«International Miscellany of Literature, Art and Science, Vol. 1, No. 3»

«Отбросил всякую внешнюю рекомендацию и полагался исключительно на форму и эффект. Он проявлял величайшую заботу о том, чтобы его тени выглядели смело и массивно. Он был осторожен в их введении и всегда сводил их к минимуму, совместимому с полным раскрытием фигуры. Он никогда не вводил складку, без которой можно было обойтись, редко отклонялся от длинных линий и избегал резких изломов. Его неприязнь к орнаменту в скульптуре была чрезвычайной».

В архитектуре он любил его не больше. Излишние украшения в этой области искусства он считал либо сокрытием неспособности, либо проявлением ребяческого вкуса. Прекрасные здания, утверждал он, должны оставаться прекрасными, даже если их лишить всякого орнамента и оставить совершенно голыми. Кажущаяся безыскусность — это венец искусства. Бюсты Чантри служат тому бессмертным свидетельством.

Мужественный и смелый взгляд, который Чантри имел на свои обязанности художника, поддерживал его в каждой попытке воплотить этот взгляд в своих работах. Его описывают как человека, «не отступающего ни перед какими трудностями», как того, кого «не останавливает никакое препятствие, которое можно преодолеть трудом, усердием и здравым смыслом». Его независимость была столь же велика, как и его энергия, и обе они отдавали саксонской кровью в его жилах. Манеры скульптора были грубоватыми и бесцеремонными, но он проявлял не больше вульгарности в своем поведении, чем в массивных фигурах своего резца, которые могли оскорбить некоторых своей тяжеловесностью, но радовали всех своим несомненным величием и достоинством. Тихая, но блестящая щедрость Чантри была столь же характерна для его страны. Он помогал нуждающимся широко и ненавязчиво. Зафиксированы случаи его благодеяний, которые сделали бы честь богатейшему покровителю искусств. Насколько больше блеска они проливают на неутомимого труженика! Если мы проследим за скульптором от его студии до открытых полей, он все еще остается национальным до мозга костей. Он сбегает из Лондона, чтобы проводить дни с удочкой на берегу реки или гулять с ружьем в руках «с 10 часов утра до половины пятого, не чувствуя ни малейшей усталости». Вчера он убил двух лососей в Конуи, в Лланрусте, а сегодня он убивает «28 зайцев, 8 фазанов, 4 куропатки — всего 40 штук, все из моего собственного ружья». Посетите его дома, и он — принц гостеприимства. Его обеды — лучшие, и он никогда не бывает счастливее, чем когда председательствует на них. Как англичанин, он гордился тем прославленным обществом, которое его успех позволил ему собрать вокруг себя, и, также как англичанин, он испытывал еще большую гордость, размышляя о скромности своего происхождения и пересказывая историю своего трудного пути от борющейся безвестности к всемирной славе.

Теперь, на что мы претендуем — не осмеливаясь сами пытаться создать что-либо похожее на достойный портрет Фрэнсиса Чантри, — так это на то, что здесь, готовый к рукам любого человека, компетентного в задаче иллюстрирования жизни, полной наставлений для растущего братства искусства, есть предмет, который Королевскому институту, столь много выигравшему от щедрости и славы Чантри, следовало не игнорировать, а тем более не выбрасывать. Книга, которую мы взяли за основу этого обзора, написанная королевским академиком, является позором для Королевской академии. Неужели, спрашиваем мы, ни один член этого одаренного органа не способен сказать пару слов на простом английском языке о покойном скульпторе, чтобы такое печальное проявление беспомощности должно было быть представлено как дань уважения от совершенства к совершенству? Жизнь Чантри, написанная должным образом, не могла не оказаться чрезвычайно ценной для англичан, просто потому, что это карьера человека, достигшего высшего отличия средствами, полностью понятными его соотечественникам, и путем упражнения интеллекта, всегда находящегося под благотворным влиянием здоровой национальной предвзятости. Джонс о Чантри — это Дженкинс о Мильтоне; поэт «Мозес и сын» об «Аде» Данте — нелепое ковыляние вслед за возвышенным.

Великая цель мистера Джорджа Джонса, члена Королевской академии, в его нынешнем начинании, кажется, состояла в том, чтобы продемонстрировать свою собственную обширную эрудицию и великое владение трудными словами своего родного языка. Действительно, он цитирует так много греческого и латыни и говорит так изысканно, что остается только сожалеть, что он не спускается время от времени со своих ходулей, чтобы порадовать себя немного понятным английским, а своих читателей — некоторой простой грамматикой. Нашей болезненной обязанностью будет представить вниманию читателя один или два образца своеобразного стиля мистера Джонса, которые вместе с глубокой простотой его оригинальных замечаний составляют столь любопытное произведение, какое нам когда-либо доводилось читать и критиковать.

Когда наш старый друг, мсье Сойе, заявил о своем убеждении, что «умереть — это религиозный долг, который каждый человек обязан своему Творцу», и что когда родители в семье внезапно уходят из жизни, это прискорбное событие «не только затрагивает детей лично, но и их будущие поколения, разрушая весь социальный комфорт, который обычно существует в таких семьях, и, вероятно, вызвало бы существование нищеты вместо счастья», нам пришло в голову, что более суровые прописные истины в более обнаженном виде было бы трудно произвести. Мы тогда еще не читали Джонса. Его самоочевидные суждения просто поразительны. Вот некоторые из них.

«Чантри верил, что ум и мораль улучшаются при созерцании прекрасных объектов». Кто бы мог подумать? «Чантри был убежден, что разнообразие в строительстве, если оно находится под руководством здравого смысла и приличия, очень способствует красоте страны». Разве это возможно? «Чантри верил, что все, что было сделано, может быть превзойдено, когда гений и способности равны задаче, ибо, как Рафаэль превзошел искусство манекенов большинства своих предшественников, так не существует причин, почему Рафаэль не может быть превзойден». Если бы он больше никогда не говорил, эта идея обеспечила бы ему нишу рядом с Фрэнсисом Бэконом. Скульптор действительно верил, что даже слава прошлого может быть превзойдена, когда в мире достаточно гения и способностей, чтобы превзойти ее! Не окажет ли нам мистер Джонс любезность, назвав день и точный момент, когда эта чудесная концепция вошла в разум великого скульптора? Мы хотели бы записать это. «Чантри чувствовал, что слепое поклонение правильному и неправильному, вероятно, введет публику в заблуждение». Мы действительно думаем, что уже слышали это замечание раньше. «Чантри относил каждый объект к Творцу всего сущего и безгранично восхищался работами Великого Зодчего, от самого маленького листа до самого благородного произведения, и в своем мирском призвании стремился к подражанию той совершенной красоте, которую проявила природа». Нет ничего лучше, чем добраться до идиосинкразий знаменитостей. Поскольку Чантри, по словам Джонса, подал пример отнесения творения к творцу и изучения природы, когда он желал подражать ей, мы можем только надеяться, что эта практика отныне будет повсеместно принята. Чантри был того мнения — нет, мы ошибаемся, это мнение самого Джонса — Джонс того мнения, что «хотя литературное образование художников должно быть как можно более обширным, все же им иногда может потребоваться помощь тех, чьи возможности и способности позволили им провести более глубокое исследование». Сказано изящно. Джонс — тому пример. Мы не знаем степени его литературного образования, но какова бы она ни была, помощь Линдли Мюррея, мы уверены, была бы бесконечно полезна ему в этот момент.

Мы забыли, сколько тысяч фунтов бедный Чантри оставил Королевской академии. Джонс не устает восхвалять Академию, ссылаясь на щедрые завещания; однако это, повторяем, ответ, сделанный этим привилегированным учреждением в лице одного из его главных членов не менее выдающемуся и щедрому дарителю. Жизнь Чантри не была бы трудной в руках умеренно информированного художника. «Дорогой Джонс, нам нужен был человек со вкусом (к черту вкус), мы имеем в виду суждение», и ваше заявленное уважение к вашему другу не должно было успокоиться, пока не нашло бы такого.

* * * * *

ПЕСНЯ.

Р. Х. СТОДДАРДА. Я оставил свой родной дом далеко, За темным синим морем; И много месяцев может пройти, Прежде чем я вернусь снова: Но месяцы и годы должны приходить и уходить, Как уходящие волны, Прежде чем я забуду дать вам всем Дом в своем сердце!

Я прихожу к вам, как прилетают ласточки, Через штормовую пену; Моя главная радость в чужих краях — Петь свои песни о доме: И я ни разу не пожалею о доме И обо всем море, что разделяет нас, Если вы только дадите мне сейчас Дом в своих сердцах!

* * * * *

[Из «Атенеума».]

ВИРДЖИНИЯ ДВЕСТИ ЛЕТ НАЗАД.[A] [Сноска A: «История путешествия в Вирджинию Британию»; выражающая космографию и товары страны, вместе с нравами и обычаями народа. Собрано и наблюдалось как теми, кто отправился туда первыми, так и записано Уильямом Стрейчи, джентльменом, первым секретарем колонии. Ныне впервые отредактировано по оригинальной рукописи из Британского музея Р. Х. Мейджором, эсквайром, из Британского музея. Напечатано для Общества Хаклюйта.]

Это наводящая на размышления книга с ее пророческим девизом, посвящением лорду Бэкону, подходящему покровителю первооткрывателей, и любопытной картой, «описанной капитаном Джоном Смитом», украшенной кораблями и огромными китами, а вся земля так густо усеяна высокими деревьями и горами размером с кротовую кучу, и кое-где едва заметной отметкой индейского поселения. Достойный Уильям Стрейчи, джентльмен, каким было бы его удивление, если бы он взглянул на карту Вирджинии Британии — этот «обширный участок земли» с «достаточным пространством и почвой, чтобы удовлетворить самого алчного» — в 1850 году; и отметил бы кишащее и занятое население, пароходы, которые бороздят «пять прекрасных и восхитительных судоходных рек» в заливе Чесапик, железные дороги, которые пересекают всю страну, и огромный людской поток, все еще устремляющийся на запад? «Сие будет написано для грядущего поколения», — таков его девиз; и читателю интересно следовать за ним в его повествовании о трудах и лишениях доброй компании, секретарем которой он был, и в его полном и подробном описании продуктов страны и ее странных обитателей. Кем был Уильям Стрейчи, мистер Мейджор, несмотря на все свое усердие, не смог установить. В своем посвящении лорду Бэкону он описывает себя как «одного из общества Грейс-Инн», и его повествование дает достаточно доказательств того, что он был человеком образованным и достойным: но о его семье, дате его рождения или смерти у нас нет никаких записей.

Более ранние попытки колонизировать Северную Америку были многочисленны, но все неудачны. «Различные путешествия» совершались туда с 1578 года до конца правления Елизаветы, но без успеха; не были удачливее и первые искатели приключений в правление ее преемника.

«Ко времени смерти королевы Елизаветы, спустя сто одиннадцать лет после великого открытия Западного мира Колумбом, испанцы, от имени которых было сделано это открытие, были единственными постоянными поселенцами на этом широком и богатом континенте. В 1606 году французы начали создавать поселения в Канаде и Акадии, ныне Новая Шотландия, но только в 1607 году было предпринято предприятие, которому в конечном итоге суждено было заложить основу британского владения американской землей. Прошло двадцать три года с тех пор, как сэр Уолтер Рэли получил патент на открытие и овладение, с немногим меньшими, чем королевские, привилегиями, отдаленными языческими и варварскими землями, доселе фактически не принадлежавшими ни одному христианскому государю; и все же ни один акр американской земли до сих пор не стал собственностью англичан... Вскоре после этого периода, а именно в 1605-6 годах, Ричард Хаклюйт, «presidium et dulce decus» нашего Общества, которому, как справедливо отмечает Робертсон, «Англия более обязана своими американскими владениями, чем любому человеку той эпохи», использовал влиятельные аргументы с различными джентльменами, чтобы побудить их представить королю Якову петицию о предоставлении им патентов на создание двух плантаций на побережье Северной Америки. Эта петиция привела к уступке хартии от 10 апреля 1606 года, согласно которой участок земли, лежащий между тридцать четвертой и сорок пятой параллелями, должен был быть разделен на почти равные части между двумя компаниями; та, что занимала южную часть, должна была называться первой колонией (впоследствии названной Лондонской компанией), а та, что занимала северную, — второй колонией (впоследствии названной Плимутской компанией). Патент также наделял каждую колонию правом собственности на пятьдесят миль земли, простирающейся вдоль побережья по обе стороны от точки первого занятия, и на сто миль вглубь страны. Главными искателями приключений в Лондонской или Южно-Вирджинской компании, с которой, как с первым поселением, мы сейчас главным образом имеем дело, были сэр Томас Гейтс, сэр Джордж Сомерс, Ричард Хаклюйт и Эдвард Мария Уингфилд. Командование экспедицией было поручено капитану Ньюпорту».

«По странной прихоти короля эти инструкции были тщательно запечатаны и вложены в ящик, который нельзя было открывать до прибытия в Вирджинию». Таким образом, лишенные лидера в то время, когда они больше всего в нем нуждались, они выбрали отважного капитана Джона Смита, столь хорошо известного по «романтической истории его собственной жизни и жизней англичан, спасенных ради него, снова и снова, личной преданностью щедрой, но плохо вознагражденной Покахонтас». Под его руководством было осуществлено первое постоянное поселение англичан в Америке и построен Джеймстаун. В 1609 году отправилась экспедиция под руководством лорда Делавэра; и «под его просвещенным и благодетельным покровительством колония вскоре приобрела здоровый и активный вид». Однако слабое здоровье вынудило его в течение двух лет вернуться в Англию: но сэр Томас Дейл, прибывший вскоре после этого со свежим запасом эмигрантов, обеспечил процветание колонии, дела которой впоследствии пришли в упадок; и лорд Делавэр снова отправился туда в 1618 году, но, к сожалению, лишь для того, чтобы умереть недалеко от залива, который до сих пор носит его имя.

«Наконец, только в 1620 году, после стольких тщетных усилий, предпринятых как правительством, так и влиятельными органами для создания поселения в Северной Вирджинии, оно, наконец, получило при неожиданных обстоятельствах приток поселенцев, который вскоре сделал его самой процветающей из всех колоний в Северной Америке. Это была эмиграция большой группы пуритан, которые, страдая от нетерпимости английского правительства из-за нонконформизма, сначала перебрались в Голландию, а затем нашли убежище в Америке».

«История» очень правильно начинается с описания земли, плодородие которой подчеркивается; дается намек на вероятность того, что даже золото может быть обнаружено, — и «несомненно, что некоторые минералы были там найдены». «Температура страны» «хорошо согласуется с английским телосложением»; и, более того, не только все «необходимые фрукты и овощи, которые мы перевозим отсюда и сажаем там, процветают и хорошо растут», но и виноград, табак, апельсины и, вероятно, сахарный тростник будут там расти, — ибо почва «ароматическая», и, кроме того, изобилует лекарственными растениями и снадобьями. Все это — благоприятная сторона картины; — но затем, «дикари и люди Индии», чья странная внешность и варварские обычаи вызвали столько пугливого любопытства на родине! — Почему, говорит мастер Стрейчи, «позвольте мне правдиво сказать, как они никогда не убивали ни одного нашего человека, кроме как по собственной глупости и неблагоразумию наших людей, позволявших обманывать и заманивать себя в их дома без оружия; ибо, какими бы свирепыми и хитрыми они ни были, все же они испытывают к нам большой трепет». Среди них Саскесаханоуги «пришли к первооткрывателям со шкурами, луками, стрелами и табачными трубками» — несомненно, калюметом мира «в качестве подарков». Но главный объект интереса — «великий король Поухатан» — уже хорошо известный под этим именем как отец интересной индейской девушки Покахонтас; «величие и границы империи которого, по причине его могущества и амбиций в юности, имеют большие пределы, чем когда-либо имели его предшественники».

«Великому королю» не недоставало того важного признака королевской власти — и что, несомненно, подтверждало широко распространенное тогда мнение, что эти индейцы были восточного происхождения, — хорошего числа жен. Действительно, «предполагается, что у него их гораздо больше ста, всех которых он не держит, однако, как турок, в одном серале или доме, но имеет назначенное число, которые постоянно проживают в каждом из своих отдельных мест, среди которых, когда он лежит на своей постели, одна сидит у его головы, а другая у его ног; но когда он садится за еду или представляется каким-либо чужеземцам, одна сидит по его правую руку, а другая по левую». И здесь у нас есть картина великого Поухатана, сидящего с трубкой в руке, «самая мораль», с перьями на голове и всем прочим, вылитый покровительствующий гений табачной лавки, с довольно симпатичной женой по обе стороны и двадцатью другими, смеющимися, сгрудившимися вокруг огромного огня у его ног. Его семья была довольно патриархальной; состояла в то время из двадцати сыновей и десяти дочерей, помимо «маленького, большого любимца», и Покахонтас, «ныне вышедшей замуж за частного капитана». Некоторые из его «вероансов», или подчиненных губернаторов, принимали на себя нечто от королевского величия, как и их любимые жены. Одна, очень красивая «дикарка», приняла на себя «показ величия» таким образом. —

«Я был однажды рано утром в ее доме (это было летнее время), когда она лежала вне дверей, под тенью широколиственного дерева, на подстилке из ивы, устланной четырьмя или пятью тонкими серыми циновками, сама покрытая одной или двумя прекрасными белыми выделанными оленьими шкурами; и когда она встала, у нее была служанка, которая принесла ей фронталь из белого коралла и подвески из больших, но несовершенных по цвету и хуже просверленных жемчужин, которые она вставила в уши, и цепочку с длинными звеньями из меди, которую они называют Тапоантаминаис, и которая дважды или трижды обхватывала ее шею, и они считают это веселым украшением; и, конечно, так одетые, с некоторым разнообразием перьев и цветов, воткнутых в их волосы, они кажутся такими дебонирными, причудливыми и довольными, как (я полагаю) дочь дома Австрии, украшенная всеми своими драгоценностями; также ее служанка принесла ей мантию, которую они называют путтавус, которая похожа на боковой плащ, сделанный из синих перьев, так искусно и густо сшитых вместе, что он казался похожим на глубокий пурпурный атлас, и очень гладкий и лоснящийся; а после она принесла ей воды для рук, а затем ветку или две свежих зеленых ясеневых листьев, как полотенце, чтобы вытереть их. Я согрешаю в этом отступлении тем охотнее, поскольку это были церемонии, которых я мало ожидал, несущие столько присутствия цивилизованности».

Описание индейской одежды не отличается от современных отчетов; стиль «сережек», однако, кажется, очень заинтересовал Стрейчи — особенно «когти дикого зверя», воткнутые в них, и, прежде всего, «маленькая зеленая и желтая живая змея, длиной почти в пол-ярда, ползающая и обвивающаяся вокруг его шеи». Поистине, мы едва ли можем удивляться тому, что первые поселенцы смотрели с подозрением на людей, которые носили такие нехристианские украшения, и что они более чем подозревали их в связи с «древним змеем». Дается полное описание их способов охоты и рыбной ловли; а также их развлечений — особенно их танцев, которые напоминают танцы «неистовых и встревоженных вакханок». Писатель не смог получить много информации об их религии. Из некоторых разрозненных намеков кажется, что она напоминала мексиканскую, как в человеческих жертвоприношениях, так и в секретности, сопровождающей их. Они также использовали своего рода бальзамирование для своих королей, чьи тела хранились в одном из их храмов.

Их главный храм «находится в Утамуссаке, принадлежащем Поухатану, на вершине определенных красных песчаных холмов; и он сопровождается двумя другими, длиной шестьдесят футов, наполненными изображениями их королей и дьяволов, и гробницами предшественников. Это место они считают настолько святым, что никто, кроме жрецов и королей, не смеет входить в него». Не замечено, чтобы они соблюдали какие-либо конкретные дни богослужения; но время от времени все население собирается, «чтобы развести большой огонь в доме или в полях, и все поют и танцуют вокруг него, в кругу, как столько фей, с погремушками и криками». Это указывает на восточный источник: так же, как и следующее:

«У них также есть различные заклинания: одно они совершили в то время, когда взяли капитана Смита в плен, чтобы узнать, как они сообщали, прибудут ли еще его соотечественники туда и что они намерены; манеру этого капитан Смит наблюдал следующим образом: во-первых, как только день закрылся, они развели прекрасный большой огонь в одиноком доме, вокруг которого собрались семь жрецов, взяв капитана Смита за руку и назначив ему его место; вокруг огня они сделали своего рода заколдованный круг из муки; после этого главный жрец, одетый, как выражено, важно начал петь и трясти своей погремушкой, торжественно обходя и маршируя вокруг огня, остальные следовали за ним молча, пока его песня не была закончена, которую они все завершили стоном. В конце первой песни главный жрец положил определенные зерна пшеницы и так продолжал выть и призывать их океуса стоять твердо и мощно для них в различных вариациях песен, все еще считая песни по их зернам, пока они не обошли огонь три раза, затем они разделили зерна по определенному числу маленькими палочками, все время бормоча что-то нечестивое про себя, часто глядя на капитана Смита. В этой манере они продолжали десять или двенадцать часов без каких-либо других церемоний или перерывов, с таким яростным вытягиванием рук и различными страстями, жестами и симптомами, как могло бы показаться странным тому, перед кем они так колдовали и кто каждый час ожидал стать хозяином и одним из их жертв. Никакой еды они не ели, пока не стало очень поздно и ночь далеко не зашла. Около восхода утренней звезды они, казалось, закончили свою работу тьмы, а затем вытащили такие запасы, какие были в упомянутом доме, и пировали себя и его с большим весельем».

Некоторая часть этого повествования напоминает нам о заклинаниях скандинавской пророчицы — прежде чем она излила «руническую рифму», как рассказывал Бартолинус; мы хотели бы, чтобы писатель упомянул, двигались ли они на восток или на запад. Пророчица, о которой мы только что упомянули, все время сжимала свой посох, вырезанный руническими символами, и, напевая низкий монотонный напев, она двигалась, вопреки ходу солнца, вокруг заколдованного огня. Совпадение, однако, поразительно.

Первая книга заканчивается высокой похвалой возможностям страны; вероятности того, что она содержит большое минеральное богатство, а также уверенности в том, что она даст обильный урожай, «ибо она имеет (даже помимо необходимых пособий и товаров для жизни) явные доказательства многих природных богатств». Вторая книга дает очень интересный отчет о различных попытках колонизировать эту часть Америки, со времени открытия до экспедиции лорда Делавэра, — о чем мистер Мейджор дал отличный эпитоме в своем введении.

Глядя на период, когда эта работа, вероятно, была написана, и особенно на аргументы, использованные серьезным писателем, мы не можем не думать, что она, вероятно, помогла отцам-пилигримам в их решимости искать на дальних берегах Атлантики ту свободу, которая была им отказана здесь. Хотя и в рукописи, она могла быть хорошо известна; ибо у нас есть несколько случаев создания копий работ, не предназначенных для печати. В данном случае две копии все еще существуют; и обстоятельство того, что экземпляр в коллекции Ашмола посвящен сэру Аллену Эпсли, отцу Люси Хатчинсон, дает сильную вероятность того, что она вскоре станет известна пуританам, поскольку жена сэра Аллена — как мы узнаем из восхитительных мемуаров ее дочери — была горячим приверженцем их дела. Случайные выгоды, которые Стрейчи предвидит для туземцев от их общения с цивилизованными и христианскими людьми, были сильно подчеркнуты изгнанниками в Амстердаме; и сам девиз на титульном листе работы перед нами — «Сие будет написано для грядущего поколения: и народ, который будет сотворен, восхвалит Господа» — так часто использовался ими, что в записи об их поселении в Плимуте он почти мог быть принят за их девиз. Если бы это было так, если бы книга перед нами действительно дала импульс этой преданной группе поселенцев, как могущественно было ее влияние: — ибо редко более великие судьбы были заключены в хрупкой ладье, чем те, что перевозил «Мейфлауэр»! — Мистер Мейджор заслуживает большой похвалы за свое тщательное редактирование и иллюстративные примечания: не следует упускать из виду и отличные офорты его леди, поскольку они придают дополнительный интерес очень интересной книге.

* * * * *

[Из «Таймс».]

ВЕЛИКИЙ ЛОРД МЕНСФИЛД. Лорд Кэмпбелл научился смотреть широко и по-мужски на профессию, которую украшает его собственная эрудиция. В своей временной отставке он отдал дань уважения литературе; и литература, как это в ее обычае, вознаграждает своего поклонника, расширяя его видение и освобождая его разум. Более близкое знакомство с делами и страстями прошлого, беспристрастный и непредвзятый обзор жизней и триумфов его прославленных предшественников подготовили нашего нынешнего главного судью к его высокому положению, научив его, прежде всего, тому, что судебная слава не возникает из скучного, хотя и совершенного знания технических тонкостей права, и что существует огромная разница между блестящими амбициями и пресмыкающимся преследованием низкого ремесла.

Конечно, не удивительно, что жизнь великого графа Менсфилда рассматривалась его биографом до тех пор, пока не возникло чувство смирения и не было вызвано красноречивое восхищение перед трансцендентным интеллектом. Из множества это светило выделяется. Безупречным он не был, как мы вскоре увидим; но его недостатки, какими бы они ни были, никоим образом не затмевали блеск гения, который придавал возвышенность самым прозаическим занятиям и, вопреки предрассудкам, защищал закон от происков узколобых и позора веков. То, чем Бэкон стал для философии, Менсфилд в свое время стал, в некоторой мере, для своей собственной заветной науки; и, как Кок выражал сочувствие автору «Novum Organum», так и скованные рабы форм и правил в более поздние времена жалели и упрекали лорда Менсфилда за его объявленное непреодолимое предпочтение духа справедливости неосвещенной букве закона.

Природа и образование подготовили Уильяма Мюррея к самому высокому судебному отличию, и его карьера примечательна главным образом верными, хотя и постепенными шагами, которыми он достиг его. Его успех был законным и логическим результатом средств, усердно принятых для его достижения. Если бы Уильям Мюррей не выиграл свою гонку, это было бы потому, что он упал бы замертво на дистанции или насильственные руки запретили бы его продвижение. Условия победы были обеспечены на старте, в его собственной персоне, кем бы ни были конкуренты. Дух мальчика был столь же амбициозен к мирской славе, как дух мужчины искал бессмертной славы; от начала до конца, с начала века до его закрытия, то же самое применение, та же самая способность, та же самая самоотверженность и то же самое ясное, невозмутимое, проницательное суждение были видны в полезной и продолжительной жизни Менсфилда.

Младший сын бедного шотландского лорда, чья семья поддерживала дело Стюартов, Уильям Мюррей покинул свою школу в Перте 15 марта 1718 года, будучи тогда тринадцати лет от роду, и отправился верхом на пони в город Лондон. Его пунктом назначения был дом аптекаря, который, эмигрировав из Перта, поселился в Лондоне и теперь был уполномочен видеть сына своего бывшего покровителя благополучно доставленным в Вестминстерскую школу, где, как надеялись, молодой студент со временем выиграет свою оксфордскую стипендию. 8 мая, всего через два месяца после начала путешествия, пони завершил свою задачу, и всадник решительно начал свою собственную. Он вскоре отличился своими классическими познаниями, и, по словам мистера Уэлсби, «его превосходство было более очевидно в декламациях, чем в любых других упражнениях, предписанных правилами школы». В мае 1723 года, после сурового экзамена, Уильям Мюррей занял свое место первым в списке королевских стипендиатов, которые должны были поступить в Крайст-Черч.

В Оксфорде студент решил пойти в адвокатуру, и благодаря щедрости первого лорда Фоули, который снабдил его средствами, он смог следовать профессии, для которой, как он сам говорил, он чувствовал «призвание». Он не пробыл в Оксфорде и года, как стал членом Почтенного общества Линкольнс-Инн, хотя не начинал держать там свои сроки, пока не получил степень бакалавра. В колледже Уильям Мюррей был так же прилежен, как и в школе, и, стремясь к славе, он позаботился о том, чтобы сделать все обучение подчиненным одной великой цели своей жизни. Он читал все, что было написано на тему ораторского искусства, — перевел на английский язык каждую речь Цицерона и перевел ее обратно на латынь, пока каждая мысль и выражение прославленного примера не стали знакомы его уму. Он энергично применил себя к оригинальной композиции и укрепил свой интеллект чтением работ, которые обычно не входят в курс колледжа. Он все еще был в Оксфорде в 1727 году, в год смерти Георга I, и стал успешным участником конкурса на приз, когда студентов университета призвали во имя Муз оплакать урну ушедшего Цезаря, — «того Цезаря», как выразился мистер Маколей, «который не мог прочитать ни строчки Поупа и который не любил ничего, кроме пунша и толстых женщин». Соперником-поэтом по этому случаю был мальчик из Итона. Разочарование и досада от поражения, говорят, терзали грудь этого мальчика и открыли рану, которая закрылась только с жизнью. Как бы то ни было, классическое соперничество, начатое в школе между Питтом и Мюрреем, стало огненной борьбой между Чатемом и Менсфилдом, достойной того, чтобы цивилизованный мир был свидетелем и извлекал из нее пользу.

Из Крайст-Черч в Линкольнс-Инн был переезд, едва ли изменение привычек или жизни. Мюррей был на четыре года ближе к своей цели, но эта цель еще должна была быть достигнута, и могла быть выиграна только неустанным, терпеливым и непрекращающимся усилием. В Оксфорде он посещал лекции по «Пандектам Юстиниана», «которые привили ему постоянный вкус к этой благородной системе юриспруденции». В своих кабинетах он основательно познакомился с древней и современной историей, прилежно применял себя к этике, к изучению римского гражданского права, основы юриспруденции, международного права и английского муниципального права. Никакая черная работа не была слишком трудоемкой, никакой труд не был слишком скучным. Ожидая, благодаря своим северным связям, быть занятым в апелляциях из Шотландии, он овладел правом этой страны, и когда он не был занят этими и подобными занятиями или в судах Вестминстера, слушая судебные решения, он находил свое главное удовольствие в компании юридических писателей Франции, «чтобы он мог видеть, как римское и феодальное право были смешаны в различных провинциях этого королевства». Ни минуты не было потеряно в подготовке к победе, которая была целью его жизни.

Техническое знание, однако, пришло, чтобы просветить и информировать, а не обременять и подавлять. Ум Мюррея радовался свободе и упражнялся в свете. Учебники были его служанками, он не был их рабом. Исключительные труды великих мастеров его ремесла занимали его часы, но он все еще находил время для других более интересных знаний, общих для человечества. Крейг, Брэктон, Литтлтон и Кок, все по очереди были доверенными советниками и дорогими спутниками, но столь же желанным для его прилежного очага было живое присутствие Александра Поупа. Мюррей, будучи в Вестминстере, был представлен великому поэту и был очарован его изысканными способностями к разговору. Поуп был не менее поражен выдающимся гением молодого шотландца, «серебристые тона голоса которого», как говорят, падали как очарование на каждое ухо. Поуп, беспокоясь об успехе юноши, посещал его в его кабинетах, чтобы обучить его красноречию. Однажды, говорит лорд Кэмпбелл, молодой юрист «был застигнут врасплох веселым тамплиером в акте практики грации оратора у зеркала, в то время как Поуп сидел рядом в качестве наставника». Учитель и ученик проводили часы вместе, занятые таким образом. Мистер Поуп, пишет епископ Уорбертон, «имел всю теплоту привязанности к великому юристу, и, действительно, никто никогда не заслуживал больше иметь поэта своим другом».

В 1730 году Мюррей совершил короткий визит на континент, и 23 ноября того же года он был призван в адвокатуру в зале Линкольнс-Инн. Никогда юрист не был лучше вооружен для битвы жизни. Как он квалифицировал себя для практики своей профессии, мы попытались показать в нашем узком пространстве. С глубокой привязанностью к этой профессии, с высокими амбициями и благородным желанием служить своей стране, и сознанием силы, равной самому смелому начинанию; с умом, полностью пропитанным литературой Греции и Рима, а также своей собственной страны; с совершенным пониманием кодексов каждой цивилизованной нации, древней и современной; с близким знанием и точной оценкой особенностей нашей смешанной конституции; с естественным достоинством манер, которое вызывало мгновенное уважение; с ясной убедительной силой ораторского искусства, которая никогда не переставала выигрывать симпатию всех, к кому она была обращена; с голосом, который в прежние дни сравнивали с нотой соловья; почти с каждым интеллектуальным и физическим даром, который природа могла даровать, и с каждым даром, благодарно принятым и усердно улучшенным, Уильям Мюррей стоял на пороге своей карьеры и спокойно ждал своей возможности. Достаточно сказать, что возможность пришла. Двенадцать лет спустя после того, как Мюррей был призван в адвокатуру, он был назначен генеральным солиситором правительством, которое поднялось на падении сэра Роберта Уолпола и которое знало, как оценить ценность столь редкого приобретения.

Успех Мюррея в Палате общин оправдал репутацию, которую новый генеральный солиситор уже приобрел в адвокатуре. Его первая речь в качестве члена от Боробриджа закрепила его положение. Он поддерживал его в течение четырнадцати лет, когда покинул нижнюю палату после своего возвышения на скамью. Когда Мюррей принял должность при Пелхэмах, другой, гораздо более пылкий и беспринципный политик, уже находившийся в Палате общин, корчился от досады пренебрежения. Генеральный солиситор уже встречал амбициозного юношу раньше, и воспоминание об их последнем расставании вряд ли могло обеспечить сердечное или дружеское признание. Первой задачей Мюррея в Парламенте была защита использования ганноверских войск, 16 000 из которых недавно были приняты на британское жалованье. Питт, во главе «Мальчиков», как Уолпол называл пылких патриотов, чьи услуги он сам почтительно отклонил, и подстрекаемый якобитами и тори, осудил эти шаги как «незаконные, неконституционные, жертву британскими интересами ради избирательных, и прелюдию к введению деспотизма в этой стране». Питт был создан, чтобы осуждать, Мюррей — чтобы защищать. Каким бы подавляющим ни был поток декламации и инвектив, который Питт так хорошо знал, как и когда излить, барьер, воздвигнутый против него спокойным достоинством, совершенным рассуждением, удивительным самообладанием, изысканными тонами и примирительной манерой Мюррея, был более чем достаточен, чтобы защитить его от погружения. После голосования по ганноверскому вопросу правительство обнаружило, что находится в большом большинстве. Мюррей был объявлен достойным соперником, и Георг II внезапно стал столь же привязан к одному, сколь долго ненавидел и боялся другого.

3 марта 1754 года премьер-министр мистер Пелхэм умер, и, если бы амбиции Мюррея устремились в этом направлении, он мог бы сразу занять вакантную должность. Он долгое время был опорой министерства в Палате общин и был, безусловно, самым проницательным членом правительства. На протяжении всей своей парламентской карьеры то, что удачно назвали его «ясным, спокойным, мягким блеском», не пострадало от потускнения и не было омрачено ни единым облаком. Всегда готовый, хорошо информированный, ясный в аргументации и убедительный в манерах, он фактически принял лидерство в Палате общин, и его возвышение никоим образом не изменило бы аспект или ход заседаний этой ассамблеи. Нация уважала его, а монарх относился к нему с более чем обычным расположением. Мюррей, однако, не жаждал приза. Мистер Маколей, ссылаясь на этот период в одном из своих мастерских эссе, приписывает поведение генерального солиситора моральной немощи. «Объектом желаний Мюррея», — говорит он, — «была судебная скамья. Ситуация главного судьи могла быть не столь блестящей, как ситуация первого лорда казначейства, но она была достойной, она была тихой, она была безопасной; и поэтому она была любимой ситуацией Мюррея». Лорд Кэмпбелл излагает дело более достойно и, как мы думаем, более справедливо по отношению к лорду Менсфилду. «Из высокого чувства», — говорит биограф, — «что его судьба призвала его реформировать юриспруденцию своей страны, он искренне и пылко желал быть помещенным на скамью, и особой целью его амбиций было стать главным судьей Англии». Мы помним, что, будучи мальчиком и предназначенным родителями для церкви, Мюррей по собственной инициативе посвятил себя изучению права, чувствуя «призвание» к этой профессии. Почему лорд Менсфилд сопротивлялся каждому искушению, чтобы обеспечить себе положение, для которого, не будет преувеличением сказать, он был во всех отношениях лучше приспособлен, чем любой, кто его завоевал, стало достаточно очевидным в течение года после его назначения на скамью. Ему не хватало морального мужества; нечто более благородное, чем его отсутствие, побудило его отказаться от поста премьер-министра.

То, что отверг Мюррей, было жадно подхвачено менее способным и не слишком щепетильным герцогом Ньюкаслом. Генеральный атторней сэр Дадли Райдер был возведен в судейское звание, а Мюррей, сделав шаг вверх по служебной лестнице, стал еще ближе к осуществлению своих надежд. Никогда еще министерство не было столь совершенно слабым и столь жалко неудачливым. Все бремя его защиты в Палате общин легло на плечи генерального атторнея, и немощность правительства была тем более болезненной на фоне явной силы великого мастера сарказма и инвективы, их непреклонного оппонента, чья популярность росла по всей стране, который был беспощаден в своих нападках в любое время, но ужасен в своих атаках на врага, достойного его ненависти и способного к обороне. Воображение не может не задержаться на более прекрасной картине, чем та, что представлена в образах этих могучих бойцов; и эффект не уменьшается от того факта, что от их великих свершений мало что осталось, кроме скудных преданий. Мы знаем, что одним словом, жестом, взглядом своих орлиных глаз Питт приводил в трепет Палату общин и сковывал ее мертвенным молчанием. Мы слышали, как подобно потоку его импровизированное и страстное красноречие врывалось в сердца людей, изгоняя укоренившиеся убеждения и все, чем они были одержимы в тот момент; как легко он говорил в любых чрезвычайных ситуациях, как дерзки были его странные отступления, как уместны его иллюстрации, как великолепны и рыцарственны форма и структура его мыслей — как безумно волновали дух его высокие и суровые призывы. Мы читали о гордой осанке сурового, но мягкого простолюдина, для которого было делом возвышенного безразличия, поздно или рано, первым или последним он вставал в дебатах, и который всегда довольствовался тем, что просто следовал течению и повиновался тонкому инстинкту собственного восторженного ума, не обращая внимания на ораторов, которые выступали до него или собирались последовать за ним. Мы рисовали в своем воображении властный облик, характерные жесты, патрицианские манеры, которые принадлежали Уильяму Питту так же исключительно, как его собственный дикий и своенравный гений; но записей, подтверждающих все, что мы чувствуем и знаем, не хватает. До нас дошли лишь фрагменты ораторского искусства Питта, и из них лишь немногие можно назвать полностью подлинными. Каким должно было быть это красноречие, мы узнаем по его эффектам. Большего нам не дано. То, что осталось от парламентских речей Мюррея, столь же скудно и неудовлетворительно, но мы можем судить о его силе, размышляя о характере противника, с которым он успешно боролся. Должно быть, в человеке, способном одной лишь силой спокойного интеллектуального мастерства выдержать натиск, грозивший разрушением в своем яростном продвижении, и отразить удары, предназначенные для уничтожения, сочетались удивительная способность к аргументации, обширные знания, дар убеждения, неотразимый в своей привлекательной грации. Лорд Честерфилд, обращаясь к своему сыну, указывает на Питта и Мюррея как на два великих образца для подражания. Современная история отводит им высочайшее место среди их собратьев.

В 1756 году сэр Дадли Райдер скончался, и Мюррей немедленно заявил свои права на вакантную должность главного судьи. Герцог Ньюкасл был охвачен паникой от этого известия. Говорили, что с самого начала генеральный атторней был главной опорой правительства; но в этот конкретный кризис его приверженность была жизненно необходима. Нация была недовольна и угрюма, и вполне справедливо. Война, ведшаяся почти во всех частях света, привела к длительному позору Англии. Менорка была потеряна из-за глупости или трусости английского адмирала, и в других местах ее оружие постигло позорное поражение. Адреса от Трона сыпались один за другим, звучали намеки на прекращение поставок, и делались недвусмысленные ссылки на поведение глав правительства. Фокс, единственный способный министр, ушел в отставку в страхе и отвращении, и в тот самый момент, когда Ньюкасл обратился к Мюррею как к своей последней надежде и прибежищу в надвигающейся буре, этот осторожный и решительный чиновник почтительно потребовал повышения, на которое имел право. Встревоженный за свое место и свою голову, герцог обещал генеральному атторнею достаточно, чтобы составить состояние шестерых, если тот только откажется от своего намерения. Он получит герцогство Ланкастерское пожизненно, должности кассиров и права на наследство без конца для себя и своего племянника, лорда Стормонта; если он только останется в Палате общин до тех пор, пока адрес не будет принят, он получит пенсию в 6000 фунтов стерлингов в год; предложения росли по мере того, как Мюррей проявлял все большую твердость. Искушение было тщетным. Мюррей заявил, что «ни при каких условиях не согласится оставаться в Палате общин ни на одну сессию дольше, ни на один месяц, ни на один день, даже ради поддержки адреса»; он «никогда больше не войдет в это собрание». Если он не может быть главным судьей, он не будет генеральным атторнеем. Этого категорического заявления было достаточно. Чтобы удержать Мюррея от оппозиции, Ньюкасл даровал стране единственное великое благо, которое он когда-либо ей даровал, и сделал генерального атторнея главным судьей суда Королевской скамьи. Бедный герцог мало что выиграл от этого шага. Вынужденный в своей нагой беспомощности уйти в отставку, он был сменен герцогом Девонширским, который позаботился о том, чтобы назначить Питта государственным секретарем и дать ему руководство в Палате общин.

8 ноября 1756 года Мюррей принес присягу перед лорд-канцлером Хардвиком и был возведен в звание пэра под титулом барона Мэнсфилда из Мэнсфилда в графстве Ноттингем, а три дня спустя он впервые заседал в суде Королевской скамьи. «Этим великим судом, — говорит лорд Брум, — он председательствовал в течение тридцати лет, и его отправление функций в течение этого долгого периода пролило свет как на трибунал, так и на судью». В течение этого периода также произошло лишь два случая, когда его мнение не было единодушно принято его собратьями; и из многих тысяч вынесенных им приговоров лишь два были отменены. За все его время ни одна апелляционная жалоба не была подана на его решения, и «все истцы, уверенные в своем праве на успех», стремились передать свои дела на рассмотрение именно ему. Были недостатки в полном успехе Мюррея в Палате общин; были качества, которых ему не хватало во время адвокатской практики. Мэнсфилду не хватало ничего, чтобы составить идеальный портрет британского судьи. В законодательном органе он был беспомощен в нападении; и как в Палате общин, так и в Палате лордов он не раз проявлял недостаток морального мужества, столь же унизительный для его друзей, сколь выгодный для его врагов; в адвокатуре, будучи всегда ученым и способным, он, тем не менее, даже там был скован осторожной осмотрительностью, что лишало его той выдающейся репутации, которую заслужили другие адвокаты. На скамье подсудимых не было ни страха, ни колебаний, ни чрезмерной осторожности, ни недостатка энергии, чтобы препятствовать его великому интеллекту. Там он сидел, словно возвышаясь над обычными человеческими страстями, обозревая дела людские умом, не омраченным предрассудками, столь же широким в своем охвате, сколь мужественным в своей способности. Его ясность понимания, его четкость изложения, его совершенное самообладание, его обширные знания во всех областях были лишь меньшими из его достоинств для столь высокого поста. Более всего выделялась его героическая и почти рыцарственная преданность судебной должности; его суровая и непреклонная любовь к справедливости, в отличие от «мелочных формальностей темного поприща»; его независимость от милостей великих или криков толпы, и его несомненная безупречная честность. В течение части своей долгой судебной карьеры лорд Мэнсфилд занимал место в Кабинете министров, но никому не приходило в голову ставить под сомнение чистоту его суждений по этой причине. Ближе к концу его судебной жизни лорд Джордж Гордон предстал перед судом за подстрекательство бунтовщиков, которые подожгли дом лорда Мэнсфилда и уничтожили его имущество. Лорд Мэнсфилд был председательствующим судьей в том памятном случае, и именно благодаря его разъяснению закона о государственной измене присяжным, а также после его подведения итогов, лорд Джордж Гордон был оправдан.

«Преимущества, дарованные этим искусным судьей суду и его истцам, — говорит один из его биографов, —

«были многочисленны и существенны. Он начал с того, что сразу же упорядочил распределение дел, чтобы устранить всякую неопределенность относительно вопросов, которые должны рассматриваться каждый день, и уменьшить как расходы, так и задержки, и путаницу прежних времен. Он восстановил для всей коллегии адвокатов привилегию выступать по очереди, вместо того чтобы ограничивать это последним днем сессии. Он почти упразднил утомительную и дорогостоящую практику многократного обсуждения одного и того же дела, ограничив такие повторные слушания вопросами, представляющими реальную сложность и достаточную важность». Преимущества, дарованные стране, были гораздо большими. Берк, однажды цитируя аргумент генерального солиситора Мюррея, сказал, что «идеи Мюррея направлены на постепенное улучшение закона путем приведения его либеральности в соответствие с требованиями справедливости и реальными делами мира — не ограничивая бесконечно разнообразные потребности людей и правила естественной справедливости искусственными рамками, но сообразуя нашу юриспруденцию с ростом нашей торговли и нашей империи».

Это утверждение справедливо, и более прекрасный панегирик написать было бы невозможно. Наши рамки, к сожалению, позволяют нам лишь обозначить достижения главного судьи Мэнсфилда; но такие указания должны быть даны, как бы кратко они ни были. Он нашел общее право Англии упреком, и, по словам профессора Стори, «он возложил на Англию, Америку и весь цивилизованный мир глубочайшие обязательства» благодаря постоянному улучшению, которое он внес в эту систему. Во время правления Георга II Англия стала величайшей промышленной и торговой страной в мире, но ее юриспруденция тем временем не предусматривала абсолютно ничего для регулирования коммерческих сделок. Когда возникали вопросы, касающиеся купли-продажи, фрахтования судов, морского страхования, векселей и долговых расписок, решить их было невозможно; не было дел, на которые можно было бы сослаться, не было трактатов, с которыми можно было бы проконсультироваться. Лорд Мэнсфилд взялся за эту трудность и преодолел ее. Его судебные решения восполнили недостатки закона и сами стали законом. Его метод работы был столь же философским, сколь и смелым. Из каждого дела, которое попадало к нему, он извлекал общий принцип универсального применения и пользовался им не только для решения конкретного рассматриваемого дела, но и для того, чтобы служить руководством во всех подобных делах в будущем; и он развивал этот принцип до тех пор, пока, как заявляют его современники, все слушатели не приходили в восторг от силы и широты его понимания. Лорд Кэмпбелл говорит нам, что общее право Англии, которое лорду Мэнсфилду пришлось применять после своего восхождения на скамью подсудимых, «было системой, прекрасно приспособленной к состоянию Англии во времена норманнов и ранних Плантагенетов, откуда оно и возникло». Столь же авторитетный источник в Америке заявляет, что

«Везде, где торговля будет распространять свое социальное влияние, везде, где правосудие будет отправляться по просвещенным и либеральным правилам, везде, где контракты будут истолковываться на вечных принципах добра и зла, везде, где моральная деликатность и судебная утонченность будут привнесены в муниципальный кодекс, чтобы одновременно убедить людей быть честными и удерживать их в этом состоянии; везде, где общение человечества будет стремиться к чему-то более возвышенному, чем тот пресмыкающийся дух бартера, в котором низость, алчность и мошенничество стремятся одержать верх над невежеством, доверчивостью и глупостью, имя лорда Мэнсфилда будет почитаться не только за приспособление неэффективной системы, которую он нашел, к потребностям своего собственного века в своей собственной стране, но и за предоставление навсегда великих законов, основанных на вечной истине и справедливости для всей семьи человеческой».

В 1760 году Георг III взошел на престол, и Мэнсфилд стал членом Кабинета министров, который возглавлял Бьют. Десять лет спустя главный судья благоразумно отошел от тесной связи с правительством, в которую ему никогда не следовало вступать, а за семь лет до его ухода короткая, хотя и великолепная власть Бьюта была разбита вдребезги, а сам министр опозорен. Но хотя заседания Кабинета министров с тех пор проводились без главного судьи, лорд Мэнсфилд на своем месте в парламенте поддерживал правительство и энергично защищал его от яростной оппозиции. Питт, «погубивший свою репутацию», по словам Горация Уолпола, «ради жалкого аннуитета и длинношеей пэрессы», последовал за своим давним соперником в Палату лордов и этим самоубийственным актом дал Мэнсфилду огромное преимущество. Чатем, жаждавший привязать свою жертву к столбу, был обречен на горькое разочарование на арене, совершенно не приспособленной для проявления его специфических способностей. Атмосфера Палаты пэров, прекрасно подходящая для спокойного достоинства и возвышенной умеренности Мэнсфилда, слишком часто оказывалась губительным морозом для пылкой декламации человека, чей один только взгляд мог взбудоражить более популярное собрание, и чьи слова не раз вдохновляли его на самые благородные чувства. Не в Палате лордов в этот период своей истории лорд Мэнсфилд нашел своего самого опасного противника. Тайный враг возник во внешнем мире среди народа, еще более беспринципный в своей враждебности, чем Чатем: тот, кто упивался своей сомнительной привилегией наносить удары в темноте и кто оправдывал оскорбления, не знавшие жалости и не признававшие закона, повторяющимися и пылкими призывами к Богу и своей стране. Моральное мужество Мюррея однажды изменило ему в Палате общин, когда Питт, говоря ему колкости и внезапно воскликнув: «Судья Фест дрожит, он услышит меня в другой день», спокойно сел. Но его страдания были ничем по сравнению с пытками, которые его слабость претерпевала под повторяющимися ударами беспощадного Юниуса.

Ближе к концу 1769 года Юниус разослал свое знаменитое письмо королю, за публикацию которого были поданы уголовные иски против Вудфолла, а также против Алмона и Миллера, которые немедленно перепечатали пасквиль. «Rex v. Almon» было первым делом, переданным в суд, и присяжные вынесли общий вердикт «виновен». Защита, выдвинутая в процессе против Вудфолла, заключалась в том, что письмо не было клеветническим. Роль, которую сыграл лорд Мэнсфилд, хорошо известна. Он утверждал, что

«все, что должны были рассмотреть присяжные, — это то, опубликовал ли ответчик письмо, изложенное в обвинительном заключении, и имеют ли намеки, приписывающие определенное значение определенным словам, например, что «К——» означает Его Величество короля Георга III, но они не должны были рассматривать, является ли публикация «ложной и злонамеренной», поскольку это лишь формальные слова, и что является ли письмо клеветническим или невинным — это чистый вопрос права, по которому мнение суда может быть получено путем возражения или ходатайства об отмене приговора».

Присяжные удалились и после нескольких часов обсуждения вынесли вердикт «Виновен только в печати и публикации». Попытка лорда Мэнсфилда изъять вопрос о клевете из ведения присяжных и передать его суду, что, несомненно, противоречило как свободе, так и закону, имела в своем оправдание высокие авторитеты и была поддержана единодушным мнением судей, сидевших рядом с ним. Потомство оправдает в остальном честного судью от моральной извращенности, в которой его живые враги, в связи с этим разбирательством, признали его виновным, и за которую Юниус раздавил бы главного судью, если бы его способности были равны его воле.

Нынешнему поколению подобает подходить к сочинениям грозного Юниуса в духе просвещенной проницательности. Мы должны помнить, что отравленные стрелы невидимого бойца были выпущены в период, особенно благоприятный для проявления его разрушительного мастерства; когда поразительная инвектива была в моде; когда корыстные акты ведущих общественных деятелей извиняли, если не оправдывали, массовую и бездумную порку; когда пресса была в своем самом раннем младенчестве, а публицисты еще не воспитали аудиторию, чей здравый смысл теперь сдерживает либертинизм даже общественного цензора и обеспечивает свое собственное лучшее средство против преступлений или глупостей пера. Юниус лишь подражал примеру своих предшественников, когда вцеплялся в противника, виновного или невиновного, и осыпал его голову каждым позорным термином, который могло подсказать разгоряченное воображение. Политика государственного деятеля должна была быть просто неудобной для его противника, чтобы доказать, что министр «ненавистен», «отвратителен», «мерзок», «злой», предатель своей страны и заговорщик против свобод народа. Питт удостаивал Уолпола такими оскорблениями, и когда Уолпол уходил, а Картерет приходил без Питта, тот же выразительный язык переносился прославленным простолюдином от министра к министру, как будто никакой добродетели невозможно было найти ни в одном правительстве без его присутствия. Когда Юниус притворялся, что считает лорда Мэнсфилда воплощением всего отвратительного в человечестве, его похвала лорду Чатему не знала границ; однако хорошо известно, что под другой маской Юниус наносил гораздо более сильные удары патриоту, чем когда-либо наносил человеку, рожденному, как он говорит, потворствовать деспотизму в его ненавистных попытках попрать права народа. Ничто не может быть более противоречивым, чем обвинения, выдвинутые Юниусом против лорда Мэнсфилда. В одном и том же предложении он обвиняет его в присвоении произвольной власти поступать правильно; так что если он поступает неправильно, это касается только его и его совести; и в снисхождении к уклончивым, косвенным путям, в духе софиста. То главный судья — нечто большее, чем юрист, то значительно меньшее. В один момент он бросает вызов общему праву, в другой — извращает закон в целях коррупции и прячется за формами, которые он прямо обвиняется в героическом игнорировании. Если бы лорд Мэнсфилд был менее боязлив, Юниус мог бы быть менее дерзким. В конце одного из своих писем безрассудный нападающий пишет: «Остерегайтесь потакать первым эмоциям вашего негодования. Эта бумага доставлена миру и не может быть отозвана. Преследование невинного печатника не может изменить факты или опровергнуть аргументы. Не предоставляйте мне дальнейших материалов против себя». Еще одна ядовитая диатриба заканчивается подобной угрозой. Осмельтесь «представить это обвинение как неуважение к авторитету Палаты пэров и предложите их светлостям осудить издателя этой бумаги, и я утверждаю, что вы поддерживаете несправедливость насилием; что вы виновны в гнусном отягчении вашего преступления; и что вы вносите свой максимальный вклад в продвижение, со стороны высшего судебного органа, прямого отказа в правосудии нации!» Юниус торговал на непобедимой немощи судьи, который мог бы быть уничтожен своей слабостью, если бы его не поддерживали его незапятнанная чистота и слава.