«При дворах памяти: Письма из Франции 1858–1875 годов»

В понедельник утром я получила письмо от княгини Меттерних, в котором она сообщала, что министр иностранных дел прислал ей свою ложу на этот вечер, чтобы послушать Шнейдер в «Прекрасной Елене», добавив, что в качестве дополнительного аттракциона в роли Купидона выступит Кора Перл, и спрашивала, не пообедаем ли мы сначала с ними, а потом пойдем в театр.

Я не могла устоять перед приглашением этих двух восхитительных людей, поэтому мы поехали в Париж и прибыли в посольство в половине седьмого, к часу, назначенному для обеда.

Князь Меттерних рассказал нам, что днем у него был господин Дюэ, шведский секретарь, который был на грани отчаяния из-за того, что не смог достать подходящую ложу для короля Швеции Карла XIV, который прибыл вчера, чтобы провести здесь несколько дней. Он хотел посмотреть Шнейдер в «Прекрасной Елене». Господин Дюэ ходил к министру иностранных дел и предложил, чтобы тот предложил свою ложу; но она уже была отдана Меттернихам. Когда князя Меттерниха уведомили об этом, он без колебаний предоставил эту ложу в распоряжение короля; но, чтобы не разочаровывать княгиню и меня, он взял обычную ложу напротив. Король уже был в своей ложе, когда мы приехали. Это крупный, красивый мужчина с густой черной бородой и очень приятным лицом.

В антракте между первым и вторым актами господин Дюэ подошел к князю Меттерниху и сказал, что король желает его видеть. Конечно, князь сразу же пошел и вернулся в восторге от любезности короля, и, к нашему большому удивлению, принес нам приглашение от короля, просившего нас всех прийти в его ложу и присоединиться к нему, предложив послать господина Дюэ и своего камергера занять наши места в нашей ложе.

Мы с удовольствием приняли приглашение и провели остаток вечера в очаровательном обществе самого любезного из королей. Он сказал мне, что «Оскар», как он называл своего брата (принца Оскара, наследного принца), рассказывал обо мне и о том, как мы пели дуэт, написанный его братом, принцем Густавом, и спросил, как я справилась со шведскими словами. Я ответила, что принц Оскар выучил их со мной во время обеда перед исполнением.

«Вы понимали слова?» — спросил он.

«Нет, — ответила я. — Я только знаю, что это было что-то про Лондон и Эмму».

Король от души рассмеялся и сказал: «Я расскажу это Оскару, когда вернусь домой, и он увидит, как хорошо Вы усвоили его уроки».

Мы все были чрезвычайно позабавлены появлением Коры Перл; это был ее дебют в качестве актрисы. Я никогда не видела никого, кто выглядел бы так глупо, как она, несмотря на ее грим, пудру и красивые ноги. На ней были туфли на таких высоких каблуках, что она едва могла ходить, что делало ее еще более неловкой, чем она была от природы. Ей нужно было произнести всего несколько строк, и она сделала это так плохо, что публика ее чуть не освистала.

Очевидно, ее наняли как приманку для публики; но единственное, что она привлекла, — это насмешки над самой собой.

Во время второго акта в ложу вошел лорд Лайонс. Он был знаком с королем раньше и, узнав от министра иностранных дел, что король в театре, пришел засвидетельствовать свое почтение. Король, заметив, что на нем орден, сказал по-французски: «Пожалуйста, снимите его; я здесь инкогнито. Завтра я буду официально, тогда сможете надеть». Лорд Лайонс снял свою звезду и положил в карман. Он хотел уйти после второго акта, но король сказал: «Господин Дюэ устроил для нас ужин в Maison d'Or. Вы тоже должны прийти». Конечно, лорд Лайонс не отказался.

Господин Дюэ покинул ложу раньше остальных, чтобы все устроить до приезда короля. Король крикнул ему, когда тот открывал дверь: «Не забудьте écrevisses à la Bordelaise (раков по-бордоски); я давно их ждал».

После спектакля, который привел короля в восторг (особенно песня Гортензии Шнейдер «Dis-moi, Vénus, pourquoi» и т.д.), мы поехали в Maison d'Or, где нас ждал господин Дюэ. Мы спросили, к какому времени должны вернуться экипажи. Он сказал: «Не раньше двух часов. Его Величество никогда не ложится раньше». Затем нас проводили в салон, где король попросил княгиню Меттерних и меня снять шляпки. «Так гораздо уютнее», — сказал он. И мы сняли шляпки. Не прошло и десяти минут, как мы услышали громкие разговоры и споры в коридоре. Лорд Лайонс, который был ближе всех к двери, вскочил, чтобы посмотреть, в чем дело, открыл дверь и выглянул.

«О! — сказал он. — Это герцог Брауншвейгский устраивает скандал; он пьян в стельку!» Король повернулся к господину Дюэ (король не говорит по-английски) и спросил: «Что сказал лорд Лайонс?» Английский господина Дюэ был не очень хорош, но он перевел на шведский то, что понял из слов лорда Лайонса.

Король выглядел очень озадаченным и, обращаясь к лорду Лайонсу, сказал:

«Разве герцог Брауншвейгский не был вынужден покинуть Англию из страха быть арестованным?» Лорд Лайонс деликатно кашлянул, и король продолжил: «Если я правильно помню, герцог, который был в королевской ложе, стрелял и убил танцовщицу, которая была на сцене! И разве он не покинул Англию на воздушном шаре? Это всегда казалось такой необычной вещью. Это правда?» Лорд Лайонс осторожно ответил, что люди говорили все это; но это было давно, и добавил, дипломатично, что забыл все детали.

«И я понял, — сказал Его Величество, — что он больше никогда не сможет туда вернуться».

«Вы правы. Он не может вернуться в Англию, Ваше Величество».

«О! Не называйте меня Величеством. Сегодня я простой буржуа», — прервал его король, улыбаясь и грозя пальцем. — «Но скажите мне, как герцог смеет возвращаться туда сейчас?»

«Он не смеет, — повторил лорд Лайонс. — Он никогда не сможет вернуться».

«Но, — настаивал король, — мой добрый господин Дюэ говорит, что он как раз сейчас направляется туда».

Лорд Лайонс ответил: «Думаю, господин Дюэ ошибается, ибо герцог находится там, в коридоре, и поднимает весь этот [уверена, у него на языке вертелось «чертов шум», но он вежливо сказал] шум».

Господин Дюэ тогда заметил: «Разве я не слышал, как Вы сказали, что он на полпути через Ла-Манш?»

«Я, конечно, этого не говорил. Что я сказал, так это то, что он «half-seas over» (пьян в стельку), что является сленговым выражением, которое мы используем в Англии вместо того, чтобы сказать «подвыпивший» или «dans les vignes du Seigneur» (в виноградниках Господних), как так красиво говорят французы».

Король очень смеялся над этим недоразумением и, глядя на господина Дюэ, сказал: «Я думал, Ваш английский лучше».

Король тут же загорелся желанием увидеть знаменитого герцога, который осмелился пересечь Ла-Манш на воздушном шаре, лишь бы не рисковать оказаться в тюрьме, и мы все с нетерпением ждали, зайдут ли так далеко убедительные способности лорда Лайонса, чтобы заставить герцога показаться. Что ж, они зашли, и оба джентльмена вошли в салон. Герцог низко поклонился и не потерял равновесия. На самом деле, для человека, который «пьян в стельку», я подумала, что он выглядит так, будто может дойти до конца своего пути без позора. Он сказал очень вежливо: «Боюсь, я побеспокоил вас, но это салон, который всегда отводили для меня каждый вечер, и я был удивлен, узнав, что он занят».

Герцог — или, вернее, был бы — очень красивым мужчиной, если бы у него не было таких водянистых глаз и такого слабого рта; а еще он носил самый смешной парик, который я когда-либо видела. Он был сделан из черного (самого черного) швейного шелка и прилизан над ушами. Интересно, это была маскировка, или он думал, что кто-то действительно примет его за свои собственные волосы?

Король был очень мил с ним и, казалось, нисколько не возражал против того, что он «dans les vignes» (в виноградниках). Полагаю, судя по словам господина Дюэ, в Швеции люди привыкли видеть своих друзей «всегда» в «господских» виноградниках — они никогда не видят их нигде больше! Но он, несомненно, преувеличивает.

Король сказал герцогу Брауншвейгскому: «Не хотите ли поужинать с нами сегодня?»

«Благодарю Ваше Величество, но я должен просить разрешения вернуться, ибо со мной ужинают дамы, включая сегодняшнего Купидона».

«Скажите ей, — сказал король, — если она носит такие высокие каблуки, она попадет в беду».

«Это будет не в первый раз», — ответил герцог со смехом. — «Но не просите меня говорить ей что-то подобное; она даст мне пощечину!» Видя, что официант делает ему знаки, герцог отвесил глубокий поклон и, поглаживая свои шелковые локоны, покинул нас.

Всеобщий вердикт о нем был: «Quel crétin!» (Какой кретин!)

Мы очень приятно поужинали, и ужин был совершенно неформальным, насколько это возможно, когда присутствуют особы королевской крови.

Король сказал, что весь следующий день будет занят официальными делами, но хотел бы посетить выставку. Князь Меттерних предложил чашку чая и вкусные горячие булочки, которые пекут в венском ресторане. Король с удовольствием согласился и назначил время — половина пятого пополудни. Нас тоже пригласили, чему я была очень рада. Король Карл — самый восхитительный и обаятельный из монархов, вполне достойный быть братом своего брата. Завтра он будет еще более официальным, ибо обедает в Тюильри, а в опере будет гала-представление; Кристина Нильссон будет петь «Фауста» с Николини и Фором.

Завтра мы уезжаем в Динар, где не будет ни величеств, ни выставки; только простой хлеб с маслом и бретонский сидр, который такой же суровый, как безжалостный родитель.

КОМПЬЕНЬ, 27 ноября 1868.

Когда пришло это приглашение, мой свекор все испортил, и я была убита горем. Герцог де Персиньи, который случайно оказался в Пти-Валь в тот момент, сочувствовал мне и пытался изменить решение отца; но отцовское решение было непреклонным, и все мольбы были, увы, тщетны.

ДОМ ИМПЕРАТОРА Дворец Тюильри, 2 ноября 1868 г.

Первый камергер

Милостивый государь,

По приказу Императора имею честь уведомить Вас, что Вы и госпожа Ш. Моултон приглашены провести 9 дней во дворце Компьень, с 27 ноября по 5 декабря.

Придворные экипажи будут ждать Вас 27-го числа по прибытии в Компьень поезда, отправляющегося из Парижа в 2 часа 30 минут, чтобы доставить Вас во дворец.

Примите, милостивый государь, уверение в моем самом глубоком почтении.

Первый камергер, виконт де Лаферьер.

Господину Ш. Моултону.

Мой свекор посчитал, что это слишком дорого — мои туалеты, необходимые расходы и особенно «чаевые» (pourboires). Он сказал, что это куча денег, и добавил на своем самом изысканном французском: «Le jeu ne valait pas la chandelle» (Игра не стоила свеч). Он был прав со своей точки зрения, ибо у него не было никакой «игры» (jeu), а были одни «свечи» (chandelle). Я тосковала и дулась весь день, считая себя самым угнетенным существом на свете.

Представь мой восторг, когда несколько дней спустя мы получили второй документ, сообщающий, что наши имена снова внесены в список и что нас все-таки ждут 27-го числа на девять дней. В то же время пришла записка от герцога де Персиньи, в которой он писал: «Их Величества особенно желали, чтобы мы приехали». И добавил: «Скажите своему свекру, что вопрос о чаевых решен раз и навсегда. В Компьене больше не нужно давать или брать чаевые».

Тогда господин М—— дал свое согласие, и я была бесконечно счастлива.

Похоже, внимание Императора было привлечено к множеству очень неприятных статей в газетах на тему непомерных чаевых, которые требовали в Компьене. Император был очень раздражен и отдал немедленный приказ пресечь эту систему, которая годами существовала без его ведома.

Прошлую ночь мы провели в Париже, чтобы быть готовыми к половине третьего сегодня днем. Описывать наш отъезд, прибытие и прием — значит лишь повторять то, что я уже писала в прошлом году. Среди пятидесяти или шестидесяти гостей было много тех, кто был здесь тогда. Кроме того, присутствуют герцог д'Альба с дочерьми; барон Бейенс, бельгийский министр; господин Малле из английского посольства, господин Дюэ из шведской миссии; поэт Проспер Мериме; и многие, конечно, кого я не знаю.

Как ни странно, нас поселили в те же апартаменты, что и в прошлый раз, что заставило нас чувствовать себя как дома. Мы нашли на столе чай, шоколад и пирожные, которыми я с восторгом угостилась, а затем насладилась часовым отдыхом перед тем, как одеваться к обеду.

Мы встретились в семь часов в Зале празднеств, единственном помещении в этом огромном замке, достаточно большом, чтобы вместить всех присутствующих (полагаю, человек сто двадцать), по каковой причине он служит и приемной, и бальным залом.

Императрица выглядела великолепно в платье изысканного лилового оттенка; на ней были ее прекрасный жемчуг и тиара из бриллиантов и жемчуга. Когда она подошла ко мне, она протянула руку и сказала, что очень рада меня видеть. Император был любезен и приветлив, как всегда.

Барону Гурго было поручено проводить меня к обеду, и мы последовали за процессией в столовую, проходя мимо «Сто гвардейцев» (Cent Gardes), которые выглядели как аллея из синих и сверкающих деревьев. Мы с бароном Гурго соседи по имению, их поместье Ла-Гранж находится недалеко от Пти-Валь. Его разговор не захватывает; но, поскольку он знает, что он скучен, он не притворяется никем другим. Я была благодарна за это, так как чувствовала, что мне не нужно прилагать ни малейших усилий, чтобы развлекать его.

Я обвела взглядом стол, и если бы я не знала, что это «la série amusante» (веселая серия), я бы никогда не догадалась — все казались такими безжизненными и «sans le moindre entrain» (без малейшего воодушевления), как заметил мой сосед.

Никакого оживления этим вечером, кроме танцев. Вальдтейфель запрещен! Говорят, что Император, который питает ужас к публичности в частной жизни, был очень недоволен в прошлом году нескромностями и личными анекдотами, а особенно карикатурами Гюстава Доре, которые появились в «Figaro». Император поклялся, что посторонних больше приглашать не будут; поэтому бедняга Вальдтейфель должен платить «les pots cassés» (расплачиваться за разбитые горшки), и мы должны сами создавать себе музыку.

В поисках замены Вальдтейфелю один находчивый камергер обнаружил «пианино Дебена» (механическое пианино).

Ты помнишь, у меня было такое в юности. Как я его любила! Как я любила выкручивать всю ту прекрасную музыку, что содержали эти уродливые ящики! И как я удивлялась, что эти обычные деревянные валики могут воспроизводить такие совершенные имитации настоящего исполнения.

Я была так рада снова увидеть его и завидовала потеющему камергеру, который выглядел до смерти скучающим, вынужденный крутить ручку, вместо того чтобы присоединиться к танцам и кружить головы дамам. Требовалось двое, чтобы справиться со сложностями пианино, и, поскольку ни один из них не обладал музыкальным чутьем, и ни у одного не было ни малейшего понятия о ритме или такте, нам, бедным танцорам, было очень тяжело!

Когда один из мучеников хотел объяснить другому, что делать, он останавливался и забывал крутить ручку. Танцоры были вынуждены замирать, подняв ногу в воздух, не зная, когда ее опустить, а когда опускали, то не попадали в такт и должны были начинать все сначала. Этот спазматический вальс почти сводил нас с ума. Что касается меня, я больше не могла этого выносить. Никакие колесницы и кони не удержали бы меня от этого пианино; почувствовать снова (спустя столько лет) восторг от игры на нем! И потом, я хотела показать, как на нем нужно играть; поэтому я подошла к пианино, взяла ручку из уставших рук камергера и отыграла целый танец.

Льщу себя надеждой, что танцоры насладились хотя бы этим.

Его Величество подошел к пианино, пока я играла, и сказал: «Но, мадам, Вы утомите себя; Вы действительно должны остановиться и позволить кому-нибудь занять Ваше место».

Я ответила: «Если бы Ваше Величество только знали, какое удовольствие для меня играть на этом пианино! У меня было такое же, когда я была маленькой девочкой, и с тех пор я ни разу не видела такого».

«Разве эти пианино не нечто совершенно новое?» — спросил он. — «Мне сказали, что это последнее изобретение».

«Возможно, — ответила я, — это последнее усовершенствование старого изобретения; но сами пианино старше меня».

«Это, — ответил Император с улыбкой, — не делает их очень старыми».

Он позвал одного из камергеров, и я неохотно уступила свое место. Был вызван граф д'Амело, и когда мы собирались вальсировать, Император сказал: «Если бы я танцевал, я бы хотел танцевать с Вами сам; но я не танцую».

«Тогда, — сказала я, — мне придется танцевать без Вас».

Он рассмеялся: «Vous avez toujours la réplique» (У Вас всегда готов ответ), — и стоял, наблюдая за нами своими необычными глазами.

Я никогда не получала столько комплиментов по поводу игры на пианино, как сегодня вечером.

Вот список моих платьев (причина стольких ворчаний):

УТРЕННИЕ КОСТЮМЫ. Темно-синий поплин, отделанный плюшем того же цвета, ток, муфта в тон. Черный бархат, отделанный тесьмой, соболиная шапка, соболиная пелерина и муфта. Коричневое сукно, отделанное полосками тюленьего меха, пальто, шляпка, муфта в тон. Пурпурный плюш, отделанный полосками фазаньих перьев, пальто, шляпка в тон. Серый бархат, отделанный шиншиллой, шиншилловая шляпка, муфта и пальто. Зеленое сукно (охотничий костюм). Дорожный костюм, темно-синий суконный плащ.

ВЕЧЕРНИЕ ПЛАТЬЯ. Светло-зеленый тюль, вышитый серебром, а для моих локонов — то, что они называют «une fantaisie» (фантазия). Белый тюль, вышитый золотыми колосьями. Светло-серое атласное, совершенно простое, только с оборками из брюссельского кружева. Темно-розовый тюль с атласными рюшами и прелестным кушаком из лиловой ленты. Черное кружево поверх белого тюля с бантами из зеленого бархата. Светло-голубой тюль с валансьенским кружевом.

ДНЕВНЫЕ ПЛАТЬЯ. Лиловый фай. Светлый «кофе с молоком» с отделкой того же цвета. Зеленый фай с синей подкладкой и красным кушаком в стиле Шарлотты Корде (последний писк моды от Ворта). Красный фай, совершенно простой. Серый фай со светло-голубой отделкой.

Не думаешь ли ты, что этого достаточно, чтобы хватило мне на всю жизнь?

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 28 ноября.

Месса в воскресенье в десять часов, и перед тем, как идти в часовню, все собираются в большом салоне.

Мадам де Галлифе и я, будучи протестантками, не были обязаны присутствовать; но, поскольку мы хотели пойти, мы решили надеть черную кружевную вуаль и последовать за остальными.

Часовня небольшая, но очень богато украшенная.

Императрица сидела на трибуне, обращенной к алтарю, с избранными немногими и своими фрейлинами.

Император не присутствовал.

Мне показалось, что месса была очень поспешной и сокращенной. Мальчики из хора небрежно размахивали кадилами, словно обмахивались веерами; вероятно, они нетерпеливо ждали завтрака.

Кюре не произносил никакой проповеди; он лишь выступил с увещеванием против пышности и суеты этого грешного мира и сказал нам, что нам лучше быть готовыми к смерти, так как она может прийти в любой момент. Это не было чем-то новым; любой мог бы это сказать. Он советовал нам держать наши светильники зажженными, ибо, когда придет наше время, мы будем скошены, как трава, и собраны в житницы. Возможно, он имел в виду, что мы должны косить сено, пока светит солнце. Я про себя подумала, не будут ли некоторые из тех старых джентльменов-грешников, которые так щедро сеяли, собраны как овес. Кюре собирался сказать, что мы не должны слишком предаваться благам этого мира, но вовремя остановился, вспомнив, несомненно, что он собирается завтракать, как и каждое воскресенье, за императорским столом и вкушать его роскошь.

И прежде чем мы успели опомниться, месса закончилась.

Когда мы вернулись в салон, было одиннадцать часов, и все собрались к завтраку (déjeuner).

Маркиз д'Ауст случайно оказался рядом со мной за столом (я говорю «случайно», но верю, что он маневрировал, чтобы так и вышло), и, застав меня врасплох между двумя кусочками лососевой форели, соблазнил меня принять его грандиозное предложение, которое заключалось в том, чтобы помочь ему поставить оперетту, которую он имел смелость сочинить. Он сказал, что идея только что пришла ему в голову; но я подумала, что для импровизированной идеи она была довольно зрелой, так как он принес музыку с собой и уже выбрал тех, кто, по его мнению, мог помочь, и отметил их своими худыми пальцами. Он сказал, что оперетта состоит всего из одного акта, что, по-моему, было удачно, и что нужно всего четыре актера, что я сочла еще более удачным.

Следующее, что нужно сделать, сказал он, — это получить согласие певцов. Я бы сказала, что это первое, что нужно сделать; но он был так переполнен энтузиазмом, что был уверен, что каждый ухватится за шанс принять участие.

Он улучил первый же момент после того, как Их Величества удалились, чтобы наброситься на тех, кого он выбрал, и, получив их согласие, предложил прогулку по длинной, так называемой Трельяж или Берсо. Наполеон I построил эту аллею, которая имеет тысячу метров в длину и доходит до края леса, для королевы Марии-Луизы. Должна сказать, мне было жаль ее пальцы ног, если она часто гуляла там в такой холодный день, как сегодня; я знаю, мои ныли, пока мы мерили шагами аллею, а маркиз объяснял оперетту. Было действительно слишком холодно оставаться на улице, и мы вернулись в маленький салон, называемый Японским салоном, чтобы закончить сеанс там.

«Какую роль мне играть?» — спросил князь Меттерних.

Поскольку он не мог быть никем другим, он принял роль суфлера и пообещал всю помощь, какую только мог. Когда я пошла на чай к императрице сегодня днем, я взяла те вопросы, которые прислала мне тетя М* из Америки. Ты их знаешь. Нужно написать, каковы твои любимые добродетели, и если бы ты не была собой, кем бы ты хотела быть, и так далее.

Я была рада иметь что-то новое и оригинальное, что могло бы развлечь людей. Императрица, увидев бумаги у меня в руках, спросила, что это. Я сказала ей, что это вопросы: новая интеллектуальная забава, только что изобретенная в Америке.

«Они изобретают интеллектуальные забавы в Америке?» — спросила она, глядя на меня с улыбкой. — «Я думала, они изобретают только зарабатывание денег».

«Они делают и это тоже, — ответила я, — но они также изобрели эти вопросы, которые проникают в разум до мозга костей и обнажают душу».

Она рассмеялась и сказала: «Вы хотите, чтобы я обнажила свою душу, вот так, экспромтом (comme cela, à l'improviste)?»

Я ответила: «Возможно, Ваше Величество посмотрите на них на досуге. Я едва смею просить Императора; но если бы он тоже взглянул на них, я была бы так счастлива».

«Оставьте их у меня, и завтра мы увидим; в любом случае моя душа сегодня не готова».

Поэтому я оставила бумаги у нее.

В этом году в моде у дам носить на шее медальоны на черной бархатной ленте. Чем больше медальонов удастся собрать и надеть, тем изысканнее вы выглядите. Каждый медальон означает какое-то событие: день рождения, пари, годовщину и так далее. Любой повод хорош для того, чтобы подарить медальон. У императрицы их сегодня было семнадцать прекрасных штук (я пересчитала). По-моему, они выглядят довольно по-каннибальски. Разве не на Гаити (или в какой другой стране?) чернокожие граждане носят зубы своих соперников в качестве трофеев на своих черных шеях?

Кто же должен был предложить мне руку к обеду сегодня вечером, как не Проспер Мериме, лев из львов, избалованный поэт, который очаровывает всех, кто его слушает, стоит ему только открыть рот.

Он больше похож на англичанина, чем на француза; он довольно стар, и мне кажется, даже старше, чем выглядит (ему может быть пятьдесят). Он высокий и непринужденный, с приятной улыбкой и милыми глазами, хотя иногда бросает на вас острый и подозрительный взгляд. Он очень хорошо говорит по-английски. Я сказала ему (немного преувеличив), что никогда не слышала, чтобы иностранец говорил по-английски так хорошо, как он.

Он ответил, не покраснев: «Я должен говорить на нем хорошо. Я выучил его, когда был ребенком». И добавил с самодовольством: «Я даже писать могу лучше, чем говорить».

Я спросила его, может ли он писать стихи по-английски.

Он ответил: «Не думаю, что смог бы. Мой английский доходит только до определенного предела и не дальше. У меня есть строго необходимое, но нет ничего лишнего». («J'ai, le stricte nécessaire, mais pas le superflu».)

«Чтобы сочинять рифмы, — сказала я, — я думаю, нужно знать каждое слово в словаре».

«О! — сказал он. — Я не пытаюсь рифмовать; это мне совсем не под силу».

Когда он говорит по-французски, он совершенно восхитителен. Он придумывает самые забавные слова и придает своим фразам такой оригинальный оборот, что вы — по крайней мере, я — постоянно настороже, чтобы не упустить ничего из того, что он говорит. Это как слушать человека, который, импровизируя на фортепиано, делает неожиданные и тонкие модуляции, которые вам жаль упустить.

Он рассказал мне, что переписывается с одной английской леди уже более тридцати лет.

«Вы были влюблены в нее, раз писали ей все эти годы?» — поинтересовалась я.

«Я был влюблен в ее письма, — ответил он. — Это были самые умные вещи, что я когда-либо читал — полные остроумия и юмора».

«Была ли она влюблена в вас или только в ваши письма?» — хватило у меня бестактности спросить.

«Как вы можете такое спрашивать?» — сказал он. Я и сама удивилась, как могла задать столь нескромный вопрос.

«Она писала по-английски, а вы по-французски?»

«Да, она писала по-английски», — ответил он и выглядел скучающим.

«Она умерла?» — спросила я, становясь все смелее и смелее; но он больше не хотел говорить об этой умной даме, и мы перешли к другим темам для разговора. Жаль! Я бы хотела знать, жива ли эта дама до сих пор.

Хотела бы я запомнить все жемчужины, слетавшие с его уст; но увы! Нельзя, подобно Клеопатре, переварить жемчуг. Но я помню одну вещь, которую он сказал: «Если бы мне пришлось определять разницу между мужчинами и женщинами, я бы сказал: "Que les hommes valent plus, mais que les femmes valent mieux" (Мужчины стоят дороже, но женщины стоят лучше)».

Я задалась вопросом, была ли это одна из тех жемчужин, что он ронял в своих письмах к той удивительной английской синем чулке.

Вечером мы танцевали под вальсы Дебена и были вынуждены выдерживать весьма судорожный ритм. Принц Императорский пригласил меня на польку, и мне приходилось одной рукой держаться за его плечо, а другой отбивать такт на его руке, чтобы хоть как-то сохранить ритм в его движениях. Приятно видеть, как он ходит среди гостей и беседует со всеми дамами.

29 ноября.

Сегодня утром в мою комнату принесли сообщение о том, что я буду сидеть рядом с Императором. Полагаю, они решили, что лучше предупредить меня заранее, на случай, если я снова отправлюсь бродить по достопримечательностям, как в прошлом году, но никакой опасности! Как говорится, дважды предупрежден — значит, вооружен.

Поэтому, когда мы спустились в большой салон, я уже знала, какова моя участь. Герцог де Сесто, который недавно женился на вдове герцога де Морни, предложил мне руку и усадил рядом с Его Величеством.

Император был в самом восхитительном настроении, полон добродушия и веселья. Взглянув через стол на одного дипломата (барона Ф——), он сказал: «Я никогда не встречал человека, более невосприимчивого к шуткам, чем этот господин». А затем он рассказал, что однажды поведал барону старую, избитую шутку, которую поймет любой ребенок.

(Вы слышали ее много раз, я уверена, дорогая мама.)

Сначала говорят: «Vous me permettez de vous tutoyer (Вы позволите мне перейти на «ты»)?» А затем говорят: «Pourquoi aimes-tu la chicorée (Почему ты любишь цикорий)?» На что следует ответ: «Parce qu'elle est amère (ta mère) (Потому что он горький / твоя мать)».

Но лучше я расскажу эту историю на языке самого Императора.

«Барон наносил визит герцогине де Бассано, одной из фрейлин императрицы, особе строгой и чопорной, как вы знаете, и глубоко скорбящей по своей матери. Он хотел быть любезным и рассказал ей эту историю, сказав, что это самая забавная вещь, которую он когда-либо слышал. Но он забыл попросить ее разрешения перейти на «ты» и выпалил прямо: «Pourquoi aimes-tu la salade?» Герцогиня не поняла, а он, разразившись смехом, продолжил, не дожидаясь ее ответа: «Parce qu'elle est ta mère». Герцогиня поднялась, возмущенная: «Месье, умоляю вас, прекратите. Моя бедная мать умерла три месяца назад. Я все еще ношу по ней траур!» С этими словами она разрыдалась и покинула комнату».

«Барон, ничуть не смутившись, попытался во второй раз рассказать этот анекдот, на сей раз обращаясь к баронессе Пьер, другой даме из свиты, совершенно забыв перейти на «ты». «Мадам, почему вы любите салат?» Естественно, она понятия не имела, что он имеет в виду, и он торжествующе добавил: «Parce qu'elle est Madame votre mère». Что меня раздражает безмерно, — продолжал Император, — так это то, что он продолжает рассказывать этот анекдот, говоря: «Император рассказал его мне»».

Император от души рассмеялся, и я тоже. Затем он рассказал мне еще одну забавную вещь:

На балу в Тюильри он сказал одному молодому американцу, чьего отца он встречал: «J'ai connu votre père en Amérique. Est-ce qu'il vit encore?» И молодой человек, смущенный и растерянный, ответил: «Non, sire; pas encore». «Так хорошо, — сказал Император, — посмеяться, особенно сегодня. Весь остаток дня я буду погружен в государственные дела».

Я не забыла сказать Императору, что Дельсарт был в диком восторге, получив подарок, который Его Величество прислал ему в прошлом году. Я сильно покривила душой, так как на самом деле Дельсарт, который не разделяет наполеоновских политических взглядов, сказал, когда я вручила ему подарок: «Comment! c'est Badinguet qui m'envoit cela. Que veut-il que j'en fasse?» с мрачным выражением лица. Но я заметила, что он все равно курил le bon tabac (хороший табак); и я уверена, что он сказал (даже своему лучшему другу): «Tu n'en auras pas» (Тебе не достанется).

Конечно, Император совершенно забыл, что такой человек, как Дельсарт, вообще существовал.

Это был совершенно восхитительный завтрак, и я никогда его не забуду.

Многочисленные камергеры были заняты организацией различных развлечений для гостей, предоставляя в их распоряжение лошадей, экипажи, охоту и экскурсии; но мы, несчастные, были обязаны подчиняться маркизу, который теперь к своему удовлетворению укомплектовал свою труппу. Он уговорил двух юных мадемуазель Альб и двух их поклонников взять на себя хор; он был им очень благодарен, иначе его пришлось бы сократить — возможно, это было бы лучшее, что могло с ним случиться.

Принцесса Меттерних попросила нас прийти в их салон (у них прекрасные апартаменты, называемые les appartements d'Apollon), чтобы мы могли порепетировать музыку с фортепиано, которое ее муж, как обычно, нанял на время своего пребывания в Компьене и которое он предоставил в распоряжение маркиза.

Маркиз был в экстазе, суетился, собирая нас, и наконец мы оказались заперты с рукописью и ее автором, который был вне себя от радости, что отправил нас в плавание на этом шатком судне. Он сел за фортепиано и сыграл партитуру от начала до конца, не пощадив нас ни на один такт. Мое сердце упало, когда я услышала это: все было хуже, чем я думала, а сюжет был еще хуже музыки — наивный и банальный до невозможности.

Помещик (виконт Вофрелан, бас) ухаживает за скромной деревенской девушкой (я, сопрано); помещица (мадам Конно, контральто) начинает ревновать и устраивает сцену мужу; друг и советчик (граф д'Эспей, тенор) вмешивается, принимает сторону друга и любезно говорит, что это он любил деревенскую девушку. Жена удовлетворена, и все заканчивается прекрасно.

Бедному маркизу предстояла очень тяжелая работа, и я задавалась вопросом, хватит ли у него терпения продолжать, осознав, насколько немузыкальны мужчины. Д'Эспей стоял за лысиной маркиза и тянулся, чтобы указать пальцем на ноту, которую хотел спеть, а затем долбил ее, пока, пропев каждую ноту гаммы, наконец не закрепил ее в своей голове.

Может ли быть что-то более безнадежное?

Следующей нашей мыслью, естественно, были костюмы.

Действие оперетты происходило во времена Людовика XV.

Сможем ли мы найти что-нибудь в различных сундуках в галерее рядом с театром?

Когда мы пришли туда, мы нашли все, что нам было не нужно — костюмы, всякую всячину, принадлежавшую ко всем эпохам, кроме времен Людовика XV. Содержимое сундуков было в хаотичном состоянии; каждый предмет, который когда-то составлял часть полного костюма, лишился своей второй половины; беспринципные вещи разбрелись и перемешались с другими комплектами.

Конечно, там был камзол времен Людовика XV с вышитыми карманами и фалдами на атласной подкладке, но ничего более подходящего для кюлотов, чем пара красных плюшевых бриджей, отделанных кружевом (думаю, их называют «штаны с буфами»), времен Генриха II, найти не удалось.

Когда их предложили виконту, он категорически отказался, заявив, что не будет смешивать эпохи, и, перерыв все, решил отправить в Париж за полным костюмом.

Графа д'Эспея было легче удовлетворить, и он довольствовался черным бархатным костюмом Гамлета с плюмажем на шляпе, который не подходил ни к одной эпохе, но соответствовал его типу красоты.

Мадам С—— подумала, что ее горничная могла бы соорудить из бального платья какой-нибудь наряд; с напудренными волосами, румянами и мушками она вполне могла бы изобразить помещицу. Мое тирольское платье прошлого года вполне подошло бы мне, когда моя горничная пришила бы обычные банты на традиционный фартук.

Мы все разошлись, неся под мышкой свои тщательно написанные роли, и в самом скверном настроении.

Месье Дюэ был моим соседом за обедом. Он очень музыкален и был весьма заинтересован, услышав об оперетте. Он не считает, что у маркиза есть талант; я тоже! Но я не хочу высказывать свое мнение о бедной маленькой страдающей оперетте, пока она не прожила свой день, а потом, я уверена, она умрет естественной смертью. Месье Дюэ сочинил несколько очень милых вещей для фортепиано, которые он играет при малейшем поощрении.

Вечером ни о чем другом, кроме оперетты, не говорили, и маркиз был на седьмом небе от счастья.

Их Величествам рассказали об интересном намерении маркиза. Я видела через комнату, что императрица знает, что я собираюсь принять участие, ибо она посмотрела в мою сторону, кивая и улыбаясь мне.

Час мы танцевали, когда один из камергеров подошел ко мне и сказал, что императрица была бы рада, если бы я спела несколько своих американских песен. Я была в восторге и сразу же пошла в salle de musique (музыкальный зал), и когда остальные вошли, я села за фортепиано и аккомпанировала себе в нескольких негритянских песнях, которые знала. Я спела «Suwanee River», «Shoo-fly» и «Good-by, Johnny, come back to your own chickabiddy». Затем я спела песню принца Меттерниха под названием «Bonsoir, Marguerite», которой он аккомпанировал. Закончила я, конечно, песней «Beware!», которой аккомпанировал Чарльз.

Император подошел ко мне и спросил: «Что означает chickabiddy?»

Я ответила: ««Come back soon to your own chickabiddy» означает «Возвращайся скорее к своей любимой»», что, по-видимому, его удовлетворило.

Их Величества поблагодарили меня с излиянием чувств и были очень любезны.

Император сам принес мне чашку чая, что было для него очень необычно, и, я полагаю, стало большим комплиментом, сказав: «Это для нашей chickabiddy!»

Их Величества поклонились, покидая комнату; все сделали глубокий реверанс, и мы удалились в свои апартаменты.

30 ноября.

Старый, напыщенный, тяжеловесный дипломат (что я говорю?) — мне следовало сказать «очень выдающийся дипломат» — тот самый, о котором Император сказал мне вчера, что он так невосприимчив к шуткам, удостоил меня чести, предложив свою баронскую руку к завтраку. Не могу представить, почему он это сделал, если только не для того, чтобы получить бесплатный урок английского, в котором он так нуждался. Он показался мне очень властным и обремененным важными делами своего крошечного королевства. Я была должным образом впечатлена и никогда в жизни не чувствовала себя такой подавленной, что, полагаю, и было тем эффектом, который он хотел на меня произвести.

Мы сидели как два надгробия, ожидая только эпитафии. Вдруг он пробормотал (как будто такая огромная идея была слишком велика, чтобы оставить ее при себе): «Дипломатия, мадам, — это собачья работа». («La diplomatie est un métier de chien».)

Я рискнула спросить: «Это потому, что человек привязан к посту?»

Он одарил меня таким испепеляющим взглядом, что я пожалела, что когда-либо сделала это глупое замечание.

Тем не менее, он немного оттаял и, с мрачным блеском в глазах, с просветлевшим лицом, пускаясь во фривольность, сказал: «Император рассказал мне кое-что очень забавное на днях. (Я знала, что последует дальше.) Он спросил меня, почему я люблю салат». Повернувшись ко мне, он сказал: «Можете угадать ответ?»

У меня было много ответов наготове; но я воздержалась и только сказала: «Нет, что это было?»

«Parce qu'elle était ma mère!» — ответил он и неумеренно рассмеялся, пока не начался такой приступ кашля, что я подумала, на нем не останется ни одной пуговицы. Когда он закончил взрываться, он сказал: «Вы поняли «choke» (шутку/удушье)?»

Если я не поняла «choke», то поняла удушье, и подумала, что любые другие шутки вроде этой станут для него концом прямо на месте.

Я ответила совершенно серьезно: «Думаю, я бы поняла лучше, если бы знала, какой именно салат имел в виду Его Величество».

Он покачал головой и сказал, что не думает, что имеет значение, какой это был салат. И мы снова стали надгробиями.

Я едва могла дождаться, когда мы вернемся в салон, так мне не терпелось рассказать Императору о последней версии барона.

Поскольку Его Величество был рядом со мной, разговаривая с какой-то дамой во время светской беседы, я шагнула вперед, чтобы привлечь его внимание.

Он вскоре подошел ко мне, и я, вопреки всем правилам этикета, заговорила первой.

«Ваше Величество, — сказала я, — я сидела рядом с бароном за завтраком, и меня не миновала проблема с салатом».

«Как он преподнес ее на этот раз?» — спросил Император.

«На этот раз, Ваше Величество, он сказал, что вы сказали, что он любит салат, потому что это его мать».

Император разразился смехом и сказал: «Он безнадежен».

Казалось, сама судьба выбрала барона мишенью для всех сегодняшних plaisanteries (шуток).

Позже, днем, мы поехали в chars-à-bancs (шарабанах) в Сен-Корней, чудесная экскурсия через лес. Экипажи мчались по гладким дорогам, кучера щелкали кнутами и трубили в рожки, воздух был холодным и восхитительно бодрящим, и мы были самой веселой компанией, какую только можно представить. Можно было подумать, что даже самый большой ворчун пришел бы в хорошее настроение при таких обстоятельствах; но нет! Наш выдающийся дипломат был молчалив и угрюм, возмущаясь любым весельем и чепухой. Неудивительно, что все сговорились поддразнить его.

В Сен-Корней есть прекрасные руины старого аббатства и старый римский лагерь. Когда мы подошли к «Fontaine des Miracles» (Фонтану чудес), мистер Малле (из английского посольства) вытащил из кармана Бедекер и вполголоса прочитал окружающим то, что там говорилось о чудесах фонтана. Маркиз де Галифе, не желая, чтобы какое-либо развлечение проходило без его участия и добавления собственных штрихов, тут же вмешался театральным шепотом (очевидно, предназначенным для того, чтобы его услышал барон): «Воды этого фонтана, как полагают, избавляют [затем повысив голос] от бесплодия».

«От бесплодия кого?» — спросил дипломат, который теперь был весь во внимании.

Мистер Малле, к нашему изумлению (кто мог представить его таким шутником), сказал совершенно серьезно: «Вероятно, жены бесплодной смоковницы».

«А! — сказал барон. — Я их не знаю», тем самым пренебрежительно отозвавшись обо всех смоковницах.

«Очень старая семья, — сказал Малле, — упоминается в Библии».

Это, казалось, ошеломило нашего друга, который явно гордился тем, что знает каждую семью, заслуживающую внимания. Маркиз де Галифе, увидев свой шанс, поспешил рассказать историю семьи д'Альб, которую огорченный барон впитал с открытым ртом и проглотил целиком. Поскольку сам герцог д'Альб был там, внимательно слушал и улыбался, история должна была быть правдой! Маркиз де Галифе сказал, что когда Ной был готов отплыть в ковчеге, он увидел человека, плывущего изо всех сил к лодке и размахивающего чем-то в воздухе. Ной крикнул ему:

«Не просись на борт. Мы не можем взять больше пассажиров, мы уже переполнены».

Человек ответил: «Я не хочу на борт; я не забочусь о себе; но, умоляю, спасите бумаги семьи».

Барон выглядел очень серьезным и, повернувшись к герцогу, спросил крайне торжественным тоном: «Это действительно правда?»

«Совершенно, — ответил герцог, не дрогнув ни мускулом. — Выражение «Après moi le déluge» (После нас хоть потоп) зародилось в нашей семье; но мы говорим: «Nous d'abord, et puis le déluge!» (Сначала мы, а потом потоп!)»

«Как интересно!» — сказал барон.

Затем месье Дюэ, не желая отставать, сказал, что его семья такая же древняя (если не древнее), приняв имя Дюэ от голубя [по-шведски «dué» означает голубь], который принес оливковую ветвь в ковчег. К этому времени бедный барон, совершенно ошеломленный и сбитый с толку в присутствии такого скопления древней знати, не знал, на какую ногу встать. Как могли он и его семья когда-нибудь снова поднять головы?

Мы вернулись в Компьень через Сен-Перин, откуда открывался самый очаровательный вид, и проехали прямо по длинной аллее и въехали в La cour d'honneur (Почетный двор). Было почти половина шестого, когда мы добрались до своих комнат.

Я подумала, что с меня хватит окаменелостей и руин на один день, начиная с завтрака, поэтому, когда старый генерал Шангарнье подошел предложить мне руку к обеду, я сказала себе: «Это кульминация!»

Но, напротив (неожиданное всегда случается), он был таким восхитительным и добродушным, что мое сердце согрелось, в чем оно, действительно, нуждалось после ледяного холода, который я получила за завтраком. Он не пытался поднять меня до своего уровня, а просто опустился до моего и вел светскую беседу так по-юношески, что я чувствовала, будто мы одного возраста. Он был очаровательным человеком.

Месье де Лаферьер устроил своего рода бал на этот вечер. Был необычайный переполох, ибо все должно было быть необычайно изысканно, и мы надели свои самые красивые платья. Нам раздали программы с висящими карандашами, в которых были записаны обычные танцы — кадрили, вальсы, польки и лансье.

Обычная светская беседа была сокращена ввиду бала.

Камергеры, чтобы облегчить задачу, очень методично разложили коробки с музыкой для механического пианино на столе, чтобы не было ошибок или возни со слайдами.

Дамы были так взволнованы, боясь, что не получат партнеров, что делали очень прозрачные попытки привлечь внимание джентльменов. Можно было подумать, что они никогда в жизни не были на балу. Джентльмены, столь же взволнованные, носились повсюду, чтобы заполучить дам, которых они могли бы получить без всякой спешки в другие вечера. Императрица выглядела необыкновенно красивой. Император стоял в дверях, улыбаясь этому вихрю веселья и оживления. Принц Императорский неустанно танцевал со всеми дамами.

Повсюду были разложены цветы, и, чудо из чудес! мороженое подавали с интервалами, как будто это был настоящий бал. Мой старый генерал был сама любезность. Он даже пригласил партнершу на лансье и прыгал вокруг, говоря всем, что не умеет их танцевать, что было излишне, так как это можно было увидеть самому позже.

В обществе есть четыре типа людей:

Те, кто знает лансье.

Те, кто не знает лансье.

Те, кто знает лансье и говорит, что не знает.

Те, кто не знает лансье и говорит, что знает.

Мой старый и почтенный воин принадлежал ко второму классу и действительно не знал лансье, но приятно пританцовывал и позволял другим направлять себя. Когда мы дошли до grande chaîne (большой цепи), он был совершенно опьянен своим успехом. Каждый взгляд был прикован к нему. Все были заняты только его действиями. Все дамы тянули его то в одну, то в другую сторону, пытаясь запутать его, втягивая в другой круг, пока он не оказался совсем в другом конце комнаты, все еще будучи вовлекаемым и кружимым во всех направлениях, никогда не зная, где он находится или когда собирается остановиться. Наконец, совершенно измученный и сбитый с толку, он остановился и встал посреди бального зала, довольный тем, что находится в центре внимания и совершил этот эффектный финал. Но никто не мог сравниться с ним, когда он делал свой реверанс времен Людовика XV; молодые люди должны были признать, что он набрал очки в этом, и он вполне мог гордиться собой. Все это сделало нас очень веселыми, почти шумными. Никогда еще вечер не заканчивался таким взрывом веселья, и мы все удалились, соглашаясь, что бал имел большой успех и что месье де Лаферьер может почивать на лаврах так же крепко, как мы собирались спать на своих подушках.

1 декабря.

Граф Ньиверкерке предложил мне руку к завтраку сегодня утром. Он голландец (Hollandais звучит лучше) по рождению, но живет в Париже. Поскольку он является величайшим авторитетом в искусстве, Император сделал его графом и директором галереи Лувра. Он очень красив, высок и величествен, и имеет, помимо других завидных качеств, репутацию великого покорителя женских сердец par excellence (по преимуществу).

Когда мы стояли там вместе, мимо нас прошла императрица. Она предостерегающе подняла палец, говоря: «Осторожно! Берегись! Он очень опасный человек, un vrai mangeur de coeur (настоящий сердцеед)!» «Я знаю, Ваше Величество, — ответила я, — и ожидаю, что меня принесут обратно на носилках».

Она рассмеялась и прошла дальше.

Месье Ньиверкерке выглядел приятно осознающим свою значимость и польщенным, когда мы шли в столовую, и я чувствовала себя так, будто меня ведут к алтарю, чтобы принести в жертву, как бедного маленького Исаака. Его английский — сплошной кокни, и он так путал «heart» (сердце) и «art» (искусство), что я половину времени не знала, говорит ли он о коллекции галереи Лувра или о своих жертвах женского пола. Он не стеснялся обращать мое внимание на присутствие некоторых из них за столом, что, как я подумала, было очень любезно с его стороны, на случай, если я не знала об этом.

Он так же увлечен хорошими вещами на столе, как и искусством; на самом деле, он большой эпикуреец. Поскольку он хорошо отозвался о меню, я скопирую его для вас:

Consommé en tasses (Бульон в чашках). Oeufs au fromage à l'Italienne (Яйца с сыром по-итальянски). Petites truites (Маленькая форель). Cailles au riz (Перепела с рисом). Côtelettes de veau grillées (Котлеты из телятины на гриле). Viande froide, salade (Холодное мясо, салат). Brioches à la vanille, fruits, dessert, café… (Бриоши с ванилью, фрукты, десерт, кофе…)

«Ну, — сказала императрица, остановившись передо мной после завтрака, — вы живы?»

«Я жива, Ваше Величество, и, как ни странно, мое сердце цело».

«Удивительно! — сказала она. — Вы исключение».

У нас был выбор между поездкой на chasse à tir (охоту с ружьем) (без Императора) и поездкой в Пьерфон.

С меня хватило chasse à tir в прошлом году, и я до сих пор вижу во сне тех бедных птиц, бьющихся в предсмертной агонии. Что угодно, только не это!

Я предпочла Пьерфон с его горгульями и жесткими резными стульями.

Я была рада, что месье де Ньиверкерке поехал с нами, ибо он был интереснее и не вдавался в такие подробности, как Виолле-ле-Дюк.

[Иллюстрация: ЗАЛ ГЕРОЕВ — ЗАМОК ПЬЕРФОН]

Реставрация значительно продвинулась с тех пор, как мы были здесь в последний раз, хотя до завершения еще далеко. В огромном зале Ньиверкерке сказал мне, что статуи вокруг камина — это портреты жен доблестных рыцарей того времени.

Я подумала, что фрески этого зала были очень грубыми по цвету; но месье де Ньиверкерке сказал, что это отличные копии древнего стиля декора.

Замок — такие великолепные руины, что почти жаль, что его реставрируют.

Я хотела бы увидеть его летом, а не в это время года, когда погибаешь от холода и, несмотря на его красоту, мечтаешь оказаться вне его и в более теплом месте.

На озере был густой туман, а в лесу — дымка, когда мы уезжали, и было ужасно сыро и холодно. Кучера выбрали более короткий путь и повезли нас через Ла-Бревьер и Сен-Жан-о-Буа.

Думаю, оба места должны быть очаровательны летом; но сейчас — фу!

Какова была моя радость на чаепитии у императрицы сегодня днем увидеть Обера, моего дорогого старого Обера! Его пригласили на обед, и он приехал с артистами, которые должны выступать сегодня вечером. Он выглядел таким здоровым и молодым, несмотря на свои восемьдесят три года. Все восхищаются им и любят его. Он — воплощение доброты, таланта и скромности. Он пишет новую оперу. Подумать только, писать оперу в восемьдесят три года!

Я спросила, как она называется. Он ответил: ««Le Rêve d'Amour» (Сон любви). Название слишком юное, а композитор слишком стар. Я совершаю ошибку, но что с того? Это моя последняя!»

Я сказала, что надеюсь, что он проживет еще много лет и напишет еще много опер.

Он покачал головой, говоря: «Non, non, c'est vraiment mon dernier!» (Нет, нет, это действительно моя последняя!)

Месье де Ларенти сказал императрице за чаем, что среди ее гостей необычайное количество музыкальных талантов — настоящая плеяда звезд, редко встречающаяся среди любителей.

Плеяда, возможно, и существовала — но звезды! Млечный Путь, увиденный через не тот конец театрального бинокля, был ничем по сравнению с их малой величиной.

Императрица сразу ухватилась за эту идею, и был издан указ, что завтра вечером должен состояться концерт; не просто разрозненное пение, а певцы и песни в строгом порядке.

Обер сказал, что сожалеет, что не сможет быть там, чтобы аплодировать нам. Он проводил нас, когда мы пошли в свои комнаты, а затем понятия не имел, как найти свою. После того как мы передали его по очереди трем разным камердинерам, мы оставили его на произвол судьбы, надеясь, что он в конце концов доберется до места назначения. Когда мы вошли в салон к обеду, Обер был уже там. Если бы он не взял с собой своего слугу, он бы никогда не успел.

Труппа «Комеди Франсез» сыграла «La Joie fait Peur» (Радость пугает) Мюссе. Театр был ярко освещен; гости из окрестностей и fine fleur (цвет) Компьена заполнили все ложи. Джентльмены и офицеры были в партере. Двор и императорские гости сидели с Их Величествами в императорской ложе. Это было великолепное зрелище!

Мадам Фавар была очень трогательна в своей роли, и все, я думаю, плакали. Коклен был великолепен; но мне он не так нравится в его патетических ролях; его писклявый голос и носовые тона не подходят для сентиментального стиля. После спектакля он дал монолог, который был самой забавной вещью, которую я когда-либо слышала, «Les Obsèques de Madame X——» (Похороны мадам Х——). Весь зал смеялся, и больше всех Император. Я видела, как его спина тряслась, а дипломатичный и апоплексический барон соизволил взорваться дважды.

Представление длилось до половины одиннадцатого. Артисты не меняли свои туалеты, а пришли в салон в том, в чем были одеты для спектакля. Их Величества приняли их с большой сердечностью. Камергер дал каждому из них маленький пакет, содержащий, я полагаю, ценный сувенир от суверенов. Специальный поезд отвез их обратно в Париж.

Обер попрощался со мной, сказав: «Au revoir (До свидания) до Парижа, если вы не будете слишком поглощены этими великолепиями, чтобы принять такого бедного, незначительного буржуа, как я».

«Вы всегда можете попробовать, — ответила я со смехом. — Bon soir et bon voyage (Добрый вечер и счастливого пути)!»

2 декабря.

Что это был за день! Всю ночь бушевал шторм с дождем и градом, и когда я выглянула в окно сегодня утром, я увидела, что все залито водой. Парк выглядел мрачно; все дорожки были полны луж; деревья капали дождем, и, судя по темному небу и угрожающим облакам, казалось, что худшее еще впереди и могут быть гром и молния. В программе на сегодня стояла chasse à courre (псовая охота); но, конечно, cela tombait dans l'eau (это сорвалось), как и был бы ее естественный конец в такую погоду. Ни одна из дам не надела свои зеленые костюмы, так как даже одна была уверена, что день пройдет в помещении.

За завтраком мне посчастливилось сидеть между принцем Меттернихом и маркизом де Галифе. Конечно, у меня не могло быть двух более восхитительных спутников, каждый из которых был так непохож на другого и все же так интересен. Маркиз был очень агрессивен и ворчлив; но очень забавен.

По-французски говорят: «On a le vin triste» (У кого-то грустное вино) или «On a le vin gai» (У кого-то веселое вино). У маркиза, я думаю, «le déjeuner grincheux» (ворчливый завтрак).

Он начал с нападок на английский язык. Он сказал, что он совершенно абсурден и нелогичен, и хотя он должен был бы знать его, так как у него английская жена, он чувствовал, что никогда не сможет его выучить.

«Кстати о сегодняшней погоде, вы говорите: «It never rains but it pours» — au fond qu'est-ce que cela veut dire? «Никогда не идет дождь, но он льет как из ведра»; это не имеет здравого смысла — вы могли бы так же сказать: «It never pours but it rains» (Никогда не льет, но идет дождь)».

Я должна была признаться, что это звучит бессмысленно, и попыталась объяснить значение; но он проворчал: «Почему они не говорят то, что имеют в виду?» Он рассказал мне, что однажды путешествовал по Англии и высунул голову из окна вагона, чтобы что-то увидеть, и кто-то внутри закричал: «Look out!» (Выгляни / Берегись!). Он высунул голову еще дальше, когда человек продолжал кричать: «Look out!» Он ответил: «I am looking out» (Я выглядываю), на что грубая рука схватила его за воротник пальто и дернула внутрь, говоря: «Damn it, look in then!» (Черт возьми, тогда смотри внутрь!).

«Как можно овладеть языком, столь глупым, как этот?»

Я сказала ему, что чувствую себя униженной, владея таким языком, и должна извиниться за него, хотя я его не изобретала и не чувствую себя ответственной за него; но он не хотел меня слушать.

Принц Меттерних спросил: «Что мы будем делать в помещении в этот ужасный день?»

Я предложила живые картины; но он возразил против живых картин.

Тогда я предложила, что можно устроить чаепитие в маскарадных костюмах. Наконец, после многих диких предложений, он сказал: «Почему бы не шарады?»

Конечно, он все время задумывал шарады. Он спросил маркиза де Галифе, поможет ли он нам.

«Нет, не буду, — ответил маркиз, — но можете забрать мою жену; она любит наряжаться и всю эту чепуху», добавив: «Это единственное, что она может делать с успехом».

«Но мы хотим, чтобы она играла. Она умеет?»

«Играть! — сказал любезный муж. — Она может играть как дьявол!»

К тому времени, как мы вернулись в салон, принц не только нашел хорошее слово для шарады, но и решил в своем находчивом уме все мелкие детали. Он подумал, что принца Императорского позабавит присоединиться к нам, и попросил разрешения у его gouverneur (гувернера) позволить ему это сделать. Разрешение было охотно дано.

Принц Меттерних умолял виконта Уолша получить любезное согласие императрицы почтить представление своим присутствием. Она была очень довольна идеей увидеть дебют своего сына в качестве актера и пообещала прийти, и даже сказала, что велит принести чай, обычно подаваемый в ее салоне, в маленький театр.