бы они велись более почетно и честно, должны по своей природе приносить скорее зло, чем добро, как публике, так и лицам, вовлеченным в них. Много читателей, которые не знают, и мало тех, кто запомнит, когда они читают критику, высказанную во множественном числе авторитета, что это лишь мнение одного человека о работе другого. Публика обманута этим стилем. Это, однако, преходящее зло: эффект похвалы или порицания, которые они могут даровать, обязательно короток, и время решает вопрос, когда они забыты. Более длительный вред заключается в том, что они претендуют показать читателю тот короткий путь к мудрости и знанию, который является верной дорогой к самомнению и невежеству. Критика для большой категории людей — то же, что скандал для женщин, — и женщины нередко принимают в ней участие; — это, по сути, скандал в маскараде. На мнении, почерпнутом из этих журналов, на отрывке, честно или нечестно процитированном, — ибо рецензенты не гнушаются неверными цитатами, пропусками, которые меняют смысл, или неверной пунктуацией, которая разрушает его, — вы услышите, как вся компания говорит о книге так уверенно, как если бы они ее прочитали, и осуждает ее так смело, как если бы они уделили предмету столько же мысли, сколько сам автор, и были квалифицированы, как его пэры, чтобы судить его. Эффект, который произвели эти журналы, заключается в том, что, поскольку все, кто читает газеты, — политики, так все, кто читает книги, — критики.

Этот вид критики вреден для писателя; потому что, поскольку понимается, что дело критика — выносить порицание, он принимает на себя превосходство как в информации, так и в способности, которыми вряд ли обладает в обоих случаях; за исключением авторов, которые слишком незначительны, чтобы заслуживать внимания, и которых жестоко убивать, когда они умирают. Привычка искать недостатки, разоблачением которых он должен проявить это превосходство, неизбежно повредит моральному характеру такого человека; он будет созерцать свои собственные силы с возрастающим самодовольством, он научится получать удовольствие от причинения боли, он перестанет искать наставления, он перестанет почитать гений, он перестанет любить истину. Тем временем он скрывает как от себя, так и от публики свою несправедливость к живым, выказывая мертвым восхищение, которое невозможно чувствовать; точно так же, как арианские гонители древности поклонялись святым, в то время как они делали мучеников.

Возможно, величайшее зло, которое вызвал этот подлый обычай, заключается в том, что, сделав новые книги одной из самых обычных тем разговора, он заставил людей пренебрегать всей другой литературой; так что публика, как они себя называют, не извлекая никакой пользы из мудрости своих предков, аплодирует с удивлением открытиям, которые украдены у старых авторов, на которых они позволяют лежать пыли, и обманута софизмами, которые были сто раз опровергнуты и разоблачены.

Журналы более многочисленны, чем рецензии, и более интересны, потому что их использование не столь временно, и люди появляются в них в своих собственных характерах; действительно интересно видеть разнообразие характеров, которые они демонстрируют. «Ежемесячный» (Monthly) и «Джентльменский» (Gentleman's) — самые популярные: последний был основан около семидесяти лет назад и тем самым приобрел своего рода наследственный ранг, которого вряд ли скоро будет лишен. Большая часть этого странного журнала заполнена антикварными бумагами, — и какими бумагами! — Один джентльмен присылает рисунок своей приходской церкви, — столь же жалкое здание, возможно, какое только можно сделать из камня и раствора, которое нарисовано самым жалким образом и выгравировано способом, вполне достойным предмета. С этим он присылает все надгробные надписи в церкви; это ведет к дискуссии о семьях лиц, там упомянутых, хотя о них никогда не должны были слышать раньше за пределами их собственного прихода; — на ком женился сын, — умерла ли дочь незамужней, и другие материи равного интереса и равной важности. Если в церкви есть камень с полудюжиной готических букв, разборчивых на нем, и на почтительном расстоянии друг от друга, он заполняет пробелы догадками: дискуссия обязательно последует, которая продолжается, пока оппоненты не рассердятся, не начнут придираться к стилю друг друга и не начнут обзываться; когда редактор вмешивается и просит разрешения закрыть списки против них. Единственная ценная часть — длинный список смертей и браков, где люди ищут имена своих знакомых и который часто содержит такие необычные факты человеческого характера и человеческой эксцентричности, что из него можно было бы сделать очень любопытную подборку. «Ежемесячный» более разнообразен по содержанию, и его корреспонденты целятся в более высокие цели. Некоторые обсуждают мораль и метафизику, другие развлекают мир парадоксами; все виды еретических мнений начинаются здесь, сельскохозяйственные советы выбрасываются и вопросы предлагаются всех видов, мудрые и глупые. Лучшая часть — своего рода литературная и научная газета, на которую все смотрят с интересом. Есть много низших журналов, которые циркулируют в низшей сфере и редко видны вне ее. Пшеницу из всех этих публикаций следует время от времени провеивать, а мякину выбрасывать.

Литература — это, как и все остальное, торговля в Англии, — я почти мог бы назвать ее мануфактурой. Одна главная статья — это романы; — возьмите слово в его английском смысле и поймите его как распространяющееся на четыре тома одной непрерывной истории любви. Они производятся в основном для женщин и офицеров. Последним они не могут принести вреда; первым — очень много. Истории рыцарства были полезны, потому что они переносили воображение в мир других манер; и многие люди впитали из них донкихотское благородство и соревновательность, не подхватив его безумия. Но эти книги представляют обычные и современные манеры и делают любовь главным делом жизни, во что оба пола в определенном возрасте достаточно склонны верить. Они, несомненно, являются причиной многих опрометчивых помолвок и несчастливых браков. И это не единственный способ, которым они вредны: как пьяницы не имеют вкуса к вину, так и те, кто привык к этим стимулирующим историям, зевают над книгой реальной ценности. И тратится столько же времени на разговоры о них, сколько на их чтение. Я слышал, как компания дам обсуждала поведение персонажей в новом романе, точно так же, как если бы они были реальными лицами из их знакомых.

Циркулирующие библиотеки потребляют эти публикации. По правде говоря, основной спрос на современную литературу исходит из этих библиотек или из частных обществ, созданных для того, чтобы заменить их, книги сейчас настолько непомерно дороги, что они в основном покупаются как мебель богатыми. Это не просто антитеза — сказать, что те, кто покупает книги, не читают их, а те, кто читает их, не покупают их. Я слышал об одном джентльмене, который дал книготорговцу размеры своих полок, чтобы обставить свою библиотеку; и о другом, который, давая заказы на тот же вид мебели, просто упомянул, что он должен иметь Поупа, Шекспира и Мильтона. «И послушай-ка, — добавил он, — если кто-нибудь из этих парней опубликует что-нибудь новое, обязательно дай мне это, ибо я предпочитаю иметь все их работы».

[3] Рифмы в этой эпиграмме настолько дефектны, что переводчик предполагает, что она должна быть неточно напечатана, но он может только скопировать ее так, как находит, не зная, где обратиться к оригиналу. — Пер.

[4] В оригинале aguapie, что относится к благородному вину так же, как слабое пиво к элю. Поскольку это слово нельзя было перевести, был использован эквивалентный вариант. — Пер.

ПИСЬМО LVII.

Отчет о квакерах.

Самая замечательная секта в этой стране сектантов — несомненно, квакеры. Они носят особую одежду, которая по моде такова, какую носили серьезные люди во времена их основателя, и всегда какого-нибудь трезвого цвета. Они никогда не обнажают головы при приветствии, ни в своих молитвенных домах; у них нет формы поклонения, нет порядка священников, и они отвергают все таинства. В своих молитвенных домах они собираются и сидят в тишине, если только кто-либо не будет склонен говорить, в каком случае они предполагают, что он непосредственно движим Духом; и любому человеку разрешено говорить, женщинам так же, как и мужчинам. Это, однако, лишь немногие из их особенностей. Они называют дни недели и месяцы в соответствии с их порядковым номером, говоря, что их обычные названия — реликты идолопоклонства. Англичане, вместо того чтобы обращаться друг к другу во втором лице единственного числа, используют второе лицо множественного числа. Эту идиому квакеры отвергают как язык лести и лжи и придерживаются строгой грамматической формы. Они не будут давать клятву; и таково мнение об их моральном характере, что их утверждение допускается в судах правосудия как имеющее ту же силу. Они не будут платить десятину; священник поэтому обязан захватить их товары для своего долга. Они не будут носить оружие, также они не будут вовлечены ни в какую ветвь торговли или мануфактуры, которая связана с войной, ни в какую, которая настолько зависит от случая, что принимает характер азартной игры. Они запрещают карты и другие игры, музыку, танцы и театр. Пьяного квакера никогда не видели, ни преступного квакера никогда не приводили к суду. Их привычки терпеливого и нерискованного трудолюбия обеспечивают успех; и соответственно они, в пропорции к их числу, богаче, чем любой другой набор людей. Они поддерживают своих собственных бедных и берут на себя инициативу в каждой общественной благотворительности. Что поистине необычно, так это то, что хотя они кажутся продвинувшимися до крайних пределов энтузиазма, а также ереси, они настолько далеки от того, чтобы быть энтузиастами, что они пословично рассудительны и благоразумны: настолько далеки от того, чтобы быть угрюмыми и мрачными, как их запреты могли бы заставить вас предположить, что они удивительно веселы: они повсеместно признаны самой уважаемой сектой в Англии; и хотя у них есть церковь без священства и правительство без главы, они, возможно, лучше всего организованное и самое единодушное общество, которое когда-либо существовало.

Если бы не их возмутительные и невыносимо еретические мнения, можно было бы подумать, что любое правительство с радостью поощряло бы столь мирный, столь моральный и столь трудолюбивый народ. Напротив, хотя они в настоящее время особенно облагодетельствованы английскими законами, было время, когда они были объектами особого преследования. Я постараюсь кратко обрисовать их историю; — она содержит некоторые интересные факты и может дать некоторые важные выводы. Одно из многих замечательных обстоятельств, относящихся к этому замечательному телу, заключается в том, что, хотя они сейчас наименее грамотны из всех английских сект, они обладают более обширными коллекциями своей собственной церковной истории, чем любая другая христианская церковь, или даже чем любой монашеский орден. Если бы деяния Апостолов были так же полно и верно записаны, как деяния квакеров, какой мир споров и путаницы был бы предотвращен.

Джордж Фокс, их основатель, начал свою карьеру во время великого восстания. Никогда не было времени, в которое было бы более извинительно сбиться с пути. Еретическая церковь Англии, пытаясь уподобиться церкви Рима в нескольких формах, в то время как она упорно отличалась от нее в существенном, и преследуя тех, кто отказывался подчиниться этим формам, спровоцировала сопротивление, которое закончилось ее собственным свержением. Это был век церковной анархии. Лицемерие было господствующим пороком; наименее искренние были самыми ревностными: противоречивые доктрины проповедовались везде, и благочестивые и смиренные люди, озадаченные этой путаницей ошибок, не знали, что выбрать. Те, кто в этом недоумении держались в стороне от любого сообщества, были настолько многочисленны, что их отличали именем «ищущих» (Seekers). Джордж Фокс, кажется, обладал большой долей рвения, простоты и нежности серафического святого Франциска (если мне будет позволено сравнить еретика с таким славным святым в его человеческих качествах), — но, не имея лучшего проводника, чтобы следовать, чем его собственная природа, неудивительно, что он был введен в заблуждение. Его ум был занят религиозными вещами, когда он был еще юношей, и у него было время подумать о них в уединенном занятии пастуха. Наконец, не в силах вынести бремени своих мыслей, он пошел к одному из еретических священников и открыл ему состояние своего ума. Совет священника был в том, чтобы он принимал табак и пел псалмы.

В этом тревожном состоянии он оставил все прочие занятия и странствовал по стране в поисках истины, которую, в конце концов, всецело доверившись велению собственного сердца, как он полагал, обрел. Во время своих странствий он встретил множество людей, пребывавших в схожем состоянии душевного беспокойства; и, обретя таким образом уверенность, начал воображать, что получил божественное поручение призывать людей к покаянию — поручение, которое он и его последователи вскоре сочли нужным исполнить. Их рвение поначалу не сопровождалось рассудительностью; они входили в церкви и прерывали проповедников; не было нужды в этой неосмотрительности, чтобы спровоцировать людей, и без того достаточно раздраженных их учением. Священники стали их жестокими врагами и часто подстрекали народ нападать на них. Еретики даже в своих церквях использовали Библии, чтобы сбивать этих энтузиастов с ног; их избивали дубинами, побивали камнями, топтали ногами, и некоторые из них лишились жизни.

Пресвитериане во время своей недолгой тирании обращались с ними крайне сурово, но самые большие страдания выпали на их долю после реставрации монархии. Как только еретическая иерархия восстановила свою власть, она начала преследовать диссентеров с такой горечью, какую вызывало злопамятное воспоминание о собственных обидах. Карл охотно дозволял это, ибо опасался политических взглядов этих сектантов; вероятно также, что, будучи тайно примиренным с истинной верой, он был не прочь видеть, как церковь, не смеющая претендовать на непогрешимость, проводит меры, которые может оправдать лишь непогрешимость, тем самым приучая народ к нетерпимости и ослабляя ересь: поэтому он защищал католиков от лжеепископов, а сектантов оставлял на их милость. Другие сектанты прибегали ко всяческим уловкам, чтобы спастись; но принципы квакеров запрещали им пользоваться какими-либо увертками; а их одежда, язык и манеры делали невозможным для них остаться незамеченными. Тюрьмы были ими переполнены; тюрьмы тогда были ужасными местами; грязь, холод и сырость вызывали болезни, которые усугублялись неизменной жестокостью тюремщиков; и таким образом множество людей было погублено трусливой жестокостью тех, кто стыдился открыто предать их смерти.

Как бы ошибочны ни были принципы этих людей, невозможно, чтобы кто-либо вел более безупречную жизнь и проявлял более достойную восхищения честность или более героическое самопожертвование. Джордж Фокс не раз был отпущен на свободу под одно лишь свое честное слово явиться в назначенный день на суд, ибо никакой другой гарантии не считалось нужным; не раз ему открыто предоставлялись возможности бежать из тюрьмы, которыми он не желал воспользоваться; и ему предлагали помилование от короля, от которого он отказался, заявив, что принятие помилования означало бы, что он совершил преступление, требующее такового. Обычной ловушкой для них было предложение присягнуть на верность, испытание, введенное против католиков. Тщетно они заявляли о своем полном согласии с гнусной ересью этой присяги и подтверждали ее суть другими словами; на акте присяги настаивали, и за отказ от нее их имущество конфисковывали, а самих приговаривали к пожизненному заключению. Никакая несправедливость, никакая жестокость никогда не вызывали у них гнева; они увещевали своих гонителей, но никогда не упрекали их. Часто случалось, что один человек предлагал отбыть заключение за другого. Казалось, что принцип эгоизма среди них угас. Даже инстинкты негодования и самозащиты, возможно, самые сильные и глубоко укоренившиеся в нашей природе, они подавили. Люди, носившие оружие и доказавшие свою храбрость в бою, не только сами сносили оскорбления и побои, но и видели, как их жен и дочерей оскорбляют, избивают и топчут, не поднимая руки, чтобы защитить или отомстить за них. Тщетно было закрывать их молитвенные дома; они собирались на открытых улицах, средь бела дня, хотя и были уверены, что там будут солдаты, чтобы арестовать их, и чернь, чтобы напасть на них; и когда родителей бросали в тюрьму, дети добровольно следовали их примеру, проводили свои собрания таким же образом и претерпевали те же страдания с тем же спокойным и несокрушимым терпением.

Примечательно, что эти превосходные люди (каковыми они, безусловно, были во всем, что не касалось догматов их веры), в то время как их преследовали собратья-еретики, встречали со стороны истинной церкви такую нежность, какой она никогда не проявляла ни к кому другому. Две женщины-проповедницы, отправившиеся на Мальту для распространения своих взглядов, были схвачены там Святой инквизицией и заключены в тюрьму, чтобы они не могли совращать других; но когда выяснилось, что исправить их невозможно, их отпустили на свободу и выслали с острова. Один человек по пути к ним высадился в Гибралтаре, который тогда был в нашем владении, и в Великий четверг вошел в церковь, пока священник служил мессу; он снял свой плащ, разорвал его и предстал во власянице; трижды громко прокричал о покаянии, а затем беспрепятственно вернулся на свой корабль. Один человек отправился в Иерусалим, чтобы дать свидетельство против паломничеств к Гробу Господню! Несколько человек отправились в Рим, чтобы обратить папу, о котором они, по-видимому, особенно беспокоились; их благополучно поместили в Святую инквизицию, разрешили писать сколько угодно прошений его святейшеству и кардиналам; и когда они высказали все, что хотели, их выслали из Италии. С такой нежностью церковь обращалась с ними, в то время как в Англии их бичевали и сажали в тюрьмы, а в Америке кальвинисты предавали их смерти.

Даже неверные уважали их. Одна женщина оставила свою семью в надежде обратить Великого Турка: он принял ее в своем лагере, дал аудиенцию, выслушал с уважением и отпустил с охранной грамотой через свои владения. Корабль, капитаном и помощником которого были квакеры, был захвачен алжирцами, которые посадили на борт отряд мавров, чтобы те доставили его в Алжир. Экипаж счел себя достаточно сильным, чтобы вернуть судно, и попытался бы перебить мавров; но эти люди, верные своему принципу не воевать и не подвергать опасности человеческую жизнь, отказались помогать в возвращении свободы, кроме как средствами, которые они могли одобрить по совести. Им удалось завладеть оружием, и они захватили корабль. Эти люди также исповедуют принцип следования евангельской заповеди воздавать добром за зло; и в соответствии с этим капитан пообещал маврам, что их не продадут в рабство. Они зашли на Майорку, где островитяне к своему великому изумлению обнаружили, что пленников продавать не собираются: они уже собирались забрать их силой, но эти квакеры фактически освободили мавров из заключения, чтобы те могли помочь вывести корабль из порта и спастись. Подлые неверные, ни в малейшей степени не тронутые этим примером, дважды или трижды пытались снова захватить власть, и потребовались все авторитет и усилия квакеров, чтобы помешать своим людям перебить их. С неизбежным риском быть захваченными вновь, они направились к варварийскому берегу и высадили своих пленников в их собственной стране. Король Карл обедал в своем дворце в Гринвиче, когда судно подошло и ему принесли известие, что только что прибыл корабль квакеров, который они отбили у алжирцев без боя. Король сам пошел посмотреть на него и, выслушав историю, сказал квакерам, что они дураки, раз отпустили мавров: «Вам следовало привезти их мне», — сказал он. «Я счел, что для них лучше, — ответил квакер, — быть в своей собственной стране».

Один из их догматов гласит, что человек, истинно рожденный свыше от Духа, возвращается в состояние Адама до грехопадения; заблуждение, которое ближе к истине, чем дьявольская ересь кальвинистов и гностиков. Это могло бы привести к опасной самоуверенности у тех, кто возомнил, что достиг этого состояния; но это неизбежно должно оказывать наилучшее воздействие на чувства и жизнь тех, кто к нему стремится. Учение о вдохновении более опасно, но догмат, запрещающий всякое насилие, предотвращает те дурные последствия, к которым оно могло бы привести в противном случае. Квакеры всегда были готовы передать послание от Господа, но им никогда не приходило в голову доставлять его на острие кинжала. Время от времени появлялся человек во власянице, кричащий на улицах: «Покайтесь!». Один человек в Ирландии вошел в католическую церковь с обнаженным торсом и с жаровней, в которой горела сера, как знак того, что ожидает прихожан, если они не покаются в своих заблуждениях. Подобные экстравагантности подвергали опасности только их самих.

Они претендуют на совершение чудес; и хорошим доказательством достоверности их летописца является то, что ни одно из этих чудес нельзя считать невозможным или даже маловероятным. Джордж Фокс вошел в дом в то время, когда они связали сумасшедшую женщину и пытались пустить ей кровь. Он обратился к ней со своей обычной мягкостью, успокоил ее страхи, утешил ее, убедил людей развязать ее и обратил в свои взгляды. Ее безумие никогда не возвращалось; оно нашло свое надлежащее русло. Несколько их многочисленных гонителей закончили жизнь преждевременно. Один из них, в частности, активно участвовавший в пытках и казнях в Новой Англии, был сброшен с лошади и убит на месте их казни: было естественно и, возможно, не ошибочно приписать это божественной каре. Во времена своих преследований они часто предрекали Лондону нашествие чумы: разразилась страшная эпидемия, унесшая 100 000 его жителей. Поскольку они возвестили об этом, они естественно полагали, что это произошло по их вине. Некий Томас Иббит ходил по улицам столицы, предрекая суд огнем. На следующий же день вспыхнул Великий лондонский пожар, который уничтожил тринадцать тысяч домов. Эффект, который это произвело на пророка, подтверждает историю. Он был настолько поражен, увидев исполнение своего предсказания, что его характер полностью изменился; он немедленно вообразил себя кем-то большим, чем человек, вышел навстречу пожару, протягивая обе руки, чтобы остановить его распространение, и в этом бреду неизбежно бросился бы в пламя, если бы его не унесли силой.

Страдания квакеров прекратились с воцарением Якова II, который охотно купил бы веротерпимость для истинной веры, предоставив ее всем остальным. Он также благоволил к ним ради одного из их великих лидеров, чей отец был его личным другом. Об этом короле, которого сами англичане признают лучшим из своей династии, рассказывают, что когда один из членов этой секты однажды обращался к нему во дворце, не сняв, как обычно, шляпы, король снял свою собственную; на что квакер заметил, что королю не нужно обнажать голову ради него. «Друг мой, — ответил Яков, — вы не знаете обычая этого места; здесь можно носить только одну шляпу за раз».

То, что эти люди выстояли против преследований, неудивительно. В человеческой природе есть упрямый принцип, который в благом деле является добродетелью, а в ошибочном — сродни ей. Действительно, без преследований или, по крайней мере, без противодействия энтузиазм секты не может поддерживаться — это ее пища и топливо; без него она должна зачахнуть и угаснуть. С момента их юридического признания энтузиазм квакеров угас. С тех пор они не пророчествовали на улицах, не свидетельствовали во власянице и пепле; Великий Турок был оставлен в своем заблуждении, а Папа, несмотря на их беспокойство о нем, признан неисправимым. И все же такова удивительная экономия этой необычайной секты, что они продолжают процветать, если не распространяться.