«Как это сделать»

Никогда не принижайте своего собеседника.

В самом начале жизни, по самоуверенности, разговаривая с человеком втрое старше меня и с огромным опытом, я сказал немного слишком легкомысленно: «Разве не король Вюртемберга, чей народ отказался от конституции, когда он предложил ее им?»

«Да, — сказал мой друг, — король сам рассказал мне эту историю».

Заметьте, каким упреком это было бы для меня, если бы я осмелился рассказать ему факт, который он знал в десять раз точнее, чем я. Я был спасен от того, чтобы провалиться сквозь землю, лишь тем, что облек свое утверждение в форму вопроса. Правда в том, что мы все имеем дело с ангелами, сами того не ведая, и нам лучше осознать это в самом начале наших встреч. Один из первых проповедников однажды сформулировал закон проповеди так: «Проповедуй так, как будто ты проповедуешь архангелам». Это означает: «Говори самое лучшее, что ты знаешь, и никогда не снисходи до своей аудитории». И я однажды слышал, как мистер Уильям Хант, один из первых художников, сказал классу учителей: «Я не буду пытаться приспособиться к вашим различным методам преподавания. Я расскажу вам самое лучшее, что я знаю, а вы можете сделать адаптации». Если вы смело попробуете эксперимент — вступать с любым человеком, с которым вам приходится разговаривать, в разговор о том, что в данный момент интересует вас больше всего, вы обнаружите, что сердца других людей очень похожи на ваше сердце, опыт других людей очень похож на ваш, и даже, мой дорогой Джастин, что некоторые другие люди знают столько же, сколько знаете вы. Короче говоря, никогда не говорите с людьми свысока; но говорите с ними, исходя из своих лучших мыслей и лучших чувств, не стараясь специально, но и не отвергая их.

Вы будете поражены каждый раз, когда будете пробовать этот эксперимент, обнаружив, как часто мужчина или женщина, с которыми вы случайно заговорили, — это именно те люди, которые могут рассказать вам именно то, что вы хотите знать. Мой друг Ингем, который является работающим священником в большом городе, говорит, что когда он выходит из дома, где все в путанице и все не так, он не знает другого способа исправить положение, кроме как рассказать всю историю, без имен, в следующем доме, в который он случайно заглянет во время своей дневной прогулки. Он говорит, что если Уиндермиры все в слезах, потому что маленькая Полли потеряла миниатюру их бабушки, когда была на сборе черники, и если он расскажет об их потере у Аштеротов, куда он зайдет следом, то обязательно окажется, что дочь садовника Аштеротов нашла портрет Уиндермиров. Помните то, чему я вас учил — что беседа — это провиденциальное устройство для облегчения невежества. Только, как и в любой медицине, пациент должен признать, что он болен, иначе он никогда не будет вылечен. Только в «Покровительстве» — которое, как мне жаль, вы, мальчики и девочки, не будете читать — и в других более слабых романах лекарь исцеляет на расстоянии пациентов, которые говорят, что им не нужен врач. Сначала выясните свое невежество; во-вторых, признайте его откровенно; в-третьих, будьте готовы с истинным уважением признать следующего встречного; и тогда, presto! — хотя бы для этого потребовалось, чтобы пол гостиной открылся и маленький черновородый Мерлин выскочил, как Джек из коробки, как вы видели в «Шалтай-Болтае» — появится нужный человек, который знает нужную вещь, и ваше невежество будет разрешено.

Что случилось со мной на прошлой неделе, когда я пытался найти историю «Янки Дудл»? Пришла ли она ко мне без моих расспросов? Ничуть. Ничего истинного не приходило без моих расспросов. Без моих расспросов пришел тот материал, который вы видели в газетах, где говорилось, что «Янки Дудл» — это испанская мелодия. Это было неправдой. Вот как я узнал, что было правдой. Я признался в своем невежестве; и, как сказал Льюис в Белломбре о том невоспитанном Пауэре, мне было в чем признаться. Я знал, что в «Американских анекдотах» анонимный автор писал, что его друг видел эту мелодию среди песен круглоголовых в коллекции своего друга в Челтнеме и что эта мелодия была основой «Янки Дудл». Более того, там была напечатана старая мелодия. Но эта история ничего не стоила, пока вы не могли ее доказать. Методистский священник пришел к Джеремайе Мейсону и сказал: «Я видел ангела с небес, который сказал мне, что ваш клиент невиновен». «Да, — сказал мистер Мейсон, — а сказал ли он вам, как это доказать?» К сожалению, в дорогих старых «Американских анекдотах» не было имени ни одного человека, от корки до корки, который взял бы на себя ответственность за один слог их очаровательных историй. И вот я оказался в таком положении! И я прошел через библиотеку за библиотекой в поисках той песни круглоголовых, и не смог ее найти. Но когда пришло время, что мне необходимо было знать, я признался в невежестве. Что ж, после этого первый человек, с которым я заговорил, сказал: «Нет, я ничего об этом не знаю. Это не по моей части. Но наш старый друг Уотсон что-то знал об этом, или говорил, что знал». «Кто такой Уотсон?» — спросил я. «О, он умер десять лет назад. Но в «Исторических записках» есть его письмо, в котором рассказывается то, что он знал». И действительно, там было письмо Уотсона. Как ни странно, в нем отсутствовало все, что имело прямое значение; но в нем оставалось утверждение, что он, достоверное лицо, написал ту дорогую старую историю из «Американских анекдотов». Это было что-то. И тогда я с благодарностью признался в невежестве снова, и снова, и снова. И у меня много друзей, так что было много храбрых мужчин и много прекрасных женщин, которые протягивали различные щупальца своих чувственных процессов в разные сферы известного и неизвестного, чтобы найти для меня тот потерянный клочок песни круглоголовых. И так, наконец, это была девушка — скажем, возраста самой младшей, которая доберется до этой страницы в Кливлендской средней школе — которая сказала: «Ведь об этом есть что-то в той забавной английской книге "Сборник для любознательных", которую я нашла в Бостонской библиотеке». И действительно, в статье, совершенно бесполезной сама по себе, были два слова, которые называли печатную коллекцию музыки, которую другие люди забыли назвать. Эти три книги были бесполезны по отдельности; но, будучи собранными вместе, они установили факт. Потребовалось три человека в разговоре, чтобы собрать эти три книги вместе. И если бы я был таким дураком, что не мог признаться в невежестве, или таким же дураком, чтобы не доверять людям, которых встречал, я бы никогда не получил удовольствия от своего открытия.

Теперь я не должен вдаваться в подобные истории, потому что вы скажете, что я нарушаю шестое великое правило разговора, которое гласит:

Будь краток.

А кроме того, вы должны знать, что «говорят» (кто бы они ни были), что «молодежь», такая как вы, пропускает такие объяснения и спешит к историям. Я не верю ни единому слову из этого, но я подчиняюсь.

Я знаю одну святую. Мы назовем ее Агата. Раньше я думал, что ее можно было бы написать как Матерь Марию, ее лицо такое бесстрастное, чистое и доброе. Мне хотелось, чтобы она обернула синюю ткань вокруг головы, как будто она была на картине, репродукция которой у меня есть, и тогда, если бы мы только могли найти художника, который был бы так же чист и добр, как она, ее можно было бы написать как Матерь Марию. Что ж, эта милая святая совершила прекрасные вещи в жизни и совершит еще больше, пока не умрет. И люди, с которыми она имеет дело, делают гораздо больше, чем она. Ибо ее правда, кротость и прелесть переходят в них и вдохновляют их, и тогда, со светом и жизнью, которые они получают от нее, они могут сделать то, чего с ее светом и жизнью она сделать не может. Ибо она сама, как и все мы, имеет свои ограничения. И я полагаю, что единственная причина, почему при такой безмятежности, энергии, долготерпении и бескорыстии, как у нее, она не преуспевает лучше в своем собственном лице, заключается в том, что она не знает, как «быть краткой». Мы не можем все быть или делать все вещи. Первый ученик по латыни, ты можешь перевести это предложение обратно на латынь и посмотреть, насколько лучше оно звучит там, чем по-английски. Затем отправь свою версию в «Почтовый ящик».

Например, обязанностью Агаты может быть прийти и сказать мне — что бы это могло быть? — скажем, что обед готов. На самом деле, лучший способ сказать это, кроме одного, — «Обед готов, сэр». Самый лучший способ — «Обед, сэр»; ибо эта эпоха, заметьте, любит опускать глагол. Пусть. Но на самом деле, если бы святая Агата, о которой я говорю — вторая этого имени, из протестантского, а не римского канона — должна была сказать это, она бы сказала: «Я так рада вас видеть! Я не хочу отнимать ваше время, я уверена, у вас так много дел, и вы так добры ко всем, но я знала, что вы позволите мне сказать вам это. Я поднималась по лестнице и увидела вашего повара, Флоренс, вы знаете. Я всегда знала ее; она жила у миссис Крэдок, прежде чем отправилась в свое путешествие; и ее сестра жила с той моей подругой, которую я навещала тем летом, когда Вилли так сильно болел свинкой, и она была так добра к нему. Она была прекрасной женщиной; ее муж уходил на весь день, а когда он приходил домой, она готовила для него кусочек мясного пирога и грела его тапочки перед камином; и когда он был в Кайенне, он умер, и они привезли его тело домой на корабле, капитаном которого был Фредерик Марстерс. Именно там я встретила сестру Флоренс — не такую красивую, как Флоренс, но, думаю, милую девушку. Она сейчас замужем и живет в Ашленде, и у нее двое милых детей, мальчик и девочка. Они все собираются навестить нас на День благодарения. Я была так рада видеть, что Флоренс у вас, и я не знала этого, когда вошла, и когда встретила ее в прихожей, я была очень удивлена, и она увидела, что я иду сюда, и сказала: "Пожалуйста, скажите ему, что обед готов?"»

Теперь дело не просто в том, что, пока продолжается объявление такого рода, баранина остывает, ваша жена устает, дети становятся капризными, а покорение мира в целом отодвигается, насколько это касается всех вас, на заметный промежуток времени на Великих Часах. Но сама история имеет изматывающую и утомительную запутанность. В конце вы сомневаетесь, ваш ли обед готов, или Фреда Марстерса, или Флоренс, или ничей. Вы сомневаетесь, есть ли вообще какой-то обед. Из-за отсутствия энергичного именительного падежа, твердо управляющего глаголом, виден этот глагол или нет, или потому что этот твердый именительный падеж замаскирован и скрыт за облаками драпировок и другого мусора, лучшая из историй, рассказанная таким образом, теряет всю жизнь, интерес и силу.

Опускайте же, решительно. Во-первых, опускайте «Кстати о шкурах», или «Это напоминает мне о», или «То, что вы говорите, наводит на мысль», или «Вы заставляете меня думать о», или любые подобные вступления. Конечно, вы помните, что говорите. Вы не могли бы сказать это, если бы не помнили. Следует также надеяться, что вы думаете о том, что говорите. Если нет, вы не поможете делу, говоря, что думаете, даже если беседа имеет твердые и острые края. Беседа — это не эссе. Она имеет право на много заглавных букв и много новых абзацев. Это то, что делает ее намного интереснее, чем длинные, плотные абзацы, подобные этому, которые печатники ненавидят так же сильно, как и я, и которые они называют «сплошным текстом», как бы указывая на то, что такие абзацы, как правило, лишены легкого, эфирного духа всей жизни.

Во-вторых, в беседе вам не нужно приводить авторитеты, если только ясно, что вы не претендуете на оригинальность. Не говорите, как это делал дорогой Пембертон: «У меня дома есть книга, которую я купил на распродаже книг Байлеса, в которой есть отчет о первом путешествии Парри и объяснение красного снега, которое показывает, что красный снег — это...» и т. д., и т. д., и т. д. Вместо этого скажите: «Красный снег — это...» и т. д., и т. д., и т. д. Никто не подумает, что вы выдаете это за свое собственное открытие. Когда потребуется авторитет, будет подходящее время, чтобы рассказать.

В-третьих, никогда не объясняйте, если нет крайней необходимости, кто эти люди. Пусть они входят, как в пьесе, когда у вас нет программки. Если то, что вы говорите, понятно само по себе, слушатели разберутся, если это необходимо, хотя, возможно, это и не так. Вернитесь, если хотите, к моему рассказу об Агате и посмотрите, насколько быстрее мы бы все пришли к обеду, если бы она не пыталась объяснять обо всех этих людях. Правда в том, что вы не можете объяснить о них. Вас уводит все дальше и дальше. Фрэнк хочет сказать: «Джордж ходил вчера на стереоптикон». Вместо этого он говорит: «Парень в нашей школе по имени Джордж, брат Тома Тилстона, который ходит в Дуайт и учится в классе мисс Сомерби — не той мисс Сомерби, у которой класс в воскресной школе, она в школе Бриммер, — а ее сестры...» — и уже бедный Фрэнк далеко от Джорджа, и далеко от стереоптикона, и, как я замечаю, блуждает все дальше и дальше. Он начал с Джорджа, но, поскольку Джордж напомнил о Томе и мисс Сомерби, по тому же закону мышления каждый из них напомнил бы о двух других. Бедный Фрэнк, который был вполне хозяином своей одной темы, Джорджа, неожиданно обнаруживает, что имеет дело с двумя, смущается, но продолжает, только чтобы обнаружить в своих воспоминаниях, что эти двое удвоились в четырех, а затем, осознавая, что через мгновение их будет восемь, и, что хуже, восемь тем или предметов, о которых он совсем не готов говорить, вероятно, жалеет, что никогда не начинал. Несомненно, все остальные тоже жалеют об этом, независимо от того, хочет он этого или нет. Вам не нужно объяснять. Люди с чувством что-то понимают.

Помните ли вы иллюстрацию острого ответа у мисс Эджуорт? Она такова:

Мистер Поуп, который был кривым и злым, разговаривал с молодым офицером. Офицер сказал, что, по его мнению, в определенном предложении нужен вопросительный знак.

«Вы знаете, что такое вопросительный знак?» — прорычал кривой, злой маленький человечек.

«Это кривая маленькая штучка, которая задает вопросы», — сказал молодой человек.

И он заткнул мистера Поупа на тот день.

Но вы можете видеть, что он вовсе не заткнул бы мистера Поупа, если бы ему пришлось вводить свой ответ и объяснять его пункт за пунктом. Если бы он сказал: «Вы действительно полагаете, что я не знаю? Ну, на самом деле, еще тогда, когда я был в школе Чартерхаус, старый Уильям Уотрус, который был там учителем — он сам учился в этой школе, когда он и Иезекииль Чивер были мальчиками — сказал мне, что вопросительный знак — это маленькая кривая штучка, которая задает вопросы».

Острый ответ потерял бы большую часть своей силы, если бы этот неизвестный молодой офицер не научился: 1. Не вводить свои замечания; 2. Не приводить авторитеты; и 3. Не объяснять, кто эти люди. Этого, пожалуй, достаточно примеров в деталях, хотя они ни в малейшей степени не описывают все опасности, которые вас окружают. Говоря более общо, избегайте скобок, как яда; и еще более общо, как я сказал вначале, БУДЬТЕ КРАТКИ.

Этих шести правил должно хватить на данный момент. Заметьте, я говорю только о методах. Я принимаю как должное, что вы не злобны, не ненавистны и не порочны в остальном. Поэтому я не говорю вам никогда не сплетничать, потому что надеюсь, что вам не нужно этому учиться. Я не говорю вам никогда не быть хитрыми или подлыми в разговоре. Если вам нужно это говорить, вы вышли за рамки такого обучения, которое мы можем дать здесь. Хорошо изучайте и ежедневно практикуйте эти шесть правил, и тогда вы будете готовы к нашим следующим инструкциям — которые требуют внимания к этим правилам, как и вся Жизнь — когда мы рассмотрим

Как писать.

Глава IV.

Как писать.

Предполагается, что вы выучили буквы и знаете, как их писать. Предполагается, что вы писали школьные прописи, от

Apes and Amazons aim at Art

до

Zanies and Zodiacs are the zest of Zoroaster

Предполагается, что вы умеете следить за своими «p» и «q» и, как сказала Харриет Байрон о Чарльзе Грандисоне в романе, который ваша прабабушка знала наизусть, «что вы умеете хорошо писать». Заметьте прогресс времен, дорогой Стивен. То, что джентльмен должен хорошо писать, было единственным литературным требованием, которое предъявляла к нему образованная дама его сердца сто лет назад. А вы, если пойдете сегодня вечером на вечеринку к миссис Вандермейер, будете спрошены прекрасной Марсией, каково ваше мнение о происхождении мифа о Церере!

Эти вещи предполагаются. Также предполагается, что у вас есть, в сердце и на практике, основные правила, которые были раскрыты в главах II и III. Как уже было сказано, они так же необходимы в одной обязанности жизни, как и в другой — при написании послания президента, как и при поиске пути по пятнистой тропе от Олбани до Тэмворта.

Поскольку эти вещи предполагаются, мы теперь рассмотрим особые потребности для письма, как пишет джентльмен или леди, на английском языке, который, к счастью для нас, является лучшим языком из всех.

Я расскажу вам, во-первых, первый урок, который я усвоил об этом; ибо он был лучшим и был центральным. Мое первое важное начинание в этом направлении было сделано, когда мне было семь лет. Был новый театр, и предлагался приз в сто долларов за оду, которая должна была быть прочитана на открытии — или, возможно, это было только на открытии сезона. Наша школа находилась рядом с театром, и, поскольку у нас, мальчиков, обычно не хватало карманных денег, мы задумали соревноваться за этот приз. Вы можете видеть, что сто долларов пошли бы на ячменные леденцы и стеклянные шарики — которые, возможно, неизвестны сегодняшней «Молодой Америке». Поэтому мы решительно взялись за написание оды. Я вскоре застрял и обнаружил, что трудности больше, чем я думал. Я проконсультировался с тем, кто всю жизнь был для меня Нестором и Ментором — (Второй класс по греческому — Уилкинс, кто был Нестором? — Правильно; иди отвечай. Третий класс по французскому — мисс Клара, кто был Ментором? — Правильно; садись), — и он ответил этим замечанием, которое я прошу вас глубоко обдумать и всегда действовать в соответствии с ним:

«Эдвард, — сказал он, — всякий раз, когда я собираюсь что-то написать, я считаю лучшим сначала подумать, что я собираюсь сказать».

В переданном таким образом наставлении содержится урок, который девять писателей из десяти никогда не усвоили. Даже люди, которые пишут передовые статьи для газет, в половине случаев не знают, что они собираются сказать, когда начинают. И я слышал много проповедей, которые были явно написаны человеком, который, когда начинал, знал только то, какой будет его первая «голова». Проповедь была своего рода загадкой для него самого, когда он начинал, и ему было любопытно, как она выйдет. Я помню очень достойного джентльмена, который иногда выступал перед воскресной школой, когда я был мальчиком. Он начинал без малейшего представления о том, что собирается сказать, но был уверен, что конец первого предложения поможет ему со вторым. Вот пример.

«Мои дорогие юные друзья, я не знаю, есть ли у меня что сказать вам, но я очень благодарен вашим учителям за то, что они попросили меня обратиться к вам этим прекрасным утром. — Утро такое прекрасное после ночного отдыха, что, когда я шел в церковь, оглядывался вокруг и вдыхал свежий воздух, я почувствовал больше, чем когда-либо, какая это привилегия — жить в таком чудесном мире. — Ибо мир, дорогие дети, был весь придуман и приведен в порядок для нас Силой, гораздо более высокой, чем наша собственная, чтобы мы могли наслаждаться своей жизнью и жить для счастья и блага наших братьев и наших сестер. — Наши братья и наши сестры они действительно, хотя некоторые из них находятся в далеких странах, под другими небесами и отделены от нас широкими океанами. — Эти океаны, действительно, не столько разделяют мир, сколько объединяют его. Они делают его единым. Ветры, которые дуют над ними, и течения, которые движут их воды, — все управляются высшим законом, чтобы они могли способствовать торговле и благу человека. — И человек, мои дорогие дети», и т. д., и т. д., и т. д.

Вы видите, этому нет конца. Это своего рода игра в буриме с самим собой, где вы подхватываете последнее слово или последнюю идею одного предложения и начинаете с него следующее, совершенно безразличные к тому, куда вы придете, если только вы «занимаете время», которое назначено. Это очень легко для вас, но, мои дорогие друзья, это очень тяжело для тех, кто читает и кто слушает!

Этот порок заходит так далеко, что вы можете разделить литературу на два больших класса книг. Меньший из двух классов состоит из книг, написанных людьми, которым было что сказать. Они в жизни узнали что-то, или увидели что-то, или сделали что-то, что они действительно хотели и должны были рассказать другим людям. Они рассказали это. И их сочинения составляют, возможно, двадцатую часть печатной литературы мира. Это та часть, которая содержит все, что стоит читать. Остальные девятнадцать двадцатых составляют другой класс. Люди писали так же, как вы писали в школе, когда мисс Уинстенли говорила вам принести свои сочинения на тему «Исполненный долг». У вас было очень мало что сказать об «Исполненном долге». Но мисс Уинстенли ожидала три страницы. И она получила их — такие, какими они были.

Наше первое правило, таким образом,

Знай, что ты хочешь сказать.

Второе правило:

Скажи это.

То есть, не начинайте с того, чтобы сказать что-то другое, что, как вы думаете, приведет к тому, что вы хотите сказать. Я помню, когда они пытались научить меня петь, они говорили мне «думать о восьми и петь семь». Это может быть очень хорошее правило для пения, но это не хорошее правило для разговора, или письма, или любых других вещей, которые я должен делать. Я советую вам сказать то, что вы хотите сказать. Когда я начал проповедовать, другой из моих Несторов сказал мне: «Эдвард, я дам тебе один совет. Когда ты написал свою проповедь, опусти вступление и опусти заключение. Вступление, кажется мне, всегда написано, чтобы показать, что священник может проповедовать две проповеди по одному тексту. Опусти это, тогда, и оно сгодится для другого воскресенья. Заключение написано, чтобы применить к прихожанам доктрину проповеди. Но если твои слушатели такие дураки, что не могут применить доктрину к себе, ничто, что ты можешь сказать, не поможет им». В этом совете было много мудрости. Он состоит, видите ли, в совете начинать с начала и останавливаться, когда вы закончили.

В-третьих, и всегда,

Используй свой собственный язык.

Я имею в виду язык, который вы привыкли использовать в повседневной жизни. Давид сделал гораздо больше со своей пращой, чем сделал бы с мечом и копьем Саула. А Хэтти Филдинг сказала мне только на прошлой неделе, что она очень жалеет, что надела брошь своей кузины на вечерние танцы, хотя Фанни действительно заставила ее. Хэтти сказала, как разумная девушка, которой она является, что это заставляло ее нервничать все время. Она чувствовала себя так, как будто плыла под чужим флагом. Если ваш повседневный язык не подходит для письма или печати, он не подходит для разговора. И если из-за какой-то серии шуток или веселья, в школе или дома, вы привыкли использовать сленг в разговоре, который не подходит для печати, что ж, чем быстрее вы от него избавитесь, тем лучше. Помните, что самый высокий комплимент, который можно сделать чему-то напечатанному, — это когда человек, слушая, как это читают вслух, думает, что это замечание читающего, сделанное в беседе. И писатель, и читатель тогда получают самую высокую возможную похвалу.

Довольно печально видеть, как часто это правило нарушается. Существуют моды на письмо. Мистер Диккенс, в своем удивительном использовании преувеличенного языка, ввел одну. И теперь вы едва ли можете прочитать судебный отчет в деревенской газете, но обнаружите, что невоспитанный мальчик, который составляет то, что он называет «местными новостями», думает, что это забавно писать в таком стиле:

«Несчастный индивид, который отвечал на несколько избитое прозвище Джонс и, по-видимому, проводил некоторые эксперименты относительно сравнительной плотности собственного черепа и материалов тротуара, совершил невольное появление перед мистером судьей Смитом».

Теперь маленький дурак, который пишет это, не думает подражать Диккенсу. Он просто подражает другому дураку, который подражал другому, который подражал другому — который, через два десятка таких подражаний, получил идею этого бурлескного преувеличения из некоторых ранних произведений мистера Диккенса тридцатилетней давности. Это было очень забавно, когда мистер Диккенс придумал это. И почти всегда, когда он использовал это, это было очень забавно. Но это нисколько не забавно, когда эти другие люди используют это, для которых это не естественно и для которых это не приходит легко. Так же, как этот мальчик говорит «прозвище», совершенно не зная, что означает это слово, просто потому, что он прочитал его в другой газете, каждый, в этом ключе, попадает в ловушку использования слов в неправильных значениях, в неправильных местах и выставляет себя смешным.

Теперь случается, по счастливой случайности, что у меня на столе здесь лежит симпатичная папка из одиннадцати сочинений, которые прислала мне мисс Уинстенли, которые написали девочки в ее первом классе на тему, которую я уже назвал. Вся тема, как она ее дала, была: «Исполненный долг — это радуга в душе». Я сам думаю, что тема была трудной и что мисс Уинстенли сделала бы лучше, если бы дала им выбор из двух знакомых тем, о которых они недавно что-то видели или что-то читали. Когда молодым людям приходится что-то делать, всегда помогает дать им выбор между двумя способами сделать это. Однако мисс Уинстенли дала им эту тему. Это вызвало много ворчания в школе, но, когда пришло время, конечно, девочки взялись за работу, и, как я сказал раньше, три страницы написались сами собой, или были написаны как-то иначе.

Теперь я не собираюсь навязывать вам все эти одиннадцать сочинений. Но есть три из них, которые, как случается, довольно отчетливо иллюстрируют три ошибки, против которых я вас предостерегал. Я скопирую небольшой отрывок из каждого из них. Во-первых, вот сочинение Полин. Она писала без всякой идеи, когда начинала, о том, что она собирается сказать.

"Duty performed is a Rainbow in the Soul.

«Очень многие люди задают вопрос: "Что такое долг?" — и на эту тему было много написано, и много мнений было выражено самыми разными способами. У людей разные идеи на этот счет, и некоторые из них думают одно, а другие — другое. И у некоторых есть очень сильные взгляды, и очень решительные на этот счет. Но ими не всегда стоит больше всего восхищаться, ибо часто те, кто так громко кричит о чем-то, не являются теми, кто знает больше всего по теме. Тем не менее, это все очень важно, и многие вещи должны быть сделаны; и, когда они сделаны, мы все погружены в экстаз».

Этого достаточно от бедной Полин. И, по правде говоря, она была так же пристыжена, когда дошла до этого «экстаза», впервые написав то, что она назвала «этой проклятой штукой», как она сейчас, когда читает это из печати. Но она начала это предложение, так же как начала все остальное, без идеи, как оно должно закончиться. Затем она села на мель. Она сказала: «это все очень важно»; и она не знала, что лучше остановиться на этом, если ей больше нечего сказать, поэтому, подождав довольно долго, зная, что они все должны лечь спать в девять, она добавила: «и многие вещи должны быть сделаны». Даже тогда она не увидела, что лучшее, что она могла сделать, — это поставить точку в предложении. Она наблюдала за другими девочками, которые хорошо продвигались по своим вторым страницам, в то время как она не перевернула лист, и поэтому, в настоящей агонии, она добавила этот абсурдный «когда они сделаны, мы все погружены в экстаз». На следующее утро им пришлось переписывать «сочинения». Она знала, что это за чушь, так же хорошо, как вы и я, но это заняло двадцать хороших строк, и она не могла позволить себе, как она думала, опустить это. Действительно, мне жаль говорить, что ни одно из ее «сочинений» не было лучше. Она не знала, что хочет сказать, когда закончила, ничуть не лучше, чем когда начинала.

Полин — это та самая Полин, которая хотела рисовать монохромные рисунки.

Вот начало сочинения Сибил. Это та самая девочка, которая отказалась от бисквита, когда доктор Труп предложил ей его. Она считала, что вступление помогает делу, — и вот её вступление.

"Duty performed is a Rainbow in the Soul.

«Я вышла на закате, чтобы обдумать эту тему, и увидела, как уходящее светило рассыпает свои лучи над горами. Каждая травинка вбирала в себя лучи красоты, каждое дерево сверкало в величии уходящего дня.

Я спросила: "Что такое жизнь? Что такое долг?" Я видела, как мир сворачивается, чтобы отдохнуть. Маленькие цветы, уставшие овцы — все они возвращались в свои загоны. Так зашло солнце. Оно выполнило свой долг, как и все остальные».

И вот мы подошли к «Исполненному долгу», и, когда вступление было закончено — подобно настройке оркестра, — началось само дело. Тот маленький промах с цветами, которые уходят в загоны, Сибил позже защищала. Она сказала, что имела в виду, будто они сами сворачиваются. Но это была оплошность, когда она писала это; она забыла о цветах и думала об овцах.

Теперь, я думаю, вы все согласитесь со мной, что всё сочинение было бы лучше без этого вступления.

У Сары Клаверс была подлинная идея, которую она объяснила другим девочкам примерно так: «Я знаю, что имеет в виду мисс Уинстенли. Она имеет в виду вот что. Когда вам пришлось очень нелегко делать то, что вы, как вы знаете, должны были сделать, когда вы подняли из-за этого много шума — как мы все в тот день, когда нам пришлось идти к мистеру Ингему и просить прощения за то, что мы потревожили воскресную школу, — вы так рады, что всё закончилось, что всё кажется таким приятным, тихим и мирным, точно так же, как когда гроза уже действительно прошла, и лишь падают редкие капли, наступает приятная тихая минута или две, и в небе появляется радуга. Вот что имеет в виду мисс Уинстенли, и вот что я собираюсь сказать».

На самом деле, если бы Сара сказала это, не делая предложение невыносимо длинным, это было бы очень достойное «сочинение» для такой темы. Но когда бедная Сара положила перед собой бумагу, она совершила две ошибки. Во-первых, она подумала, что её школьная речь недостаточно хороша, чтобы быть записанной. А во-вторых, она знала, что длинные слова занимают больше места, чем короткие; поэтому, чтобы заполнить свои три страницы, она перевела свои простые слова в самые длинные, какие только смогла придумать. Это было в точности как доктор Швайгенталь, который, желая сказать «Иисус направлялся в Иерусалим», сказал: «Основатель нашей религии направлялся в метрополию своей страны». Это заняло в три раза больше места и времени, видите ли. Итак, Сара перевела свой английский на язык пустозвонов, вот так:—

"Duty performed is a Rainbow in the Soul.

«Часто наблюдается, что полное выполнение обязательств, лежащих на нас как на моральных агентах, сопровождается конфликтами и трудностями. Поэтому мы часто приступаем к выполнению этих обязательств с некоторой долей сопротивления, возможно, с упрямством, и, должен добавить, даже с нежеланием. Хотела бы я убедить себя, что наш учитель забыла» (Сара считала это шедевром — хорошая строчка текста, которая, как вы видите, на самом деле ничего не значит) «тот день, который был столь унизительным для всех причастных, когда её призыв к нашим лучшим качествам и к нашему воспитанному сознанию того, что причитается священнику и институтам религии, сделал необходимым для нескольких юных леди перейти в деревню» (Сара хотела бы, чтобы она могла сказать «метрополию») «и добиться аудиенции у преподобного мистера Ингема».

И так сочинение продолжается. В нём четыре полные страницы; но вы видите, как они были получены — благодаря порочному стилю, совершенно фальшивому для такой прямолинейной девочки, как Сара. Она растянула на шестнадцать строк этой страницы то, что, как она выразила это в разговоре, занимает всего пять.

Надеюсь, вы все понимаете, как один из этих недостатков влечет за собой другой. Так бывает со всеми недостатками; они охотятся парами, а часто, на самом деле, и в большой компании. Как только вы оставляете простое желание сказать на бумаге то, что вы подумали, вы отдаетесь во власть всех этих искушений — писать вещи, которые, если бы их написал кто-то другой, вы бы назвали абсурдными, как вы называете «сочинения» этих школьниц. Вот хорошее правило настоящего «Нестора» нашего времени. Он великий проповедник; и однажды он говорил о преимуществе иногда проповедовать старую проповедь во второй раз. «Вы можете изменить структуру, — сказал он. — Вы можете заполнить любой пункт в аргументации, где видите, что он не так силен, как вы предполагали. Вы можете добавить иллюстрацию, если ваше утверждение трудно понять. Прежде всего, вы можете

«Вычеркнуть все красивые пассажи».

Я выделил это заглавными буквами как одно из наших правил. Ибо в девятнадцати случаях из двадцати красивый пассаж, которым вы так довольны, когда впервые пишете его, лучше оставить за кадром, чем включать. Помните великую максиму Уэйтли: «Никто не знает, какие хорошие вещи вы вычеркнули».

Действительно, старшим из юных друзей, которые оказывают мне честь, читая эти страницы, я не могу дать лучшего совета, кстати, чем прочитать «Риторику» Уэйтли. Читайте по десять страниц в день, затем возвращайтесь назад и перечитывайте их внимательно, прежде чем отложить книгу. Вы найдете её очень приятной книгой, и она даст вам множество подсказок для ясного и простого выражения мыслей, которые вы вряд ли найдете каким-либо другим известным мне способом.

Большинство из вас знают разницу между саксонскими и латинскими словами в английском языке. Вы знаете, что когда-то в Англии было два языка — нормандский французский, который принесли Вильгельм Завоеватель и его люди, и саксонский язык народа, который был завоеван в то время. Нормандский французский в значительной степени состоял из слов латинского происхождения. Английский язык был создан путем медленного смешения этих двух; но настоящий запас, из которого приготовлен этот восхитительный суп, — это саксонский; нормандский французский должен лишь добавлять аромат. В некоторых текстах часто необходимо использовать слова латинского происхождения. Так, в большинстве научных трудов латинские слова более точно выражают детали необходимого значения. Но использовать латинское слово там, где у вас есть хорошее саксонское, — это всё равно, что было во времена Вамбы и Седрика: это значит притворяться, что вы один из завоевателей-дворян, когда на самом деле вы один из свободных людей, которые говорят — и должны гордиться тем, что говорят — не на французском, а на английском языке. Тем из вас, кто имеет хотя бы небольшое знание французского или латыни, будет очень весело и очень полезно перевести в каком-нибудь совершенно плохом авторе его латинские слова на английский.

Для более юных писателей или для тех, кто знает только английский, это может показаться слишком сложной задачей. Это будет почти то же самое, если они попытаются переводить с длинных слов на короткие.

Вот пример слабого английского языка. Он не плох в других отношениях, а просто слаб.

«Питая безграничное доверие к вашей разумной и патриотической преданности общественным интересам и не осознавая с моей стороны никаких мотивов, которые не были бы неотделимы от чести и прогресса моей страны, я надеюсь, что для меня будет привилегией заслужить и обеспечить не только ваше сердечное сотрудничество в великих общественных мерах, но также те отношения взаимного доверия и уважения, которые всегда так желательно развивать между членами равноправных ветвей правительства».

Возьмите это как упражнение по переводу на более короткие слова. Вычеркните ненужные слова и посмотрите, не станет ли текст сильнее. Тот же отрывок послужит также упражнением по использованию латинских и саксонских слов. Доктора Джонсона обычно цитируют как английского автора, который использует больше всего латинских слов. Он использует, я думаю, десять на сотню. Но наши конгрессмены далеко превосходят его. В этом предложении используется тридцать пять латинских слов на сотню. Проведите побольше экспериментов по переводу с длинных слов на короткие, и вы убедитесь, что когда у вас есть честный выбор между двумя словами,

Короткое слово лучше длинного.

Например, я думаю, что это предложение было бы лучше, если бы оно было выражено тридцатью шестью словами вместо восьмидесяти одного. Я думаю, мы бы ничего не потеряли из смысла автора, если бы он сказал: «Я полностью доверяю вам. Я уверен, что ищу только чести и прогресса страны. Поэтому я надеюсь, что смогу заслужить ваше уважение и внимание, пока мы сердечно работаем вместе».

Я люблю рассказывать историю о словах, которые использовал мой выдающийся друг, принимая трудный пост. Он сказал: «Я не думаю, что подхожу для этого места. Но мои друзья говорят, что подхожу, и я доверяю им. Я займу это место, и, когда я буду на нем, я буду делать всё, что смогу».

Это очень величественное предложение. Заметьте, что в нем нет ни одного слова, которое было бы длиннее одного слога. К тому же, каждое слово — саксонское; нет ни одного всплеска латыни. И всё же это был ученый человек, который, если бы захотел, мог бы сказать всё это на латыни. Но он был американским джентльменом, разговаривающим с другим американским джентльменом, и поэтому он решил использовать язык, на котором они оба родились.

У нас нет места, чтобы вдаваться в теорию этих правил так глубоко, как мне хотелось бы. Но вы видите силу, которую имеет короткое слово, если вы можете использовать его вместо длинного. Если вы хотите сказать «тише», «тише» — гораздо лучшее слово, чем французское «taisez-vous». Если вы хотите сказать «стой», «стой» — гораздо лучше, чем французское «arretez-vous». Французы, по сути, заимствовали «halte» у нас или у немцев для своей тактики. По той же причине вам нужно вычищать ненужные слова из своих предложений и даже те классы слов, которые кажутся вставленными для заполнения. Если, например, вы можете выразить свою мысль без прилагательного, ваше предложение становится сильнее и мужественнее. Лучше сказать «святой», чем «святой человек». Лучше сказать «Это истина», чем «Это правдивый результат». Конечно, прилагательное может быть абсолютно необходимым. Но вы часто можете заметить, как импровизирующие ораторы нагромождают прилагательные, потому что они еще не подобрали нужное существительное. В письме это непростительно. «У вас есть всё время, которое есть», когда вы пишете, и лучше потратить минуту на раздумья над одним правильным словом, чем вставлять два вместо него — потому что вы можете сделать это без потери времени. Надеюсь, каждая школьница знает, что, я уверен, знает каждый школьник, — высказывание Шеридана о том, что «легкое письмо — это тяжелое чтение». В целом, как я уже говорил, при прочих равных условиях,

«Чем меньше слов, тем лучше»,

«как мне кажется». «Как мне кажется» — это спокойный способ, которым Нестор излагает вещи. Хотелось бы, чтобы мы все были такими же осторожными!

Есть одно наречие или прилагательное, которое в Америке почти всегда безопасно опускать. Это слово «очень». Я узнал это от одного из мастеров английского стиля. «Вычеркивай свои "очень"», — сказал он мне, когда я был молод. Жаль, что я не делал этого чаще, чем делал.

Что касается меня, я люблю короткие предложения. Это, возможно, потому, что я много читал современного французского, и я думаю, что французский выигрывает в ясности благодаря краткости своих предложений. Но есть великие мастера стиля — достаточно великие, чтобы хорошо справляться с длинными предложениями, — и эти люди не согласились бы со мной. Но я скажу вам вот что: если у вас есть предложение, которое вам не нравится, лучший эксперимент, который можно на нем попробовать, — это эксперимент, который Медея проделала со старым козлом, когда хотела его переделать:—

Разрежьте его на куски.

Что взять для иллюстрации? Вас больше заинтересует одна из тем этих школьниц, чем старая речь в Конгрессе, которую я здесь отметил для копирования. Вот первый черновик сочинения Лоры Уолтер, который случайно оказался связан тем же красной лентой, что и законченные упражнения. Я скопирую часть этого, а затем вы увидите из исправленного «сочинения», что из этого вышло, когда она разрезала его на куски и применила другие правила, которые мы изучали.

ПЕРВЫЙ ЧЕРНОВИК ЛОРЫ.

"Duty performed is a Rainbow in the Soul.

«Я не могу постичь, а следовательно, не могу попытаться адекватно рассмотреть полное вероятное значение метафорического выражения, которым завершается настоящий "предмет", — и я не предполагаю, что это абсолютно необходимо, чтобы я делала это для выражения различных впечатлений, которые я сформировала по предмету в целом, которые пришли мне в голову в ходе такого тщательного размышления, какое я смогла ему уделить, — в естественной связи с трогательным маленьким инцидентом, который я теперь, насколько позволит мое ограниченное пространство, приступлю, пусть и неадекватно, описывать.

Мой дорогой маленький брат Фрэнки — такой милый малыш, как никто другой, кто изводил жизнь своей сестры или беспокоил добрейшую из матерей в её ежедневных обязанностях, — однажды возвращался из школы, когда встретил моего отца, спешащего из своего кабинета, и был направлен им как можно скорее в почтовое отделение, чтобы навести там справки о письме, имеющем большое значение, которое он имел основания ожидать, или, по крайней мере, надеяться на него, с нью-йоркской почтой».

Лора дошла до этого места в начале недели, когда пришло время ложиться спать. На следующий день она прочитала всё это и увидела, что это печальный вздор, и она откровенно спросила себя, почему. Ответ был в том, что она на самом деле пыталась растянуть три страницы. «Ну, — сказала Лора сама себе, — это нечестно». И она закончила произведение совсем по-другому, как вы увидите. Затем она вернулась к этому вступлению и вычеркнула красивые пассажи. Затем она вычеркнула длинные слова и вставила короткие. Затем она увидела, что может сделать еще лучше, — и она разрезала это длинное вводное предложение на куски. Затем она увидела, что ничего из этого не является строго необходимым, если она просто объяснит, почему отказалась от части про радугу. И после всех этих сокращений первая часть эссе, которую я скопировал, была сокращена и изменена так, что она читалась так:—

"Duty performed is a Rainbow in the Soul.

«Я не знаю, что имеется в виду под Радугой в Душе».

Затем Лора продолжила так:—

«Я попытаюсь рассказать историю об исполненном долге. Мой брат Фрэнк был послан на почту за письмом. Когда он пришел туда, бедный ребенок обнаружил большую собаку у дверей отделения и побоялся войти. Это было как раз мертвое время дня в деревенской местности, когда даже магазины закрыты на час, и Фрэнк, который очень застенчив, не увидел никого, кого мог бы позвать. Он попытался заставить мисс Эвартс, почтового клерка, услышать его; но она была в задней части отделения. Фрэнк был напуган, но он хотел выполнить свой долг. Поэтому он перешел мост, дошел до мясной лавки в другой деревне — которая, как он знал, была открыта, — потратил два пенни на кусочек мяса и понес его обратно, чтобы искусить своего врага. Он помахал им в воздухе, позвал собаку и бросил его на улицу. Собака была гораздо более готова съесть мясо, чем съесть Фрэнки. Она оставила свой пост. Фрэнк вошел, постучал в стекло, и мисс Эвартс вышла и отдала ему письмо. Фрэнк вернулся домой с триумфом, и папа сказал, что это был более прекрасный пример исполненного долга, чем знаменитое самопожертвование Казабьянки, если бы случилось так, что Казабьянка когда-либо совершил его».

Это самое короткое из этих «сочинений». Оно намного лучше остальных. Мисс Уинстенли воспользовалась случаем, чтобы сказать девочкам, что при прочих равных условиях короткое «сочинение» лучше длинного. Короткое «сочинение», которое показывает мысль и заботу, намного лучше длинного, которое «пишется само».

Мне не нравится слово «сочинение», но я использую его, потому что оно привычно. Я думаю, что «эссе», «произведение» или даже «тема» — лучшее слово.

Не хотите ли вы просмотреть историю Лоры и увидеть, где её можно было бы сократить и какие латинские слова можно было бы заменить на лучшие саксонские?

Не хотите ли вы позаботиться, когда пишете сами, никогда не говорить «начинать» или «предполагать»?

В следующей главе мы спросим друг друга

Как читать.

Глава V.

Как читать.

I. Выбор книг.

В этот раз не ждите никаких историй. Будет очень мало слов о Стивене, Сибил или Саре. Моя задача сейчас — скорее ответить, насколько я могу, на такие вопросы, которые задают молодые люди, начинающие распоряжаться своим временем и способные самостоятельно выбирать книги для чтения. У меня перед глазами, пока я пишу, горсть писем, которые были написаны в редакцию «Молодых людей» с такими вопросами. И все мои умные юные друзья задают друг другу такие вопросы, а значит, задают их мне каждый день. Я отвечу на эти вопросы, установив некоторые общие правила, точно так же, как я делал это раньше, но я постараюсь направить вас на путь самостоятельного выбора книг, а не выбирать для вас длинный, определенный список.

Я очень верю в курсы чтения, потому что верю в то, что одна книга должна вести к другой. Но после начала эти курсы для разных людей будут сильно отличаться друг от друга. Вы все отправляетесь на большой пикник и встречаетесь в каком-нибудь приятном месте в лесу, и вы ставите там корзины, оставляете ведро со льдом в самом тенистом месте, какое сможете найти, и накрываете его одеялом. Затем вы все отправляетесь в этот великий лес, который мы называем Литературой. Но лишь немногие из группы решают идти рука об руку по гравийной дорожке, которая ведет прямо к колодцу Берджессов, и, вероятно, эти немногие получают меньше удовольствия и меньше пользы от дневной экскурсии, чем все остальные. Остальные разбиваются на разные группы и идут кто куда, как того требуют их случай и их гений. Некоторые идут за цветами, некоторые за ягодами, некоторые за бабочками; некоторые разбивают камни, некоторые забираются туда, где открывается прекрасный вид, некоторые садятся и копируют пни, некоторые идут в воду, некоторые разводят костер, некоторые находят лагерь индейцев и учатся делать корзины. Затем все они возвращаются на пикник в хорошем настроении и с хорошим аппетитом, каждый стремится рассказать другим то, что он видел и слышал, каждый удовлетворил свой собственный вкус и гений, и каждый и все вместе получили от дня гораздо больше, чем если бы они все держались гравийной дорожки и шли колонной к колодцу Берджессов и обратно.

Это, видите ли, длинная притча с целью заставить вас запомнить, что существует лишь несколько книг, которые необходимо прочитать каждому умному мальчику и девочке, мужчине и женщине. Из этих немногих я с готовностью дам список здесь.

Первая — это Библия, знание которой необходимо не только для вашего здорового роста в религиозной жизни, но — что, правда, менее важно — она так же необходима для вашего сносного понимания литературы или даже науки мира, который на протяжении восемнадцати веков находился под постоянным влиянием Библии. Вокруг английской версии её, как так хорошо показывает мистер Марш, вращался английский язык последних трех столетий, как земля вращается вокруг солнца. Он имеет в виду, что, хотя язык одного времени отличается от языка другого, он всегда находится примерно на одном и том же расстоянии от языка Библии короля Якова.

[Сноска: «Лекции об английском языке» Марша: очень занимательные книги.]

Во-вторых, каждый должен быть достаточно хорошо информирован об истории страны, в которой он живет. Все вы должны хорошо знать общую историю Соединенных Штатов. Вы должны знать историю своего собственного штата более подробно, а своего собственного города — в самых подробных деталях.

В-третьих, американцу необходимо иметь ясное представление об общих чертах истории Англии.

Теперь не имеет большого значения, как вы получите это общее историческое знание, если в основных чертах вы его получите. Когда мистер Линкольн отправился в Норфолк, чтобы встретиться с мятежными комиссарами, мистер Хантер, с их стороны, сослался в качестве прецедента на действия, которые он хотел, чтобы Президент предпринял, на переговоры между Карлом Первым и его Парламентом. Глаза мистера Линкольна блеснули, и он сказал: «По вопросам истории я должен направить вас к мистеру Сьюарду, ибо он осведомлен о таких вещах, а я не претендую на это. Мое единственное отчетливое воспоминание об этом деле заключается в том, что Карл потерял голову». Теперь вы видите, что не имеет никакого значения, как мистер Линкольн получил свои глубокие знания по истории Англии — в которой, кстати, он чувствовал себя совершенно как дома, — и он имел полное право сделать комплимент, который он сделал мистеру Сьюарду; но для него было очень важно не быть преследуемым страхом, что другой человек действительно знает о каком-то важном эпизоде переговоров, о котором он не знал. Ему было важно знать это, чтобы он мог быть уверен, что его шутка была — как это и было — в точности подходящим ответом.

В-четвертых, необходимо, чтобы каждый умный американец или англичанин внимательно прочитал большинство пьес Шекспира. Большинство людей назвали бы их до истории, но я — нет. Однако мне всё равно, как рано в жизни вы их прочитаете, и, как мы увидим, они будут одними из ваших лучших путеводителей по истории Англии.

Наконец, позорно читать даже газету, не зная, где находятся места, о которых идет речь. Вам поэтому нужен самый лучший атлас, который вы можете себе позволить. Атлас, который у вас был, когда вы изучали географию в школе, лучше, чем никакой. Но если вы можете позволить себе что-то более точное и полное, тем лучше. Американский атлас Колтона хорош. Большие дешевые карты, опубликованные по две на одном валике Ллойдом, хороши; если вы можете отдать только пять долларов за свои карты, возможно, это лучшее вложение. Красивый атлас мистера Фея стоит всего три с половиной доллара. Для другого полушария хорош атлас Блэка. Атлас Роджерса, опубликованный в Эдинбурге, очень полон в своих американских картах. Атлас Штилера дешев и надежен.

Когда люди говорят о «книгах, без которых не должна обходиться библиотека джентльмена», список может быть сведен, я думаю — если в какой-то нужде мы будем вынуждены перейти на диету из хлеба и воды, — к таким книгам, которые покроют эти пять фундаментальных потребностей. Если вы не можете купить Библию, агент Окружного библейского общества даст вам её. Вы можете купить всего Шекспира за пятьдесят центов в издании Дикса. И в пределах двух миль от места, где вы живете, достаточно книг для всех исторических исследований, которые я предписал. Поэтому в том, что я сейчас продолжу говорить, я буду исходить из того, что мы все сделали такую подготовку или можем её сделать. Это центральные запасы пикника, на которые мы можем опереться после наших исследований в различных направлениях литературы.

Теперь о наших отдельных курсах чтения. Как мне узнать, каковы ваши отдельные вкусы или отдельные направления вашего гения? Вот, как я узнаю от мистера Осгуда, около семидесяти шести тысяч пятисот сорока трех «Молодых людей», плюс-минус, которые читают эту газету. Как мне сказать, каковы их семьдесят шесть тысяч пятьсот сорок три вкуса, склонности или направления гения? Я не могу сказать. Возможно, они и сами не смогли бы сказать, не будучи искусными в самоанализе; и вовсе не обязательно, чтобы они были способны сказать. Возможно, мы можем записать на бумаге то, что будет гораздо лучше, — правила или систему, по которой каждый из них может хорошо читать в направлении своего собственного гения и таким образом выяснить, прежде чем он закончит эту жизнь, в чем заключается направление этого гения, насколько в этом есть необходимость.

Не пытайтесь прочитать всё.

Это первое правило. Не думайте, что вы должны быть Универсальным Гением. Не «читайте все Обзоры», как предписывал молодым людям старый кодекс, который у меня был. И откажитесь, как можно раньше, от страсти, с которой естественно начинают все молодые люди, — «быть в курсе литературы времени». Что касается литературы времени, если бы кто-то принял какое-то крайнее правило, правило мистера Эмерсона было бы лучшим из двух возможных крайностей. Он говорит, что мудро не читать ни одной книги, пока она не пролежит в печати год; что до того, как год пройдет, многие из тех книг, которые сейчас все газеты советуют вам читать, исчезают из виду. Но, серьезно, я не думаю, что он сам действует по этому правилу. И вам, и мне тоже не нужно. Только мы не будем пытаться прочитать их все.

Здесь я должен предупредить моего юного друга Джейми, чтобы он не продолжал говорить об отказе от «мусора девятнадцатого века».

Не стоит использовать такие слова о веке, в котором писали Гёте, Фихте, Кювье, Шлейермахер, Мартино, Скотт, Теннисон, Теккерей, Браунинг и Диккенс, не говоря уже о сотне других, которых Джейми любит читать так же, как и я.

Нет. Мы будем полагаться на беседы с другими, кто выбрал свои разные пути в этой нашей пикниковой компании, чтобы узнать от них самые яркие и лучшие вещи, которые они видели и слышали. И мы постараемся быть в состоянии рассказать им, просто и правдиво, о лучших вещах, которые мы находим на наших собственных путях. Теперь, что касается выбора пути, что нам делать — ведь нельзя за одну маленькую жизнь попробовать их все?

Вы можете выбрать для себя, если только сохраните холодную голову и будете держать глаза открытыми. Прежде всего, помните, что от книг вам нужна информация, стимул, который они вам дают, и развлечение для вашего отдыха. Вы читаете не ради жалкого удовольствия сказать, что вы их прочитали. Вы читаете ради предмета, гораздо больше, чем ради конкретной книги, и если вы обнаружите, что исчерпали всё, что есть в книге по вашему предмету, то вы должны оставить эту книгу, прочитали вы её до конца или нет. В некоторых случаях вы читаете, потому что ум автора стоит того, чтобы его знать; и тогда чем больше вы читаете, тем лучше вы его знаете. Но эти случаи не влияют на правило. Вы читаете ради того, что есть в книгах, а не для того, чтобы вычеркнуть такую книгу из «курса чтения» или сказать на следующей встрече «Филогабблианского общества», что вы «только что читали Канта» или «Годвина». Какой же тогда предмет, о котором вы хотите читать?

Половина мальчиков и девочек, которые читают это, были так хорошо обучены, что они знают. Они знают, что хотят знать. Одна уверена, что хочет знать больше о Марии Стюарт; другой — что хочет знать больше о нахлыстовой рыбалке; третья — что хочет знать больше об египетских иероглифах; четвертый — что хочет знать больше о разведении новых сортов анютиных глазок; пятая — что хочет знать больше о «Кольце и книге»; шестой — что хочет знать больше о «Законе о сроках пребывания в должности». Счастлива эта половина. Знать свое невежество — это великий первый шаг к его устранению. Признаться в нем, как уже было сказано, — это второй. Через минуту я буду готов сказать то, что могу, этой счастливой половине; но минута сначала для менее счастливой половины, которые знают, что хотят прочитать что-то, потому что так приятно читать приятную книгу, но не знают, что это за «что-то». Они приходят к нам, как их предки приходили к моему родственнику, который был библиотекарем городской библиотеки шестьдесят лет назад: «Пожалуйста, сэр, мама хочет книгу проповедей и еще одну книгу».

Этим нерешительным я просто говорю: пришло время для решения. Ваши школьные занятия, несомненно, открыли для вас так много предметов, что вам вполне естественно трудно выбрать между ними. Будете ли вы продолжать заниматься рисованием, музыкой, историей, ботаникой или химией? Очень хорошо в школах, моя дорогая Элис, что вас приобщили к этим вещам, но теперь, когда вы становитесь женщиной, вам решать, что пойдет дальше; это не дело мисс Уинстенли, и тем более не мое, так как я никогда не видел вашего лица и ничего не знаю о том, что вы можете или не можете делать.