«Воображение и грезы»

ОБРАЗЫ И ГРЕЗЫ

AE [Джордж Уильям Рассел]

ПРЕДИСЛОВИЕ

Издатели этой книги сочли, что сборник статей и рассказов, написанных мною за последние двадцать пять лет, представляет достаточный интерес, чтобы оправдать публикацию, и попросили меня сделать подборку. Мне не удалось составить книгу, посвященную лишь одной теме. Мой темперамент позволял мне быть счастливым, только когда я занимался искусством. Моя совесть не давала мне покоя, если я не трудился вместе с другими ирландцами над переустройством ирландской жизни. Рождение в Ирландии наделило меня склонностью к ирландскому национализму, в то время как дух, обитающий в моем теле, говорил мне, что политика вечности должна быть моей единственной заботой и что все другие народы, наравне с моим, являются детьми Великого Царя. Чтобы помогать движениям, нужно быть ортодоксальным. Мое желание помочь побуждало к согласию, тогда как мой интеллект всегда был еретическим. Я писал, исходя из любого настроения, и не мог долго удерживать ни одно из них. Если я отстаивал национальный идеал, то сразу чувствовал, что могу с таким же успехом выступить в защиту более космополитических и универсальных идей. Я следовал за своей интуицией, куда бы она меня ни вела, ибо чувствовал, что Свет внутри нас лучше любого другого знает потребность и путь. Поэтому у меня нет книги на одну тему, и единственное единство, связывающее написанное здесь, — это общее происхождение. Читатель должен попытаться найти равновесие между противоречиями, которые существуют здесь, как они существуют во всех нас, как они существуют и гармонизируются в том многоликом размышлении, которым является вселенная. — AE

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

В это издание были добавлены четыре эссе. Два из них, «Мысли о Конвенте» и «Новая нация», вызвали небольшой резонанс, когда впервые появились. С тех пор Ирландия отошла от настроения, которое позволяло рассматривать предложенные примирения, и устремилась к более фундаментальным переменам, и эти эссе представляют интерес лишь как обозначение момента перехода в национальной жизни, прежде чем она выбрала новый путь, ведущий к другой судьбе.

CONTENTS

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

НАЦИОНАЛЬНОСТЬ ИЛИ КОСМОПОЛИТИЗМ

СТЕНДИШ О'ГРЕЙДИ

ДРАМАТИЧЕСКАЯ ОБРАБОТКА ЛЕГЕНД

ХАРАКТЕР ГЕРОИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

ПОЭТ ТЕНЕЙ

ЮНОСТЬ ПОЭТА

ПОЭЗИЯ ДЖЕЙМСА СТИВЕНСА

ЗАМЕТКА О ШИМУСЕ О'САЛЛИВАНЕ

ИСКУССТВО И ЛИТЕРАТУРА

ХУДОЖНИК ГЭЛЬСКОЙ ИРЛАНДИИ

ДВА ИРЛАНДСКИХ ХУДОЖНИКА

«ОЛЬСТЕР»

ИДЕАЛЫ НОВОГО СЕЛЬСКОГО ОБЩЕСТВА

МЫСЛИ О КОНВЕНТЕ

НОВАЯ НАЦИЯ

ДУХОВНЫЙ КОНФЛИКТ

НА ИРЛАНДСКОМ ХОЛМЕ

РЕЛИГИЯ И ЛЮБОВЬ

ВОЗРОЖДЕНИЕ ЮНОСТИ

ГЕРОЙ В ЧЕЛОВЕКЕ

МЕДИТАЦИЯ АНАНДЫ

ПОЛУНОЧНЫЙ ЦВЕТОК

ДЕТСТВО АПОЛЛОНА

МАСКА АПОЛЛОНА

ПЕЩЕРА ЛИЛИТ

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЗВЕЗДЫ

СОН ОБ ЭНГУСЕ ОГЕ

ДЕЙРДРЕ

АКТ I

АКТ II

АКТ III

ПРИМЕЧАНИЕ К «МЫСЛЯМ О КОНВЕНТЕ»

НАЦИОНАЛЬНОСТЬ ИЛИ КОСМОПОЛИТИЗМ

Как один из тех, кто верит, что литература страны вечно создает новую душу среди своего народа, я не хочу думать, что литература у нас должна следовать неумолимому закону последовательности и обретать духовный характер лишь после того, как телесные страсти утомятся и исчерпают себя. В эссе под названием «Осень тела» г-н Йейтс, по-видимому, указывает на такую последовательность. Однако сомнительно, действительно ли искусство кого-либо из писателей декаданса выражает духовные вещи. Настроение, в котором задуманы их произведения, — болезненная эмоция, сквозь которую не трепещет никакая новая радость, — слишком часто говорит скорее об истощенной жизненной силе, чем об экстазе новой жизни. Как бы ни утончалось их искусство, выбирая все более редкие и изысканные формы выражения, под всем этим интуиция, кажется, обнаруживает лишь старую волчью похоть, скрывающуюся под золотым руном духа. Это не дух, прорывающийся сквозь разложение, а жизнь чувств, жаждущая сиять светом, который делает святые вещи прекрасными: и она облачилась бы в драгоценные одежды серафимов, сохраняя при этом сердце из глины, насквозь пронзенное неутолимым желанием плоти: так женщины Россетти, окруженные всеми обстоятельствами поэзии и романтической красоты, своими втянутыми губами, кажется, выражают жажду, которую невозможно утолить ни в каком духовном раю. Искусство декаданса в наше время можно было бы символизировать как багряную фигуру, претерпевающую темное распятие: воинства света побеждают ее, и она умирает, исполненная муки и отчаяния перед красотой, которой не может достичь. Все эти странные эмоции имеют глубокий психологический интерес. Я не думаю, что если духовный изъян может быть выдвинут против определенной фазы жизни, то она должна оставаться невыраженной. Психические недуги, поражающие все расы, когда их цивилизация стареет, должны быть поняты, чтобы с ними можно было справиться: и их нельзя понять, не раскрыв в литературе или искусстве. Но в Ирландии мы еще не больны этой болезнью. Как психология это касается только любопытствующих. Наша интеллектуальная жизнь находится в подвешенном состоянии. Национальный дух, кажется, делает последнюю попытку утвердиться в литературе и преодолеть космополитические влияния и искусство писателей, выражающих чисто личные чувства. Правда, национальность может выражать себя по-разному: она может быть вовсе не очевидна в предметном содержании, но может быть очень очевидна в настроении. Но литература, слабо скрепленная некоторыми эмоциональными характеристиками, общими для писателей, какой бы великой она ни была, не выполняет цели литературы или искусства, созданных рядом людей, имеющих общую цель в построении подавляющего идеала — которые создают, в некотором смысле, душу для своей страны и которые имеют общую гордость за достижения всех. Мир не видел этого с тех пор, как ушли в прошлое великие античные цивилизации Египта и Греции. Мы не можем представить себе египетского художника, достаточно дерзкого, чтобы отбросить величественное достижение многих столетий. Египетский мальчик, взрослея, должно быть, был подавлен национальной традицией и чувствовал, что ее нельзя отбросить: она была выше его индивидуального соперничества. Душа Египта воплотилась в нем, и, используя ее незапамятный язык и таинственные линии, усилия самого скромного мастера, украшавшего гробницу, казалось, направлялись той же рукой, что изваяла Сфинкса. Эта приверженность традиционной форме верна и для Греции, хотя и в меньшей степени. Некоторые небольшие терракоты из Танагры могли быть созданы Фидием, а в литературе Улисс и Агамемнон были героями не одного эпоса, а бесконечно появлялись в эпосе и драме. Со времен греческой цивилизации ни одна европейская нация не имела интеллектуальной литературы, которая была бы подлинно национальной. В нынешнем столетии, если оставить в стороне несколько вещей во внешних обстоятельствах, мало что отличает работы лучших английских писателей или художников от работ их континентальных современников. Милле, Лейтон, Россетти, Тернер — как они отличаются друг от друга, и все же они могли бы написать те же картины, будучи рожденными французами, и это не вызвало бы большого удивления как заметное расхождение с французским искусством. Космополитический дух, во благо или во зло, поспешно стирает все различия. То, что является отчетливо национальным в этих странах, менее ценно, чем огромное богатство универсальных идей; и писатели, использующие это богатство, не обращаются к узкому кругу: передовые писатели, Толстые и Ибсены, осознают, что обращаются к европейской аудитории.

Если национальность хочет оправдать себя перед лицом всего этого, то это должно быть потому, что страна, сохраняющая свою индивидуальность, делает это с глубоким убеждением, что ее особый идеал благороднее того, который предлагает космополитический дух, — что этот идеал настолько дорог ей, что его потеря была бы подобна потере души, и что он не мог бы быть реализован без отстраненности от идеалов, если не фактического безразличия к ним, которые так быстро распространяются по Европе. Возможно ли для какой-либо национальности сделать такую защиту своей изоляции? Если нет, давайте читать Гете, Бальзака, Толстого, людей, гораздо более великих, чем те, кого мы можем показать, пытаться впитать их универсальную мудрость и больше не ограничиваться местными традициями. Но национальность никогда не была так сильна в Ирландии, как в настоящее время. Она начинает ощущаться не столько как политическое движение, сколько как духовная сила. Кажется, она собирается воедино, объединяя людей, которые были враждебны прежде, в новом интеллектуальном братстве: и если бы все они могли объединиться на фундаментальных основах, было бы возможно за одно поколение создать национальный Идеал в Ирландии, или, скорее, позволить полностью воплотиться тому духу, который зародился среди древних народов, который преследовал сердца и шептал смутное откровение о себе устами бардов и крестьянских сказителей.

Каждый ирландец формирует какой-то смутный идеал своей страны, рожденный из чтения истории, или из современной политики, или из творческой интуиции; и именно эта Ирландия в уме, а не реальная Ирландия, разжигает его энтузиазм. Ради этого он работает и идет на жертвы; но поскольку она никогда не имела никакого философского определения или предельно прекрасного изложения в литературе, которое собрало бы вокруг нее все стремления, идеал остается расплывчатым. Эта страстная любовь не может объяснить себя; она не может заставить другого понять свою преданность. Раскрыть Ирландию в ясном и прекрасном свете, создать Ирландию в сердце — вот удел национальной литературы. Другие искусства добавят к этому идеалу в будущем, и общественная жизнь и политика в конечном итоге должны быть в гармонии. Мы еще до нашего рассвета, в периоде, сравнимом с Египтом до того, как первый из его торжественных храмов принудил его народ к равному таинству, или с Грецией до того, как первая совершенная статуя зафиксировала идеал красоты, о котором мечтали матери, чтобы сформировать своих еще не рожденных детей. Мы можем видеть, однако, как идеал Ирландии растет от ума к уму, он стремится принять характер священной земли. «Темная Розалин» Мангана выражает почти религиозное обожание, и более позднему писателю она кажется ближе к духовной красоте, чем другие земли:

И все еще мысли Ирландии дремлют В ее святом спокойствии.

Способность абстрагироваться от земли, которую видели их глаза, к другой Ирландии, по которой они бродили во сне, всегда была характерной чертой кельтских поэтов. Эта внутренняя Ирландия, которую видел провидческий глаз, была Тир-на-Ног, Страна Юности, ибо они населяли ее только молодыми и прекрасными. Это была Земля Живого Сердца, нежное имя, которое показывало, что она стала дороже, чем сердце женщины, и превзошла все другие мечты как последняя надежда духа, лоно, где он отдохнет после того, как пройдет через увядающий приют мира. И, конечно, странная и прекрасная земля эта Ирландия, с мистической красотой, которая закрывает глаза тела, как во сне, и открывает глаза духа, как в сновидениях, и ни один поэт не лежал на наших склонах, чтобы нежные, величественные фигуры с сердцами, сияющими, как солнце, не двигались через его сны, по лучезарным травам, в заколдованном мире своем: и она ожила через каждый заколдованный дун, лес, гору и озеро, так что мы едва ли можем думать о ней иначе, как о тени мысли Бога. Последний ирландский поэт, который появился, показывает духовные качества первого, когда он пишет о серых реках в их «восторженных» странствиях, и когда он видит в драгоценной дуге, которая выгибает небеса —

Семь духов Господних, сияющих сквозь дождь

Этот мистический взгляд на природу, присущий лишь одному английскому поэту, Вордсворту, является национальной характеристикой; и многое в создании Ирландии в уме уже сделано и нуждается лишь в пересказе новыми писателями. Однако более важным для литературы, которую мы представляем как противовес космополитическому идеалу, было бы создание героических фигур, типов, легендарных или взятых из истории и увеличенных до эпических пропорций нашими писателями, которые использовали бы их сообща, как Кухулин, Финн, Оссиан и Оскар использовались поколениями поэтов, оставивших нам бардическую историю Ирландии, где один писал бы о боевой ярости героя, другой — о моменте, когда его огонь сменялся нежностью, третий — о его любви к какой-то красавице своего времени, а еще один рассказывал бы, как соперничество духовной красоты заставляло его устать от любви; и так, от повторения и настойчивого пребывания на нескольких героях, их творческие образы находили отголоски в жизни, и возникали другие герои, продолжая их традицию рыцарства.

То, что такие типы имеют высочайшее значение и оказывают самое облагораживающее влияние на страну, нельзя отрицать. Именно эта идея побудила Уитмена использовать себя как типичного американца. Он чувствовал, что то, что он называл «базовой личностью», необходимо для возвышения и гармонизации несочетаемых человеческих элементов в Штатах. Английская литература всегда была более симпатична реальным существам, чем идеальным типам, и не может нам сильно помочь. Человек, который любит Диккенса, например, может вырасти и иметь большую терпимость к гротескным персонажам, которые являются результатом социального порядка в Англии, но он не будет поддержан в концепции более высокого человечества: и это верно для очень многих английских писателей, которым не хватает фундаментальной философии и которые довольствуются тем, чтобы принимать человека таким, каким он кажется в данный момент, а не как паломника вечности — как того, кто сегодня плоть, но кто может впоследствии стать божественным и кто может сиять наконец, как звезды утренние, торжествуя среди сынов Божьих.

Г-н Стендиш О'Грейди в своем знаменитом эпосе о Кухулине был в наше время первым, кто достойно обратился к кельтской традиции. Он внес вклад в виде одного героя, который ждет равных товарищей, если только сказания о Красной Ветви не поглотят мысли многих творческих писателей, и Кухулин останется типичным героем гэлов, становясь для каждого мальчика, который читает эту историю, откровением того, чем является его собственный дух.

Я знаю, Джон Эглинтон, один из наших самых вдумчивых писателей, наш первый космополит, думает, что «эти древние легенды отказываются быть вырванными из своей старой среды». Но я верю, что сказания, которые сохранялись сотни поколений в сердце народа, должны были иметь свою силу, потому что в них было ядро вечной истины. Истина — это не вещь сегодняшнего или завтрашнего дня. Красота, героизм и духовность не меняются, как мода, будучи отражением неизменного духа. Лик ликов, который смотрит на нас сквозь столько сменяющихся теней, никогда не менял форму своего совершенства с тех пор, как лик человека, созданный по его образу, впервые оглянулся на свой оригинал:

Ибо из-за этих алых губ, со всей их скорбной гордостью, Троя исчезла в одном высоком погребальном блеске, И дети Усны погибли.

Эти мечты, древности, традиции, некогда актуальные, живые и исторические, перешли из мира чувств в мир памяти и мысли: и время, как мне кажется, не отняло у них силы и не сделало их более далекими от сочувствия, а скорее очистило их, удалив с земли на небо: из вещей, которые глаз может видеть и ухо может слышать, они стали тем, над чем размышляет сердце, и стали гораздо ближе, привычнее, пригоднее для литературного использования, чем в день, когда они были порождены. Они теперь имеют характер символа и, как символ, более могущественны, чем история. Они прокрались сквозь завесу за завесой многообразной природы человека; и теперь каждая мечта, героизм или красота легли рядом с божественной силой, которую они представляют, внушение которой сделало их впервые любимыми: и они готовы для использования духом, речь, каждое слово которой имеет значение за пределами самого себя, и Дейрдре — как Елена, символ вечной красоты; и Кухулин представляет, как и Прометей, героический дух, искупитель в человеке.

Поскольку эти древние традиции живут в памяти человека, они современны нам так же, как электрическая наука: ибо образы, которые время приносит теперь нашим чувствам, прежде чем они могут быть использованы в литературе, должны войти в точно такой же мир человеческого воображения, в котором живут кельтские традиции. И их пригодность для литературного использования определяется там не их свежестью, а их силой внушения. Современная литература, там, где она действительно литература, а не книгопроизводство, становится все более субъективной с каждым годом, и ум имеет более широкий охват во времени, чем физическая природа. Многие вещи живут в нем — империи, которые никогда не рушились, красота, которая никогда не погибала, любовь, чьи огни никогда не угасали: и в этой грозной конкуренции за использование в уме художника сегодняшний день имеет лишь шанс наравне с тысячей дней. Ставить под сомнение историческую точность использования таких воспоминаний — это не тот вопрос, который может быть правильно поднят. Вопрос в том — выражают ли они возвышенные вещи для души? Если они это делают, они оправдали себя.

Я довольно подробно написал о двух путях, которые лежат перед нами, ибо мы подошли к распутью. Один путь ведет, и уже привел многих ирландцев, к тому, чтобы стереть всякую национальность из своей работы. Другой путь вьется вверх к горной вершине нашей собственной, которая может стать в будущем Меккой, к которой обратятся многие верующие. Оставаться там, где мы есть как народ, равнодушными к литературе, к искусству, к идеям, растрачивая драгоценный дар общественного духа, которым мы обладаем в таком изобилии, в грязных политических соперничествах, без практических или идеальных целей, — значит оправдать тех, кто выбрал другой путь и последовал другой звезде, чем наша. Я не хочу, чтобы кто-либо делал из этого вывод о презрении к тем, кто в течение последних ста лет направлял общественное мнение в Ирландии. Если они потерпели неудачу в одном отношении, то это было из-за страстного сочувствия к несправедливостям, многие из которых являются воспоминаниями, благодаря им, и им обязано создание силы, которая может быть направлена в другие стороны, не без памяти о тех бледных спящих, к которым мы можем обратиться в мыслях, возлагая —

Огненный поцелуй на тусклый лоб неудачи, Корону на ее некоронованную голову.

1899

СТЕНДИШ О'ГРЕЙДИ

В наш век мы читаем так много, что возлагаем слишком большое бремя на воображение. Оно не способно создавать образы, которые являются духовным эквивалентом слов на печатной странице, и чтение становится для слишком многих занятием глаза, а не ума. Как редко из множества томов, которые человек читает за свою жизнь, он может вспомнить, где или когда он читал какую-либо конкретную книгу, или с какой яркостью вспомнить настроение, которое она вызвала в нем. Когда я закрываю глаза и размышляю в памяти о книгах, которые наиболее глубоко повлияли на меня, я не нахожу ни одной, которая возбудила бы мое воображение больше, чем эпическое повествование Стендиша О'Грейди о Кухулине. Уитмен сказал о своих «Листьях травы»: «Товарищ, это не книга. Кто касается ее, касается человека», и О'Грейди мог бы похвастаться своей «Бардической историей Ирландии», написанной всем его существом, что в ней было нечто большее, чем человек, в ней была душа народа, ее самая благородная и возвышенная жизнь, символизированная в истории одного героического персонажа.

Что касается Ирландии, то в то время, когда я читал, я был, как и многие другие, лишен истории своей расы. Я был как человек, который из-за какого-то несчастного случая потерял память о своем прошлом, который мог вспомнить не более чем несколько месяцев новой жизни и не мог сказать, под какие песни качалась его колыбель, какая мать нянчила его, кто были товарищи по играм в детстве или по каким лесам и ручьям он бродил. Когда я читал О'Грейди, я был как такой человек, который внезапно чувствует, как на него нахлынули древние воспоминания, и знает, что он родился в королевском доме, что он общался с могущественными на небесах и на земле и имел самых благородных в качестве своих спутников. Это была память расы, которая поднялась во мне, когда я читал, и я чувствовал себя возвышенным, как тот, кто узнает, что он среди детей королей. Это то, что О'Грейди сделал для меня и для других, которые были моими современниками, и я приветствую переиздания его сказаний в надежде, что он будет продолжать магически воссоздавать для поколений, еще не рожденных, наследственную жизнь их расы в Ирландии. В течение многих столетий молодежь Ирландии по мере взросления узнавала о жизни минувших эпох, и всегда были те, кто переделывал себя в героическую форму, прежде чем уйти. Настроение, порожденное гэльской литературой, было тайным присутствием, хотя и неосознанным, в тех, кто в течение последних ста лет выучил другой язык. В произведениях О'Грейди затонувшая река национальной культуры поднялась снова, сияющий поток, и я понял, купаясь в этом потоке, что величайшее духовное зло, которое одна нация может причинить другой, — это отрезать от нее историю национальной души. Ибо не всякая музыка может быть сыграна на любом инструменте, и человеческая природа для большинства из нас подобна арфе, на которой можно исполнить музыку, написанную для арфы, но не ту, что написана для скрипки. Струны арфы дрожат только для арфиста, и тот, кто может выразить свою страсть через скрипку, безмолвен перед незнакомым инструментом. Вот почему ирландцы редко были глубоко взволнованы английской литературой, хотя это одна из великих литератур мира. Наша история была другой, и эволюционный продукт был особенностью характера, и струны нашего существа вибрируют сильнее всего в экстазе, когда музыка вызывает наследственные настроения или воплощает эмоции, близкие к ним. Я не собираюсь спорить о сравнительной ценности гэльской и английской традиции. Все, что я могу сказать, это то, что традиции нашей собственной страны волнуют нас больше, чем традиции любой другой. Даже если бы в них не было существенного величия, мы любили бы их по тем же причинам, которые возвращают так много изгнанников посетить места детства. Но в той заброшенной бардической литературе, которую О'Грейди первым открыл в благородной манере, было существенное величие. Он обладал духом древнего эпического поэта. Он товарищ Гомера, его рождение задержалось во времени, возможно, чтобы он мог обновить для искушенного народа элементарную простоту и выносливость, которые были у людей, когда мир был молод и мужественность ценилась больше, чем любая из ее частей, больше, чем мысль, красота или чувство. Он создал для нас, или заново открыл, одну фигуру, которая вырисовывается в воображении как высокий товарищ Гектора, Ахиллеса, Улисса, Рамы или Юдхиштхиры, столь же великая духом, как любая. Кто мог бы достаточно восхвалить его Кухулина, это воплощение гэльского рыцарства, огонь и нежность, красоту и героический пыл или творческое великолепие эпизодов в его пересказе древней истории. Есть писатели, которые околдовывают вас магическим использованием слов, чьи строки сверкают, как драгоценные камни, чьи эффекты достигаются сложным искусством и которые имеют дело с самыми тонкими эмоциями. Другие же просты, как египетское изображение, и все же более впечатляющи, и вы помните их меньше за предложение, чем за грандиозный эффект. Они не столько озабочены искусством слов, сколько созданием великих образов, наполненных величием духа. Они не меньшие художники, а большие, ибо в упрощении формы в статуе Мемнона больше искусства, чем в сложных деталях бронзы Бенвенуто Челлини. Стендиш О'Грейди в свои лучшие моменты обладал этой эпической целостностью и простотой, и фигура Кухулина среди его товарищей по Красной Ветви, которую он открыл и переделал для нас, — это, я думаю, величайший духовный дар, который любой ирландец за столетия дал Ирландии.

Я знаю, скажут, что это научный век, мир так полон нуждающейся жизни, что для молодой Ирландии пустая трата времени размышлять о сказаниях о легендарных героях, которые сражались с чародеями, которые запрягали диких сказочных лошадей в волшебные колесницы и которые разговаривали с древними богами, и что было бы гораздо лучше для молодежи быть научными и практичными. Не верьте этому, дорогой ирландский мальчик, дорогая ирландская девочка, я знаю так же хорошо, как и любой, экономические потребности нашего народа. Их нельзя упускать из виду, но храните все же в своих сердцах некоторые желания, которые могли бы войти в Рай. Храните в своих душах некоторые образы величия, чтобы впоследствии залы небес и божественный народ не казались совсем чуждыми духу. Эти легенды прошли проверку поколений век за веком, и их берегли и передавали тем, кто следовал, и это потому, что в них было что-то сродни бессмертному духу. Человечество не может нести с собой сквозь время память обо всех своих делах и воображениях, и оно обременяет себя только в новую эру тем, что было самым высоким среди воображений предков. То, что по сути благородно, никогда не устаревает. Фигуры, высеченные Фидием для Парфенона, все еще сияют рядом с величайшей современной скульптурой. Не было эволюции человеческой формы к большей красоте, чем та, которую видел древний грек, и формы, которые они высекли, не чужды нам, и если это верно для внешней формы, это верно и для внутреннего духа. То, что по сути благородно, современно всему, что великолепно сегодня, и пока масса людей не станет равной по духу, великие фигуры прошлого будут влиять на нас меньше как воспоминания, чем как пророчества Золотого Века, к которому юность всегда стремится в своем сердце.

О'Грейди в своих историях о Красной Ветви спас из прошлого то, что было современно лучшему в нас сегодня, и он был равен по своим дарованиям как писатель величайшим из своих бардических предшественников в Ирландии. Его предложения заряжены героической энергией, и, когда он рассказывает великое сказание, их подъем и падение подобны сверканию и падению яркого меча в какой-то великой битве, или подобны наступлению и отступлению атлантических волн. Он может при необходимости быть прекрасно нежным и тихим. Кто из читавших его сказание о юном Финне и Семи Старцах забудет плач Финна над добротой измученных голодом стариков, и их удивление его плачем, и самозабвенный пафос их размышлений, не осознающих, что именно их собственная жертва вызвала слезы Финна. «У юности, — говорили они, — много печалей, которые холодная старость не может понять».

Есть критики, отталкиваемые изобилием энергии в предложениях О'Грейди. Легко указать на недостатки, вызванные избытком и изобилием, но как редка в литературе эта героическая энергия и сила. В ней есть что-то тайное и стихийное, качество, которого самый осторожный стилист не может достичь, как бы он ни использовал напильник, как бы тонок он ни был. О'Грейди заметил эту силу у древних бардов, и мы находим ее в его собственном письме. Она проходила через всю «Бардическую историю», «Критическую и философскую историю» и через политические книги, «Торийскую демократию» и «Всю Ирландию». Эта творческая энергия есть в сказании о Кухулине, во всех его эпизодах, убийстве гончей, поимке Лиат Махи, охоте на заколдованного оленя, поимке диких лебедей, битве у брода и пробуждении Красной Ветви. В более позднем сказании о Рыжем Хью, которое он называет «Полет орла», есть то же качество силы, соединенное с сияющей простотой в повествовании, которое переходит в поэтический экстаз в той замечательной главе, где Рыжий Хью, сбегая из Пейла, скачет через Горные Ворота Ольстера и видит высоко над собой Слив-Гуллион, гору Богов, место рождения легенды, «более мифическое, чем Аверн»; и О'Грейди вызывает для нас и своего героя легендарное прошлое, и великий холм кажется подобным горе Синай, переполненной бессмертными, и он живет и говорит с беглым мальчиком, «последним великим светским защитником гэлов», и вдохновляет его на исполнение его судьбы. Мы могли бы сказать о Рыжем Хью, и, действительно, обо всех героях О'Грейди, что они — духовное потомство Кухулина. От Рыжего Хью до мальчиков, которые имеют такие очаровательные приключения в «Потерянных на Ду Корриг» и «Золотой цепи», у них у всех естественная и выносливая чистота ума, прекрасная простота характера, и можно представить их всех в час нужды верными любому доверию, как любимца Красной Ветви. Эти сияющие парни никогда не росли среди книг. Они такие же дети природы, как Люси из поэзии Вордсворта. Можно было бы сказать о них, как пел о себе поэт Калевалы: «Ветры и воды — мои наставники».

Это были самые первые спутники О'Грейди, и никто не может найти лучших товарищей, чем земля, вода, воздух и солнце. Я представляю, что юность самого О'Грейди была не такой уж другой, чем юность Рыжего Хью до его плена; что он жил на диком и скалистом западном побережье, что он греб в корраклах, исследовал пещеры, много говорил с выносливыми естественными людьми, рыбаками и работниками на земле, примитивными людьми, простыми в речи, но с той фундаментальной глубиной, которую имеют люди, много пребывающие в природе в общении со стихиями, старшими братьями человечества. Должно быть, из такого детства и такой близости с естественными и неискушенными людьми к нему пришло понимание героев Красной Ветви. Как бледны рядом с румяным рыцарством, которые проходят, огромные, быстрые и яркие, через страницы О'Грейди, кажутся бескровные Рыцари Круглого Стола Теннисона, сфабрикованные в кабинете, чтобы их читали в гостиной, такие же анемичные, как безжизненные люди в доспехах Берн-Джонса. Герои древней ирландской легенды перевоплотились в уме человека, который мог вдохнуть в них огонь жизни, пойманный от солнца и ветра, их древних божеств, и послать их в мир совершать великие дела, действовать через многих людей и говорить через многие голоса. Какое колдовство было в ирландском уме, что потребовалось так много лет, чтобы добиться лишь небольшого признания для этого великолепного духа; и что другие, пришедшие после него, которые разбавили чистое огненное вино романтики, которое он дал нам, литературной водой, должны быть так же известны или более широко читаемы. Что касается меня, я могу только указать на него и сказать, что все, что есть ирландского во мне, он разжег до жизни, и я смиренен, когда читаю его эпическое сказание, чувствуя, насколько более великая вещь для души писателя — быть обителью полубога, чем иметь самые тонкие интеллекции.

Мы хвалим человека, который бросается в горящий особняк и выносит его величайшее сокровище. Так должны мы хвалить этого человека, который спас из погибающей гэльской традиции ее любимого героя и вернул его нам, и я думаю теперь, что Кухулин не погибнет, и он будет незримо присутствовать на многих советах молодежи, и он будет той дерзостью, которая поднимает волю выше себя и разжигает ее для великих дел, и он будет также той вежливостью, которая победит врага, которого ничто другое не может победить.

Я уверен, что Стендиш О'Грейди предпочел бы, чтобы я говорил о его работе и ее влиянии на духовную жизнь Ирландии, чем о нем самом, и, поскольку я так думаю, в этой грезе я не следовал никакому установленному плану, а позволил своим мыслям течь, как им угодно. Но я не хотел бы, чтобы кто-либо думал, что этот человек был только писателем или что он мог иметь героев прошлого в качестве духовных спутников, не будучи сам вдохновленным сражаться с драконами и волшебством. Я иногда сожалел, что современная политика увела О'Грейди от работы, которую он начал так великолепно. Я говорил себе, что он мог бы дать нам Оскара, Диармуйда или Каолте, равного товарища Кухулину, но он не мог, будучи освещенным духом своего героя, он был просто бардом, а не бойцом, и никто в Ирландии не вмешивался в дела своей страны с превосходным благородством цели. Он был последним защитником ирландской аристократии и еще больше голосом совести для них, и он говорил им об их долге перед нацией, как можно представить себе какого-нибудь бесстрашного пророка, говорящего совету выродившихся принцев. Когда аристократия подвела Ирландию, он попрощался с ними и написал эпитафию их класса словами, чье презрение мы почти забываем из-за их звучащей мелодии и красоты. Он обратил свой ум к проблемам демократии и, в особенности, тех рабочих, которые заперты в городе, и он указал им путь к спасению и как они могли бы обновить жизнь на зеленых полях близ Земли, их древней матери и кормилицы. Он использовал слишком возвышенный язык для тех, к кому он обращался, чтобы понять, и могло бы показаться, что все эти яростные призывы потерпели неудачу, если бы мы не знали, что то, что прекрасно, никогда по-настоящему не терпит неудачу. Когда человек опережает свой век, поколение, не рожденное, когда он говорит, рождается в свое время и находит в нем свое вдохновение. О'Грейди, возможно, потерпел неудачу в своем призыве к аристократии своего времени, но он может еще создать аристократию характера и интеллекта в Ирландии. Политические и экономические сочинения останутся, чтобы возвышать и вдохновлять и напоминать нам, что человек, который написал истории героев, имел свою собственную храбрость и свою собственную мудрость. Я так многим обязан Стендишу О'Грейди, что хотел бы оставить запись, что именно он сделал меня сознательным и гордым своей страной и напомнил мне, что могло бы иначе блуждать по слишком широкому и расплывчатому полю мысли, думать о земле под моими ногами и детях нашей общей матери. В Муниципальной галерее Дублина висит портрет человека с меланхоличными глазами, и на холсте нацарапан предмет его горького раздумья: «Потерянная земля». Я надеюсь, что О'Грейди найдет, прежде чем вернется в Тир-на-Ног, что Ирландия снова нашла через него то, что казалось потерянным навсегда, закон своего собственного бытия и свои воспоминания, которые уходят к началу мира.

ДРАМАТИЧЕСКАЯ ОБРАБОТКА ЛЕГЕНД

«Красную Ветвь не следует ставить на сцене... Эта литература не должна производиться для массового потребления, для назидания толпы... Я говорю вам, бросьте это дело на свой страх и риск... Вы можете преуспеть в деградации ирландских идеалов и изгнании души земли... Оставьте героические циклы в покое и не опускайте их до толпы...» (Стендиш О'Грейди в «All Ireland Review»).

Много лет назад, в авантюрной юности своего ума, г-н О'Грейди нашел гэльскую традицию подобной заброшенному античному дуну с запертыми дверями, и выхода почти не было. Прислушавшись, он услышал изнутри гул огромного рыцарства, и он открыл двери, и дикие всадники отправились вершить свою волю. Теперь он хотел бы отозвать их. Но это тщетно. Дикие всадники отправились в путь, и их труды в человеческом уме только начинаются. Они будут совершать свои дела снова, и теперь они будут действовать через многих людей и говорить через многие голоса. Дух Кухулина будет стоять во многих одиноких местах в сердце, и он победит, как в старину, против множеств. Дети Туранна начнут заново, все еще стремясь взять и возобновить свои циклические труды, и они обретут, не для себя, Яблоки Древа Жизни, и Копье Воли, и Руно, которое является бессмертным телом. Все возвращающиеся герои и полубоги будут иметь более широкое поле для своих дел, чем Эрин, и они не будут утомляться, предупреждая о вещах, которые умирают, но будут бойцами в духе против бессмертных сил, и, как прежде, действия будут иногда благородными, а иногда низкими. Их нельзя удержать от их дел, ибо они все еще в силе юности, которая всегда обновляет себя. Не ради всего зла, которое может быть совершено, их следует сдерживать. Г-н О'Грейди теперь хотел бы, чтобы сказания были скрыты от толпы, чтобы стать поэтической роскошью немногих. Но стали бы мы, ради всех мучеников, погибших в кострах Средневековья, советовать поместить Евангелия в список книг, которые должны читать только немногие эзотерические верующие?

Литература, которая должна быть неопубликованной, — это та, которая хранит секрет магических сил. Легенды Ирландии не такого рода. У них нет особого послания для аристократа больше, чем для человека из народа. Люди, которые создали литературу Ирландии, отнюдь не были благородного происхождения, и именно барды расставили героев, каждого в его ранге, и короновали их для будущих веков, и дали им их знаменитые имена. Они возложили на чело других корону, которая принадлежала им самим, и вся героическая литература мира была создана жертвой безымянных королей людей, которые дали скипетр другим, которым они никогда не владели при жизни, и которые наделили силами красоты и жалости женщин, которые, возможно, никогда не поднимали сердце в свое время и которые теперь управляют нами из могилы с грацией, только воображаемой в мечтающей душе поэта. Г-н О'Грейди был бардическим защитником древней ирландской аристократии. Он бросил на них цвета восхода своего собственного блестящего духа и теперь хотел бы удержать других от использования их имен, чтобы не была установлена новая королевская власть над ними и другой закон, чем закон его собственной воли, чтобы поэты демократии, оглядываясь на героев прошлого, не преодолели их идеями более позднего дня, и аттикотская природа не нашла более возвышенного духа в тех, кто чувствовал невыносимую гордость Фианны и восстал против нее. Ну, это только естественно, что он должен пытаться защитить детей своей мысли, но им не нужно от него более позднего слова. Если писатели с менее благородным умом, чем его, будут иметь дело с этими вещами, они не ограбят его героев ни единой силой возвышать или вдохновлять. В Греции после Эсхила и его ошеломляющих божеств пришел Софокл, который сдерживал их спокойной мудростью, и Еврипид, который сделал их человечными, но все же таинственные орфические божества остаются и волнуют нас при чтении более ранней страницы. Г-н О'Грейди не хотел бы, чтобы цикл Красной Ветви был представлен в драматической форме или дан народу. Они слишком велики, чтобы быть поставленными на сцене; и он цитирует, принимая гигантское за героическое, историю о Кухулине, кружащемся по Ирландии на своем сказочном скакуне Лиат Махе. Это может быть фантазия или экстравагантность, но это не героизм. Кухулин часто героичен, но это качество души, а не тела; это показано его слезами над Фердиадом, его нежностью к женщинам. Более грандиозная и героическая фигура, чем Кухулин, была видна на афинской сцене; и никто не скажет, что Титан Прометей, прикованный к скале в своем вековом страдании за людей, не является более благородной фигурой, чем Кухулин в любом аспекте, в котором он предстает перед нами в сказаниях. Божественные традиции, подобные тем, которые слушали с благоговением афиняне, не должны быть слишком возвышенными для нашего христианского народа, чьими моральными принципами г-н О'Грейди, здесь едва ли искренний, притворяется, что обеспокоен. То, что велико в литературе, — это величие, исходящее из человеческого сердца. Хотя мы сегодня не дотягиваем до телесного роста гигантов первобытности, дух все еще остается и может выразить равное величие. Я хорошо понимаю, как человек нашего дня, благодаря расширению своего духа и страсти и искренности своей речи, мог бы выразить величие прошлого. Драма в своем мистическом начале была средством, через которое выражались божественные идеи, находящиеся за пределами сферы даже героической жизни и страсти; и если более поздние ирландские писатели не достигают такого величия, то не по этой причине душа Ирландии уйдет. Я едва ли могу поверить, что г-н О'Грейди серьезен, когда боится, что многие запретные темы станут темами для драматического искусства, что Мэв со своими многими мужьями будет ходить по сцене, и похоти более ранней эпохи будут возрождены, чтобы удовлетворить похоти сегодняшнего дня. Опасность искусства не в его темах, а в отношении ума художника. Более благородные влияния искусства возникают не потому, что герои являются темой, а из-за благородной обработки и интуиции, которая воспринимает негибкую работу великих моральных законов.

Бездны человеческой природы вполне могут быть измерены, если отвес будет опущен духом с высот. Похоть, которая ведет к смерти, может быть ужасной вещью для созерцания, но в конечном итоге есть утешение; и глаз веры может видеть даже в самом ликовании разложения, как Бог Регенератор совершает Свою волю, ведя человека вперед к его судьбе неизбежной красоты. Г-н О'Грейди в юности обладал эпическим воображением, и я думаю, немногие люди осознают, насколько великим и героическим было это вдохновение; но сеть, которая расставлена для Левиафана, не захватит всех существ глубин, и ни эпос, ни роман не проявят полностью силу мифических предков современных гэлов, которые теперь ищут воплощения заново в умах своих детей. Люди слишком часто забывают, в этот век печатных книг, что литература — это, в конце концов, лишь неэффективная запись речи. Литературный человек ушел в странные переулки через долгое созерцание книг, и он пишет с проработкой то, что никогда не могло быть сказано, и он теряет ту силу бардов, на которых сошли языки пламени, которые были мастерами магии высказывания, чьи мысли не предназначались для того, чтобы быть молчаливо впитанными с безжизненной страницы. Ибо никогда не может быть, пока человек живет в теле, большего средства выражения для него, чем то, что дает голос человека, и никакой музыкальный инструмент никогда не сравнится по силе с течением музыки сфер через его уста. Во всех ее тонах, от пения магов, которое принуждало стихии, до тех нежных голосов, которые направляют умирающих в мир, есть сила, которая никогда не будет выбита из тимпана или арфы, ибо во всей речи есть жизнь, и с величайшей речью могут смешиваться глубокие тона другого Голоса. Разве Господь не говорил через Своих пророков? И человек, когда он вернулся к себе и к знанию о себе, может найти в своем голосе большую силу, чем те, которые он мучительно запряг, чтобы исполнять свою волю, в пароходе или железной дороге. Именно через драму писатель может призвать, пусть даже косвенно, такую великую силу себе на помощь; и возможно, мы еще услышим на сцене не просто имитацию человеческой речи, а старую забытую музыку, которую слышали в дунах великих воинов, чтобы склонить низко их лица в их руках. Дорогой О'Грейди, если мы не преуспеем, то не вам винить нас, ибо наши цели, по крайней мере, так же высоки, как ваши собственные.

1902

ХАРАКТЕР ГЕРОИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Леди Грегори, словно добрая фея, преподнесла Молодой Ирландии дар в виде своего переложения «Кухулина из Муртемне», которое отныне должно стать книгой ее грез. Я не сомневаюсь, что в следующем поколении произойдут великие перемены, ибо характер многих детей окрепнет, взрослея в раздумьях о памяти героев, которые сами были наполовину детьми, наполовину полубогами. Хотя героические сказания будут иметь величайшую власть над юными, ни один ум не сможет измерить их глубину. Они кажутся простыми и примитивными, однако странным образом уводят нас в сторону от жизни, и чувства, которые они пробуждают, отнюдь не просты, а сложны. Здесь собрано двадцать сказаний, и они настолько схожи по своему образному строю, что кажутся вышедшими из одного ума; и к этим двадцати мы могли бы добавить сотню других, бесконечно богатых разнообразием событий, но все они, по-видимому, принадлежат одному и тому же творцу образов. Так продолжалось много веков, а затем создатель песен, по-видимому, утомился, и зазвучали иные голоса, не обремененные традицией веков; и сегодня каждый блуждает своим собственным путем, находя или теряя дорогу, истину и жизнь искусства в свободной игре своих желаний. В этом более позднем периоде разнообразных высказываний было нечто большее, чем просто вмешательство других народов и требования мира к нам. Конечно, древний египтянин в Мемфисе или Фивах встречал столько же чужеземцев, сколько и мы, но он продолжал оплакивать их на протяжении многих династий, высекая одно и то же лицо тайны и редко меняя своеобразные формы, которые были его наследием от мастеров тысячелетней давности. Это было не введение чего-то нового, а утрата чего-то, что в конечном итоге встревожило спокойствие Сфинкса и испортило фидиевскую красоту, которая в Греции была долгой мечтой многих поколений. Не из-за того, что датчане или норманны пришли и поселились среди нас, печать Сидов была снята с гэльского ума. Я не знаю, как выразить эту утрату иначе, чем сказав, что мы, по-видимому, отпали от своего архетипа. Во всех ранних историях мы находим присутствие одного существа, которое может быть гением нашей земли, если старая идея о божествах расы верна. Странное сходство объединяет всех персонажей. Мы предполагаем внутреннюю идентичность. Тот же дух вспыхивает во враждующих кланах, а затем Кухулин целует Фердиада. Они все уверенно взывают к нему друг в друге. Медб, спасаясь бегством после великой битвы, может попросить дар у своего завоевателя и получает его. Фанд и Эмер спорят, кто принесет последнюю жертву любви и отдаст возлюбленного сопернице. Конфликты кажутся наполовину игрой или сном, и мы не знаем, когда пробуждение любви обезоружит врагов. Несмотря на кровопролитие, герои кажутся детьми, которые упорно сражаются в шуточной битве, но ночь увидит этих детей в мире, и они будут видеть сны, обнявшись в одной колыбели. Ни в одной литературе не было более прекрасного сердца детства. Барды не могли никого ненавидеть последовательно. Если в одном сказании они отнимали у Конхобара героическое рыцарство, то в другом возвращали его ему. У них есть та уверенная доверчивость и ожидание добра, которые свойственны детям, возможно, претерпевшим наказание, но позже приходящим и улыбающимся тому, кто их наказал. Именно это качество придает сказаниям их необычайное очарование. Я не знаю другой литературы, которая обладала бы им в такой же степени. Мне не хотелось бы размышлять об отсутствии этого духа в нашей более поздней литературе, написанной под иным влиянием. Это не может быть потому, что в апостолах было меньше духовной жизни, чем в бардах. Мы не можем сравнивать Кухулина, наиболее полное воплощение гэльского рыцарства, с той высшей фигурой, чье пришествие в мир стало забвением целых пантеонов божеств, и все же верно, что с тех пор, как мысли людей отвернулись от старых идеалов, наша литература наполнилась менее благородной жизнью. Я думаю, ключ можно найти в отвращении мысли от природы, великой матери, которая является дающей всю жизнь и без чьей жизни идеалы становятся недейственными и вялыми обитателями сердца. Глаза древних гэлов были устремлены с изумлением на скалы и холмы, а пустынные места земли были завалены призрачными дворцами, где Сиды восседали на своих тронах. Повсюду была жизнь, и как они видели, так они и чувствовали. Постичь природу в любом виде, как прекрасную и живую, как дружественную или враждебную, — значит получить от нее в той же мере из ее полноты. С каким лицом мы подходим к зеркалу, такое же лицо приближается к нашему. «Пусть он подойдет к нему, говоря: «Это Могучий», и он станет могучим», — гласит древнее писание, уча нас, что каково наше стремление, таковы будут наше вдохновение и сила. Из этого товарищества с землей возникло смешение природ, и мы не знаем, когда читаем, кто есть Сиды, а кто люди. Великие энергии — все в героях. Они привязали к себе, подобно Талкенду, силу огня, яркость солнца и быстроту ветра. Они кажутся поистине рожденными землей. Волны откликаются на их деяния; стихийные существа откликаются, и слышны грохочущие эхо, и бесчисленные союзники, и армии в воздухе, продолжающие свои битвы бесконечно за пределами: гордая раса, которая чувствовала с разрывающимся сердцем, что небеса наблюдают за ними, которая бросала вызов своим богам и изгоняла их, чтобы иметь свободу для собственных деяний. Совсем другое человечество, нежели те, кто пришел ходить по земле со смирением, кто боится небес и их правителей, и чей страх — величайший из всех грехов, ибо в нем отрицание их собственной божественности. Конечно, вид героев более приятен Королю, в чьих небесах есть вооруженные серафимы, чем преклоненные колени и духи, которые делают себя червями в Его глазах. В символическом выражении нашей духовной жизни орел стал голубем, высиживающим мир. О, если бы он мог снова стать орлом и подняться в верхние слои воздуха!

Щедрость и величие духа присущи героям Красной Ветви, и из их силы вырастает цветение красоты, никогда не раскрывавшееся полностью, пока леди Грегори не составила эти сказания. Когда мы читаем, наши глаза ослеплены странными прелестями цвета, струящимися по страницам: повсюду тайна и великолепие. Процессии проходят в друидском ритуале, короли и королевы, и арфисты, похожие на королей. Когда ветер проходит над ними и шевелит их одежды, сладость охватывает рассказчика, который чувствовал то наслаждение от драпировок, развевающихся над стройными формами, что является вдохновением Ники Самофракийской и многих греческих мраморов. Барды не позволят рукам этих гордых людей коснуться чего-либо, что не является прекрасным. «Это была прекрасная шахматная доска, вся из белой бронзы, с шахматными фигурами из золота и серебра, и подсвечник из драгоценных камней освещал ее». Время пощадило для нас несколько вещей, чтобы показать, что эта редкая и сложная работа по металлу не была мифом, и мы вынуждены неумолимой логикой принять как в основном правдивое повествование о гордости, красоте, щедрости и широком, привлекательном характере древних героев. Мы можем прийти к осознанию того, что, теряя их друидское видение более сияющего мира, смешивающегося с этим, мы потеряли видение той жизни, в подобие которой истинный труд духа должен превратить эту жизнь. Ибо Тир-на-Ног — это тот Сад, где в уме Господа цветы и деревья расцветали прежде, чем они выросли в полях, где человек жил в Золотом Веке до того, как была построена внешняя тьма земли и он был изгнан из Рая. Нет истинного искусства или литературы, в которых не таился бы какой-то образ Золотой Жизни, и сквозь архаичную грубость этих легенд свет сияет, как солнечный свет сквозь седые ветви древних дубов. Леди Грегори выполнила свою работу как составитель с суждением, которое вряд ли можно слишком сильно похвалить, и она перевела истории на идиот, который является отражением оригинального гэльского и полон очарования. Мы обязаны ей этим трудом не меньше, чем любому из тех, кто пел, чтобы смягчить несправедливость Ирландии.

1902

ПОЭТ ТЕНЕЙ

Когда меня попросили написать «что-нибудь» о Йейтсе, нашем ирландском поэте, мои мысли были подобны блуждающим стадам, у которых нет пастуха, и без руководства мои блуждающие мысли разбежались куда угодно.

Признаюсь, я боялся войти или слишком долго задерживаться в разноцветной стране друидских сумерек и мелодий. Красота, не принадлежащая нам, более совершенная, чем мы можем сами себе представить, — это опасность для воображения. Меня слишком часто искушает побродить с Ушином в Тир-на-Ног и забыть свое собственное сердце и его более редко даруемое видение истины. Я знаю, что мне больше нравится мое собственное сердце, но я никогда не заглядываю в мир моего друга, не чувствуя, что мой регион лежит в умеренном поясе и близок к полярному кругу; цветы растут там реже и они бледнее, а борьба за существование острее. На юге и на теплом западе находятся Счастливые Острова среди Туманных Вод. Жемчужные призраки танцуют там с развевающимися волосами среди облачных нарциссов. Они не знали ничего, кроме красоты, или, в крайнем случае, прекрасного несчастья. Все там движется в процессии или согласно ритуалу, и чувствуется, что агония горя должна быть скрыта. Там нет лиц, затуманенных слезами; допускается лишь какой-то традиционный жест, означающий печаль. Я смотрел с тоской в этот мир. Это Илдатах, Разноцветная Земля, но не Земля Живого Сердца. Тот остров, где многократное биение многих сердец становилось одним, еще не посещен; но остров нашего поэта — самый прекрасный из всех островов, которые мистические мореплаватели находили за тысячи лет, зафиксированных литературой в Ирландии. Что удивительного в том, что многие хотят последовать за ним, и уже другие голоса поют среди его сумерек.

Они будут создавать и разрушать. Они откроют новые чудеса; и, возможно, сделают обыденной ту красоту, которая, если бы не повторение, казалась бы редкой. Я хотел бы, чтобы никто, кроме первого первооткрывателя, не входил в Илдатах, или, по крайней мере, не рассказывал о нем. Никакое путешествие в новый мир, каким бы памятным оно ни было, не удержит нас так, как путешествие Колумба. Я вздыхаю иногда, думая о легком господстве, которое сны имеют над сердцем. Мы не можем долго удерживать сон, и та ранняя радость поэта в его вновь обретенном мире прошла. Она показалась ему слишком роскошной. Он ищет чего-то большего и попытался сделать его тропическую чащу ортодоксальной; и мерцающие воды и ветры больше не являются прекрасными природными присутствиями, а стали символическими голосами и проповедуют неясно некое учение об их силе гасить свет в душе или раздувать его в более яркое пламя.

Мне больше нравятся их старое безмолвное движение и их естественное блуждание, и я предпочел бы бродить по гудящей от пчел поляне, чем под ветвями берилла и хризоберилла, где меня отдают в школу, чтобы я выучил значение каждого драгоценного камня. Мне нравится та естественная бесконечность, которую предполагает расточительная красота, больше, чем та, что открывается в эзотерических иероглифах, даже если письмо выполнено драгоценными камнями. Иногда я задаюсь вопросом, не угрожает ли всем облачным башням души Поэта то ненасытное желание ума получить нечто большее, чем он еще достиг, которое сдувает аромат с каждого цветка, и срывает цветок с каждого дерева, и рубит каждое дерево в долине, пока оно не выходит, грызя само себя в последнем голоде. Но какой бы конец, или трансформация, или раскрытие ни произошли, то, что создает красоту, должно иметь красоту в своей сущности, и душа должна сбросить много одеяний, прежде чем она придет к самой себе. Мы все, поэты, художники и музыканты, работающие в тенях, должны когда-то начать работать в субстанции, и почему мы должны горевать, если один труд заканчивается, а другой начинается? Я больше интересуюсь жизнью, чем тенями жизни, и по мере того, как Илдатах становится слабее, я с нетерпением жду откровения истинной природы того, кто построил так много особняков на небесах. Поэт скрыл себя под вышитыми тканями и двигался в тайне, и лишь в редкие моменты, как когда он говорит: «Жалость, невыразимая словами, скрыта в сердце любви», мы находим любовь, которая не является любовью Сидов; и еще реже встречаются нам узнаваемые человеческие фигуры, такие как Старый Пенсионер или Молл Мэги. Все остальные — из другого мира и являются пережитками гордых и золотых рас, которые движутся с прежней величественностью и добавленной печалью о темном веке, который врывается в их прелесть. Они не воюют с новым веком, но выстраивают вокруг себя в воображении древнюю красоту и любят любовью, немного окрашенной страстью тьмы, от которой они не могли убежать. Они — единственные наследники многих традиций, и теперь они подошли к концу путей, и поэтому они несчастны. Мы знаем, почему они несчастны, но не знаем причины странного веселья, которое они иногда чувствуют, если только не в том, что красота сама по себе имеет радость в своем собственном ритмическом бытии. Они тоже меняются, как изменились ветры и воды. Они не похожи на Ушина, искателей и романтических странников, но каждый нашел в себе какое-то настроение, где все поиски прекращаются; они изрекают оракулы, и даже в покачивании руки или спадании волос меньше намека на индивидуальное действие, чем на божество, живущее внутри них, формирующее сложную красоту во сне для своего собственного наслаждения и ни для какой другой цели, кроме наслаждения своим сном. Другие поэты писали о Мудрости, затмевающей человека и говорящей через его губы, или о Воле, работающей внутри человеческой воли, но я думаю, что в этой поэзии мы впервые находим откровение Духа как ткача красоты. Отсюда происходит то, что маленькие, до сих пор не замеченные движения обожествляются:

Тебе нужно лишь поднять жемчужно-бледную руку, И собрать свои длинные волосы, и вздохнуть; И сердца всех людей должны гореть и биться.

Эта женщина — в меньшей степени возлюбленная, чем жрица красоты, которая открывает божественность не так, как это делали вдохновенные пророчицы, наполненные Святым Дыханием в древних мистериях, а в случайных жестах и в махании ее белых рук, в неподвижности ее глаз, в ее волосах, которые дрожат, как сказочный поток выпущенного на волю теневого света над бледной грудью, и во многих мерцающих движениях, настолько прекрасных, что сразу видно, чьи шаги мы слышим, и что место, где она стоит, — святая земля. Это, как мне кажется, то, что является существенным в этой поэзии, что в ней своеобразно и индивидуально — откровение великих тайн в незамеченных вещах; и как ни один воробей не может упасть без внимания Его, так даже в покачивании человеческой руки Его скипетр может иметь власть над сердцем, и в поднятии века можно войти в Его рай.

1902

ДЕТСТВО ПОЭТА

Когда я был мальчиком, я знал другого, который с тех пор стал знаменитым и который теперь написал «Грезы о детстве и юности». Я искал на страницах, чтобы встретить мальчика, которого я знал, и не смог его найти. Он рассказал нам, что видел и что помнил о других, но от самого себя он, кажется, ушел и не помнит себя. Мальчик, которого я знал, был смугло-прекрасен на вид, огненный, но игривый и полный прекрасных и эльфийских фантазий. Он был быстр в отклике, поистине чрезмерно щедр к фантазиям других, потому что натура, столь заряженная красотой, не могла не излучать красоту при каждом вызове. Даже так вода, каким бы уродливым ни был предмет, который мы бросаем в нее, может лишь разразиться пеной красоты и смятением прекрасных изгибов.

Наши фантазии в действительности были для него не чем иным, как сродством, которое при малейшем сходстве вызывало из бесконечно более богатого существа расточительность прекрасных образов, которыми оно было наделено и осознавало само себя. Я часто думал, как странно, что художник и поэт до сих пор не раскрыли себя нам, кроме как в стихах и живописи, что среди них не было психолога, который мог бы обратиться к самому себе, чтобы искать закон своего собственного бытия, который мог бы рассказать нам, как его мозг впервые стал освещен образами, и который пытался проследить вдохновение до его тайного источника, а образы — до их предковой красоты. Немногие из психологов, писавших о воображении, были наделены им сами: и вот поэт, самый воображаемый из своего поколения, который написал о своей юности и рассказал нам только о внешних обстоятельствах и ничего о себе, ничего о том цветении странной красоты в поэзии в нем, где гэльское воображение, которое ушло под землю, когда гэльская речь умерла, восстало снова, преображая чужой язык, пока эта новая поэзия не стала похожа на запись другого мистического мореплавателя в Небесный мир наших предков. Но поэт и художник редко осознают процессы своего собственного ума. Они доставляют свое послание с ликованием, но они не находят ничего достойного записи в нисхождении на них огненных языков. Так наш поэт рассказал нам мало о себе, но много об обстоятельствах, и я вспоминаю на его страницах Дублин тридцатилетней давности и отмечаю, насколько верны память глаза и уха и как забывчиво сердце о своих собственных фантазиях. Стоит ли природа за этой неприязнью к интимному самоанализу у поэта? Являются ли наши собственные эманации ядовитыми для нас, если мы быстро не очистимся от них? Лучше ли забыть себя и поспешить прочь, как только дело сделано или цель достигнута, в какую-нибудь более отдаленную долину в Золотом Мире и искать новую красоту, если мы хотим продолжать создавать красоту?