«Концепция «народа» (das Volk) у Гердера»

Мягкий климат был, возможно, самым красивым в мире и производил самые простые нужды жизни с небольшим трудом со стороны жителей. С плодородными речными долинами в дополнение, которые обеспечивали пастбищные земли, было естественно, что одна из самых ранних ступеней цивилизации должна возникнуть здесь — пастушеский народ.

Хотя эти люди имели цивилизацию, которая была рано ограничена, она тем не менее предполагает некоторую культивацию. Даже пастушеское состояние не может существовать без искусств и фиксированных обычаев. Евреи в этом пастушеском состоянии развили семейные узы и зафиксировали правящую власть отца в домашней жизни. Они одомашнили животных и развили нежные чувства к ним.

Давайте посмотрим на моральные и ментальные черты, обусловленные этой физической и социальной средой.

Глаз развил ясность и остроту, яркую чувствительность; он видел каждый лист, каждую травинку, равнины и долины, воды в очертаниях и пространстве, планеты и широкий эфир, в котором они висели, и он различал каждое движение. Ухо слышало тонкие шорохи ветвей и сучьев, а также рев ветров, мельчайшую каплю дождя и шум могучих вод. Каждое чувство было таким образом развито до тонкости, которая не оставляла незамеченным ни одно явление природы.

Эти чувственные впечатления были пропитаны чувствами, и, неся эти эффекты чувств, они переходили далее к разуму и создавали ментальные картины такого рода, которые соответствуют характеру отпечатка, сделанного чувствами. Затем эти переделанные картины отдавались обратно миру в возвышенном языке, найденном в Ветхом Завете. Именно в этих картинах, в этом наделении свободной природы силой чувствовать, мы видим текстуру и глубину чувства, которые являются существенной частью личности этой группы.

Они видели зарю, поднимающуюся из тьмы. Они чувствовали, что явление было вызвано причиной, превосходящей любую силу в человеке. Они не могли объяснить начала человечества. Сознание ограничений их собственного знания и трепет перед неизвестной первопричиной превратили фактическую тьму и зарю и полный дневной свет в хаотическую пустоту, луч света в начале творения и завершенную работу в конце шести дней — чудесную личность, направляющую все это. Они видели деревья и растения, процветающие в своих собственных сферах, и они приписывали им жизненные импульсы, данные им симпатией и любовью и направляющей силой особых гениев, посланников Бога. Звезды были светом; они имели безошибочную яркость и постоянные курсы. Они запечатлели чувственное впечатление о них с чувством благоговейной радости, ритма, который стал музыкой и танцем, и так случилось, что звезды стали дочерьми, которые кричали вокруг трона Великого Правителя. Временами они приписывали им чувство силы для защиты в хорошо упорядоченных числах индивидов, и звезды стали армией, готовой сражаться за Бога. Опять же, они были его послушными слугами и посланниками. Они видели небеса, простирающиеся от горизонта до горизонта, и все в творении, работающее в своей собственной сфере с регулярностью и порядком. Их собственное чувство системы, гармоничной работы в семейных и племенных кругах, рисовало Бога в отеческих отношениях; домохозяина, который растянул свою большую палатку, прикрепив ее к самым дальним границам земли, и открыл и устроил в ней сокровища своего хозяйства. Они слышали легкий шорох листьев и запечатлели на нем чувство нежности и доброты, и он стал посланником Бога, ангелом. Они слышали гром, и их содрогающийся мрак перевел его в голос разгневанного Бога. Они прислушивались к собственному сердцебиению и переносили их ритм на свою собственную речь, ибо мы можем объяснить свободный легкий ритм в их песнях, сравнивая его с систолой и диастолой сердца и движениями дыхания в физиологических процессах вдоха и выдоха.

Их национальная гордость и национальная радость находили выражение в коллективной песне, которая могла либо прославлять Бога, либо взывать к их собственному благополучию. Такая песня является одновременно вдохновением и выражением.

В общем, их поэтический язык проводит краткую аналогию между объектами творения и качествами и атрибутами творца этих вещей. Он задерживается на отдельных образах, повторяет их, удивляется им и, наконец, выдает их энергичным языком, неспособным на пустые слова.

Эти души, так полностью сформированные видами и звуками природы, смешанными с внутренним чувством, придают секретное, мистическое значение, тронутое тончайшим духовным смыслом, картинам и параллелям, которые они производят. Мы имеем здесь особый расовый тип, живущий близко к грубой природе, индивидуальность, которая сформирована этой первобытной средой и которая выражает себя в резких и сильных очертаниях в своем искусстве. Самая заметная черта этой индивидуальности — спонтанность в ее выражении.

Общие факторы, которые можно извлечь из этого изложения, которые способствуют интерпретации общей концепции «народа» Гердера, таковы:

1. Физической средой обеих групп была первобытная природа; то есть материальный мир, который претерпел очень немногие из изменений, которые могут быть вызваны искусствами и ремеслами того, что мы называем высшими стадиями цивилизации.

«Короче, мы с образом мыслей, языком, нравами века настолько далеко ушли из природы Оссиана, как наши города, дворы, дворцы, школьные здания — не шотландские суровые горы, наши круги общения и развлечения в музее — не танец под шумящими деревьями». [12]

«Как законодатель Моисей воздействовал на дух своего народа с гигантской силой. То, что он сделал их земледельческим и пастушеским народом, и, насколько это могло быть, исключил торговлю и завоевания. Земельно- и пастушески-ориентирована их поэзия по большей части. Сельские их образы, в пастушеской и земледельческой жизни — величайшее богатство их языка». [13]

2. Обе расы были подвержены мощному контролю со стороны этой физической среды:

«Все песни таких диких народов ткут вокруг существующих объектов, действий, событий, вокруг живого мира». [14]

«И все это видел глаз! Душа представляет их себе! Это предполагает прыжки и броски». [15]

«Их идеи полны сильных контрастов, полны света и тьмы, полны покоя и работы: это характер восточного неба и гения его наций». [16]

«Когда библейские поэты говорят о снежных потоках Ливана; о росе Ермона; об дубах Васана; о великолепном Ливане и приятном Кармиле; то они дают образы, которые представила им сама природа». [17]

3. Среди обоих их идеи о Боге и их религия были переплетены с олицетворенной природой:

«Дартула. Песнь лунной богине (Мона, Мана, μήνη), возможно, самая красивая, которая когда-либо была спета при лунном свете». [18]

«Такие образы и идеи, как нам дают даже только первые главы Моисея. Здесь как будто один из Элохим сам, гений человечества, невидимо учил... и поет людям, своему невидимому отцу и творцу подобно». [19]

4. Оба были расами людей с острыми, сильными, точными чувствами:

«...суровый шотландец Оссиан? Он пел живо, и штурмовал, таким образом, в короткие моменты живого голоса сердце и ухо; для тусклых глаз в кресле... он никогда в мире не хотел создавать такие красивые классические услады для глаз». [20]

«Образная речь и песня, таким образом, являются двумя главными воротами поэзии евреев; ... они — поэзия для глаза и уха, через которые оба они успокаивают или штурмуют сердце». [21]

5. Члены обеих рас имели, как врожденные характеристики, быстрое и прямое взаимодействие между ощущением, чувством, воображением и выражением:

«Мы, конечно, во всем образе мыслей нашего века слишком далеки от Оссиана. Больше привыкли к цепи рафинированных представлений, легких абстракций приятных мыслей и рефлексий, чем к грубому крику страсти, смелым наброскам сильно тронутого воображения и дикой, сильной форме души». [22]

«Его муза — дочь природы, воспитанная на ее самых диких высотах, но быстрая, смелая, благородного вида, украшенная только естественным стимулом и улетающая в танце природы». [22]

«Посмотрите на Иова. Земля была дворцом... Океан был рожден, как ребенок, и спеленут: заря действовала, молнии говорили». [23]

6. В общем, текстура, возникающая в результате контроля индивида силами природы, не измененными человеческим вмешательством, у обоих народов должным образом коррелирует с функционированием; то есть спонтанность является врожденно и внутренне их природой.

«Рапсодии Гомера и песни Оссиана были как бы экспромтами, потому что тогда еще не знали ничего, кроме экспромтов речи». [24]

«Теперь у евреев почти все — глагол: т.е. все живет и действует. [25] Все в ней кричит: ... я живу, двигаюсь, действую. Меня создали чувства и страсти, а не абстрактные мысли и философы». [26]

При всех этих общих точках народ Оссиана и древние евреи, как они изображены в анализе Гердером их поэзии, отличаются друг от друга как расы в религии и в социальных обычаях. Они показывают нам разные среды обитания. Они изображают разные исторические эпохи и сцены. Но то, что является общим во всем этом различии, согласно Гердеру, заключается в том, что каждый имеет свою собственную личность, которая характеризует его искусство.

«В каждой стране народная песня формируется согласно внутренним и внешним поводам нации. Стихотворения Оссиана обозначают осень его народа. Листья окрашиваются и скручиваются; они желтеют и падают. Дуновение ветра, которое отделяет их, не имеет в себе оживления весны; его игра, однако, печальна... приятна с опадающими листьями». [27]

«Допустим, мы могли бы знать все это; поем ли мы тогда для евреев, которые считали себя единственным народом Божьим?... Отделенный от всех народов земли, он приносил своему богу-покровителю национальные песни». [28]

«Почти не заслуживает быть замеченным... что поэтические образы и чувства ни одного народа и ни одного времени не следует судить, порицать, отвергать по правилам другого народа, другого времени». [29]

ГЛАВА V. ОСНОВЫ ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ И ЛИЧНОСТИ У ГЕРДЕРА

Гердер как философ был озабочен больше практическими и конкретными применениями своих принципов, чем догмами и абстрактными теориями. Следующее краткое исследование чисто философских дискуссий сделано с целью определения того, как он применяет свою философию к этой определенной антропологической концепции.

В своих «Разговорах о системе Спинозы» Гердер излагает большую часть своей собственной религиозной философии. Отрывок во втором диалоге заменяет слово «атрибуты» словом «силы» при изложении одного из постулатов Спинозы. Тогда отрывок гласит: «Божество открывает себя в бесконечном числе сил и в бесконечном числе способов». Именно со словом для сил мы имеем дело в этот момент — сила, силы.

Это же слово Гердер использует при обсуждении фундаментального жизненного принципа в мире в целом, что является темой его первых нескольких разделов в эссе под названием: «О познании и ощущении в их человеческом происхождении и законах их действия». Эти силы, эти «модификации Бога», находят свой импульс действовать в стимуле, дальше материальной формы которого Гердер не может пойти.

Философия Гердера с самого начала довольно твердо опирается на материальные основы. Он говорит, что в качествах, которые постоянно обозначаются такими словами, как тяжесть, толчок, падение, движение, покой, сила, даже сила инерции, подразумевается жизненный принцип, душа. Любое пристальное наблюдение за природой должно показать, что великая рабочая сила природы везде одна и та же, и именно аналогия между процессами материального мира в целом и явлениями в человеческом организме в частности может дать самое ясное понимание великого жизненного принципа. Это изучение путем аналогичного рассуждения не является искусственным, человек не может избежать ощущения сходства между собой и внешней природой. Человеческие существа должны по необходимости, продолжает он, оживлять все вокруг себя своими собственными чувствами.

Чувства, следовательно, сильно способствуют интерпретации человеком мира вокруг него.

I. СТИМУЛ

Первая фаза чувства, которую рассматривает Гердер, — это стимул. Своеобразное явление стимула, говорит он, которое можно увидеть в самых маленьких, самых нежных нитях растений, заставляющее их сокращаться и расширяться и свидетельствующее о своего рода чувстве, обусловлено тем же законом, который контролирует самые сложные чувства и страсти человеческого существа. Этот всепроникающий закон стимула Гердер находит в действии физического тепла и холода, которые он делает параллельными в их работе с удовольствием и болью соответственно. Боль, беспокойство от чего-то чужеродного, сокращает; сила собирается, увеличивается для сопротивления и снова занимает свою позицию. Благополучие и удовольствие — тепло — расширяет, способствует спокойствию, невозмутимости, наслаждению и освобождению.

То, что является расширением и сокращением в мертвой природе, результатом тепла и холода, кажется здесь неясным семенем стимула и чувства в человеке. «Мир-все», все чувство, природа человеческих существ и животных движется в этом отливе и приливе тепла и холода. Силу расширяться и сокращаться, которая является эффектом этого тепла и холода, удовольствия и боли, Гердер делает фундаментальным принципом силы для самопитания.

Эта сила — не что-то внешнее или механическое, в противном случае это не было бы жизнью. Растительная структура органических волокон, которая принимает жизнь из окружающих элементов, делает это через свою собственную деятельность. Сила избегать своих врагов и переделывать все свое питание в дифференцированные части лежит внутри растения. Сложное тело животного также имеет этот стимул искать питание, необходимое для жизни внутри: голод и жажда — мощные возбуждающие силы. Когда он применяет свои теории к человеку, он называет любовь самым мощным стимулом к жизни.

Гердер приписывает растению что-то в дополнение к стимулу искать питание, когда он признает тот интеллект в растительных структурах, который выбирает только такие элементы, которые соответствуют специфическим потребностям для его развития по его роду. Ему не удается полностью избавиться от внешнего в управлении организмом; он видит в дыхании своего рода отбивание времени, которым природа раскачивает машину, и здесь природа находится снаружи, ибо она вдыхает в машину, гармоничным образом, дух жизни.

До сих пор Гердер признавал существование стимула в растительном и животном царствах, который в действительности является жизненным принципом. Этот жизненный принцип не только является контролером над чувствами, но сливается с ними и становится материалом, из которого сделаны чувства.

Каково отношение этих неопределимых и неанализированных стимулов к чувствам? Поскольку страсти, которые окружают сердце, находят свои корни в тончайших волокнах физической структуры, степень, в которой эти волокна стимулируются, определяет степень, в которой чувства будут возбуждены и будут выражать себя. Любовь, мужество, гнев и храбрость пропорциональны стимулу сердца и сотрудничающих частей: «Искренность, глубина и распространение, с которыми мы принимаем, перерабатываем и распространяем страсти, делает нас плоскими или глубокими сосудами, которыми мы являемся».

Сила мысли также зависит от энергичности этого неясного стимула, ибо никакая мысль, говорит он, не может достичь мозга, если чувство в своей надлежащей физической связи не предшествовало ей.

И именно здесь наш философ закладывает самые корни индивидуальности. Степень, в которой стимулируются волокна, — это начало операций, которые закончатся созданием совокупности свойств, присущих индивиду.

II. ОРГАНЫ ЧУВСТВ

С помощью этого индуктивного метода, который в своей основе развивает философию эволюции, Гердер обнаруживает, что органы чувств представляют собой нервную структуру, развившуюся для того, чтобы встречать волны стимулов извне и ощущения изнутри, а также чтобы дифференцировать их более тонко, чем это делали волокна, работавшие лишь в общем плане. Но закон остается тем же. Нервы каждого органа чувств действуют согласно тому же закону, по которому волокна сокращаются и расширяются. Нервы устремляются навстречу приятным, желанным вещам, но отступают от неприятных вещей и сопротивляются им.

Далее Гердер отмечает, что для возникновения ощущения, по крайней мере в двух органах чувств, должно действовать нечто иное, помимо самого органа чувств и внешних объектов. Он видит некую ментальную связь, без которой зрение и слух не могли бы устремиться к объекту, а объект — к органам чувств; эта общая субстанция, говорит он, есть свет — субстанция, обладающая той особенностью, что она берет от творения ровно столько, сколько могут воспринять эти два конечных органа. Однако этот свет как среда необходим только для более тонких чувств. Существуют более грубые чувства, волокна и стимулы, которые не могут быть приведены в действие таким образом. Они могут чувствовать только в самих себе, ибо объект должен прийти к ним, коснуться их и в определенной степени стать с ними единым целым.

Гердер прямо связывает индивидуальный характер с органами чувств. Вклад, который каждое чувство вносит в душу, не может быть одинаковым у двух разных людей по своему виду, силе, глубине и широте. Существует множество доказательств этого. Зрение и слух, которые поставляют большую часть материала для мышления, редко обладают у одного индивида одинаковой степенью тренированности или природной силы. Это объясняет не только неравенство чувств, проявляющееся во всех формах выражения у отдельного индивида, но и подобное неравенство среди групп и народов. Ибо, продолжает он, воображающая сила, в которой резвятся мысли и чувства, состоит из слияния чувственных впечатлений.

Этой же мысли придерживается Платон, когда возражает против сведения знания к простому чувственному восприятию, поскольку это создало бы разный стандарт знания для каждого человека. Сократ в «Теэтете» цитирует Протагора по тому же вопросу: «Ощущения относительны и индивидуальны». Здесь едва ли нужно напоминать о глубоком знакомстве Гердера с греческой философией.

Путь от ощущения к мысли лежит через нервную структуру органов чувств, причем эти нервные структуры обеспечивают такую же среду между объектом ощущения, с одной стороны, и мышлением и волей — с другой, какую свет обеспечивает между объектом чувства и органами зрения и слуха.

Никогда не упуская из виду физиологический элемент в своей психологии, Гердер говорит нам, что душа выросла из тела и настолько переросла тело, что стала монархом над тем, без чего она не могла бы существовать. Все ее мышление вырастает из чувства, а это чувство — из тела, имеющего в своем распоряжении многообразные скрытые силы, которыми управляют различно одаренные «слуги» и «посланники».

III. ПОЗНАНИЕ И ВОЛЯ

Гердер отрицает, что что-либо в плане знания возвращается к душе из платоновского предвечного мира, и говорит, что абстрактный эгоизм противостоит истине и открытому ходу природы. Подобно тому как все познание души зависит от скрытых стимулов и сил, имеющих свои основания в теле и ведущих к ощущениям, а затем к рассуждению, так и ее воля исходит из них как естественное следствие ее познания. Любое познание без воли было бы ложным и неполным. Если познание — это лишь глубокое чувство истины, то кто станет видеть истину и в то же время быть слепым к ней — знать добро и не желать его совершать? Каждая отдельная страсть или чувство, познавая таким образом добро, в то же время будет желать добра. Гердер подчеркивает взаимозависимость этих двух начал. Подобно тому как нет познания без воли, нет и воли без познания; они являются лишь одной энергией души.

Это напоминает Сократа в «Протагоре», где он утверждает, что люди всегда совершали бы добро, если бы знали, что есть добро. «Ни один человек добровольно не стремится к злу или к тому, что он считает злом. Предпочитать зло добру не в человеческой природе».

Кратко резюмируя: Гердер находит свой стимул везде одинаковым в материальном мире. Это принцип жизни, поскольку он побуждает к самопитанию и размножению. Он действует по одному и тому же закону как в теле, так и в душе. Его вариации в степени являются основами для индивидуальности и личности. Все, что верно в отношении чувства, ибо по существу стимул становится чувством. Из всего этого Гердер приходит к выводу: «Der tiefste Grund unseres Daseyns ist individuell, sowohl in Empfindungen als Gedanken» (Глубочайшая основа нашего бытия индивидуальна, как в ощущениях, так и в мыслях).

Отличительный личностный и индивидуальный характер, основы которого были только что прослежены, по мнению нашего автора, не может достичь своего полного развития иначе, как будучи составной частью более крупной самосознающей и самоуправляемой сущности, которую он называет «гуманностью».

Эта гуманность в целом и отношение индивида к ней обсуждаются в сборниках «Письма для поощрения гуманности» (Briefe zur Beförderung der Humanität). Эмфатический тон в отношении личности и индивидуальности как характеристик группы пронизывает эти письма.

Существование в качестве самосознающего существа, которое развивается в групповое сознание, Гердер находит укорененным в человеческой хрупкости.

Первобытный человек, наблюдает он, будучи загадкой для самого себя при сравнении своего видимого состояния, своих естественных способностей, своей силы воли с вечной природой, был вынужден прийти к чувству слабости, к ощущению смертного существования; он находит себя земным, хрупким домом из глины. Сочувствие и осознание своего долга перед ближними начались именно здесь.

Но осознание хрупкости привело также к познанию наших сил и способностей, к чувству нашего призвания и наших обязанностей и привело нас к глубокому размышлению о человеческой природе.

Группа всегда стремится к идеальному образцу, который является «характером расы», и, опять же, этот характер находится в индивиде; ибо, говорит Гердер, тот, кто не делает из себя лучшего, не может помочь общей сумме расы.

Автор излагает эту идею, говоря, что согласно священным законам природы человек является целостной единицей в самом себе и в то же время важным элементом групп, каждая из которых является последовательной частью более крупных групп, составляющих общую сумму гуманности. Человек — это друг, гражданин, муж, отец; наконец, согражданин в великом граде Божьем на земле.

ГЛАВА VI ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЕК В КОНЦЕПЦИИ ГЕРДЕРА О НАРОДЕ (DAS VOLK)

Гердер, с помощью многочисленных ссылок и дискуссий, в которых он определенен и точен в отношении имен и теорий, демонстрирует глубокое знакомство с различными философскими школами, которые были влиятельны на протяжении века, в котором он жил. Среди тех, чьи имена многократно встречаются в его трудах, —:

Роджер Бэкон

Фрэнсис Бэкон

Баумгартен

Беркли

Буало

Болингброк

Кондильяк

Декарт

Дидро

Юм

Кант

Лейбниц

Локк

Монтень

Монтескье

Ньютон

Руссо

Шефтсбери

Спиноза

Вольтер

Вольф

Это философы, чьи мысли оставили свои следы, смутно или глубоко, на эпохе Просвещения и, как уже было сказано, которых Гердер хорошо знал. Но доктрины многих из этих людей сходились. Принципы других были развиты и дополнены преемниками. Основные идеи того периода, которые входят в концепцию народа (Volk) у Гердера, обнаруживаются у трех великих представителей: Лейбница, Шефтсбери и Руссо. Влияние каждого из них на Гердера будет рассмотрено здесь.

ЛЕЙБНИЦ И ГЕРДЕР

IV, 224: Гердер называет Лейбница величайшим человеком, которого Германия произвела в последнее время.

IV, 361: Гердер называет Лейбница и Платона двумя величайшими умами для выдвижения гипотез.

VIII, 178: Гердер говорит, что никто не скажет лучше, чем Лейбниц, что тела как таковые являются лишь феноменами субстанций, подобно тому как Млечный Путь — это феномен звезд, а облака — капель.

IX, 493: Гердер сожалеет, что Лейбниц не был должным образом оценен немцами; большинство из них в городе, где он покоится, даже не знали, где находится его могила.

IX, 534: Гердер цитирует Лейбница, который говорит, что человеческий ум и юмор никогда не бывают более эффективными, чем в игре, и использует это в поддержку своего собственного убеждения, что человеческое сердце наиболее эффективно выражает себя в народных песнях первобытных народов.

X, 305: Гердер видит цветение Лейбница в Шефтсбери.

XIII, 199: Гердер соглашается с Лейбницем, что душа есть зеркало «всего мира», и верит, что в утверждении Лейбница содержится более глубокая истина, чем обычно признается; т.е. все силы «всего мира» скрыты в душе, и им нужна лишь организация или последовательность организаций, чтобы привести их в действие.

XIV, 417: Гердер находит у Лейбница поддержку утверждению, что католическая церковь считала короля защитным магистратом под верховенством Папы.

XV, 180: Гердер говорит, что Лейбниц указал на слабые стороны философии Локка.

XVI, 450: Гердер делает следующие утверждения:

1. В уме Лейбница были связаны плодотворные концепции всех наук и всех царств природы.

2. Лейбниц говорил, что в отношении концепций тел необходимо в конечном итоге прийти к простым субстанциям, которые он называет «монадами».

3. Я (Гердер) убежден, что среди трех остроумных гипотез, которыми он обогатил метафизику, монада является самой фундаментальной и когда-нибудь займет свое место.

4. Без этого неделимого рабочего элемента природа физических тел не может быть объяснена.

XVI, 458: Гердер называет Лейбница «Протеем науки», который сделал многое для объединения философских истин.

XVI, 606: Гердер называет Лейбница «нашим бессмертным Лейбницем».

XVII, 331 сл.: Гердер восхваляет Лейбница, подчеркивая его теории игры, его мягкость и сочувствие при критике других, его юную, беспристрастную душу.

XVIII, 126: Гердер говорит, что Лейбниц был самым скромным среди всех реформаторов философской мысли; он считал, что все системы древних могут быть объединены, потому что каждая содержала что-то хорошее.

XXI, 19: Гердер цитирует Лейбница, который говорит, что язык — это зеркало человеческого разумения.

XXI, 70 ff.: Herder translates Leibniz’ Ueber Philosophie in der Deutschen Sprache.

XXI, 145: Гердер упоминает принципы тождества и причинности Лейбница.

XXI, 319: Гердер переводит работу Лейбница «О философском изложении» (Vom philosophischen Vortrag).

XXII, 190: Гердер переводит работу Лейбница «О силе и применении музыки» (Ueber Macht und Anwendung der Musik).

XXIII, 132: Гердер рекомендует молодым людям «Новые опыты о человеческом разумении» Лейбница.

XXIII, 479: Гердер говорит, что Лейбниц, если бы дожил до возрождения своих первоначальных планов в Научном обществе в Берлине, вероятно, организовал бы «Систему народов по языкам и образованиям» (System der Völker nach Sprachen und Bildungen). Этот метод изучения истории через обращение к естественной среде и источникам достаточно согласуется с идеями Гердера, чтобы вызвать пророчество о том, что то, что упустил прошлый век в этом отношении, сделает будущее.

XXIII, 483: Гердер, ссылаясь на систему монад, предустановленной гармонии и т.д. Лейбница, говорит, что никто не сомневается в том, что в ней много истинного и прекрасного; никто не осмеливается отрицать мир душ и гармонию между разумом и телом; нет сомнений, что существуют чистые концепции, в которых мысли рассматриваются только как действия или развития души, а с другой стороны, законы мира тел рассматриваются как механические и искусственные.

XXIV, 267: Гердер отмечает романтическое отношение Лейбница, наблюдая, что Лейбниц сожалел об упадке чувства мужества и чести и что он советовал вернуться к делам, голосам и моделям прошлого, чтобы пробудить их вновь.

XXV, 88: Гердер говорит, что если Лейбниц находил человеческий ум и юмор наиболее реальными и эффективными в игре, то, безусловно, он (Гердер) оправдан в том, что находит наиболее верные воспроизведения традиций, языка и обычаев там, где встречаются истина и наслаждение, т.е. в песне.

XXX, 135: Гердер называет Лейбница величайшим человеком, который был у Германии.

XXX, 258: Гердер часто отмечал теорию Лейбница о том, что человеческий разум никогда не бывает более проницательным и склонным к деятельности, чем в игре. Он анализирует эту мысль здесь, и она заслуживает внимания, потому что тесно связана с философией Гердера, которая заставляет его искать подлинный народный (Volk) характер в методах выражения, которые являются естественными, а не искусственными.

Он спрашивает: почему существует эта связь между нашим внутренним «я» и удовольствием и радостью? Многие формы игры столь сложны и утомительны, другие подчинены столь строгим правилам; именно потому, что они требуют этого, форма игры интересна для тех, кому она нравится. Она становится приятной, потому что постоянно и попеременно занимает и душу, и тело. В процессе занятости кроется неопределимое удовольствие; мы чувствуем счастливую прогрессивность, благодаря которой наши силы укрепляются и растут. Чем чаще происходит этот обмен, тем больше мы осознаем, что наши силы обогащаются.

XXIII, 154: Гердер говорит, что Шефтсбери послал Лейбницу свои работы и что Лейбниц нашел в них свою собственную систему.

XXIII, 461: Гердер хвалит усилия Лейбница в пользу Королевского научного общества в Берлине.

XXIII, 468 сл.: Гердер написал эссе о Лейбнице, в котором он рассматривает работу последнего по следующим разделам: Готфрид Вильгельм Лейбниц: (1) Теология и религия; (2) Юриспруденция и политика; (3) История, древности, языки; (4) Математика и физика; и (5) Первая философия.

Собственные комментарии Гердера в определенных частях этой серии изложений важны в этой связи.

1. Теология и религия. — Гердер обнаруживает, что доказательство христианства Лейбница основывалось на естественной религии; твердо заложив фундамент этой естественной религии, следует показать необходимость религии откровения, затем превосходную красоту христианской религии, превосходящую все другие религии. Лейбниц видит в атеизме, как и в материализме, не говоря уже о пренебрежении или насмешках над христианством, вестника варварства, с которым связано падение чести и морали. Комментарий Гердера по этому поводу таков: как верно последующие времена доказали это! Лейбниц, продолжает он, радовался бы, если бы мог видеть Библию столь проясненной, каждую из ее книг, истолкованную в свете и духе своего собственного времени, и, прежде всего, удаленными тонкости, чуждые смыслу и содержанию христианства — все это, как оно было в его собственное время, есть идея Гердера. Важно отметить здесь возвращение к природе как к фундаменту христианства и к естественной среде для интерпретации христианских учений.

2. Юриспруденция и политика. — Здесь Гердер обнаруживает, что Лейбниц стал настоящим учителем народов (der Völker) благодаря своей работе «Свод общего права народов» (Codex des allgemeinen Völkerrechts). Подобно тому как Лейбниц в своей оппозиции Пуфендорфу основывает естественные права человека на вечных принципах права и разума, так он переносит их в так называемые «добровольные права народов», к которым он добавляет в Христианской республике божественное, позитивное право.

Это божественное, позитивное право, признает Гердер, в начале христианской республики мыслилось как воплощенное в императоре как главе государства. Но, говорит он, великая мысль Лейбница была верна; верна в том смысле, что это божественное, позитивное право — то, которое проявило себя задолго до Французской революции.

Он спрашивает: учит ли христианство чему-то иному, кроме чистой гуманности? Оно должно быть основано на гуманности, что также является «Сводом права народов» (Codex des Völkerrechts) Лейбница.

Ясно, продолжает комментатор, что то, чего нация требует или желает от другой, она должна также предложить; сила, вероломство и дерзкое высокомерие одного по отношению к другому приводят в ярость все нации. Этот «Свод права народов» написан в сердцах всех людей. Везде, где его взгляд был не заслонен, он ясно видел политические отношения Европы и предсказал многое из того, что последовало.

Таким образом, естественные права человечества, которые должны быть применены к гуманности через государства и нации, — это то, что Гердер отмечает в данном пункте у Лейбница.

3. История, древности, языки. — Гердер отмечает здесь, что Лейбниц любил больше всего в истории истоки народов (Uranfänge der Völker), что привело к их древностям и языковым запасам. Это объясняет его усердие в сравнении и выведении языков, а также в этимологиях. Гердер напоминает нам, что генеалогическое древо языков было установлено со времен Лейбница благодаря русским путешествиям в Северную Азию, постоянным новостям из Китая, исследованиям англичан в Индии и другим исследованиям, проведенным в Тибете, Персии, Аравии, Египте, Африке, Америке и Южном мире.

XXXII, 226: Обсуждение монады Лейбница Гердером:

Говорят, что монада способна изменять свои представления (Vorstellungen), и она должна изменять их в соответствии со своей фундаментальной силой; если же эти представления — не что иное, как внешние отношения, не должно ли в фундаментальной силе лежать также основание воспринимаемости внешнего и основание постоянно меняющейся воспринимаемости?... Если, следовательно, душа есть живое зеркало вселенной, то она не должна отражать эту вселенную изнутри себя наружу.... Но в каждой душе должна быть внутренняя причина, которая объясняет ту часть вселенной, на которую смотрит душа и которую нельзя искать в третьем существе, причине обоих.

Везде есть жизнь; везде жизнь связана с органами, и где бы лежала причина этой связи? Не в жизни; не в органе. Где же тогда? Должен быть призван Deus ex machina, который содержит причину связи обоих, так что ни один из них (жизнь, орган) не содержит ничего от этой причины, а это противоречие. Говорят, что одна монада правит другими и многими другими, без того чтобы в какой-либо одной была причина изменения, которая есть в другой. Говорят, что монада повышает свои силы ровно настолько, насколько ее тело повышает свою собственную организацию.

Теперь все же это взаимосвязанное увеличение не должно содержать ничего в одном для другого; не causa efficiens, не conditio sine qua non, только одновременность. Как невероятно! Если приспособление органов распространяется на создание определенного рельефа или различия, то такой рельеф или различие в восприятиях и все связующее происходит без внутренней причины, только одна причина, чтобы объяснить так много эффектов, которые едва ли покрываются ею. Мне кажется, мир был бы несравненно проще и многообразнее, если бы в каждой монаде была причина для ее связи и всех ее изменений.

Кажется очевидным, что Гердер принимает многое из теории монады Лейбница. Важный пункт расхождения выражен в двух предложениях:

1. Но в каждой душе должна быть внутренняя причина, которая объясняет ту часть вселенной, которую созерцает эта душа и которую нельзя искать в третьем существе, причине обоих.

2. Мир был бы проще и многообразнее, если бы в каждой монаде была причина для ее связи и всех ее изменений. Именно в этой точке расхождения мы видим, как формируется акцент Гердера на врожденных потенциалах, которые фундаментально различны. Здесь в зачаточном состоянии находятся индивидуальность и спонтанность.

ССЫЛКИ НА ЛЕЙБНИЦА

I: 116, 142, 166, 233, 415.

II: 50, 96, 300.

IV: 15, 224, 248, 361.

V: 57, 316, 318, 410, 412, 459, 461, 504, 512, 532.

VIII: 112, 170, 178, 226, 247, 266, 272, 319.

IX: 493, 500, 534.

X: 305, 346.

XI: 90.

XIII: 199, 364.

XIV: 417.

XV: Note to page 33; 35, 71, 180, 320.

XVI: 450, 458, 504, 292, 606.

XVII: 158, 210, 265, 267, 274, 326, 331, 334, 336, 338.

XVIII: 126, 323.

XX: 358.

XXI: 17, 19, 49, 70, 71, 145, 185, 319.

XXII: 67, 190.

XXIII: 67, 88, 132, 154, 461, 468, 472.

XXIV: 9, 92, 267, 315.

XXV: 88.

XXVIII: 232, 353.

XXIX: 581.

XXX: 64, 135, 403, 258, 407.

XXXII: 32, 221, 225.

ШЕФТСБЕРИ И ГЕРДЕР

I, 182: Гердер говорит, что Шефтсбери умеет превосходно использовать диалог; он научился этому у Платона и научил Дидро.

V, 490: Гердер называет Шефтсбери любезным Платоном Европы.

X, 232: Гердер упоминает «философский гимн природе» (philosophischen Lobgesang auf die Natur) Шефтсбери в его «Моралистах».

X, 305: Гердер признает за Шефтсбери утонченный, прекрасный, философский интеллект. Он впечатлен «Характеристиками» и «Моралистами». Последние, говорит он, можно поставить в один ряд с сочинениями древних. Гердер находит в Шефтсбери цветение философии Лейбница и учения неоплатонизма. Он видит следы Шефтсбери в «Письмах о чувстве» Мендельсона.

Тон Гердера защищает Шефтсбери в утверждении, что следует любить добродетель ради нее самой, на том основании, что многие религиозные энтузиасты, включая Фенелона, утверждали то же самое. И он не является ни атеистом, ни пантеистом в своей «Песни хвалы природе». Он также упоминает следующие работы в немецких переводах: «Моралисты»; «Исследование о добродетели», Берлин, 1745; «Философские работы Шефтсбери», переведенные Фоссом, Лейпциг, 1776.

XI, 123: Гердер находит «Десять писем студенту теологии» Шефтсбери превосходными в следующих пунктах: (1) То, что он говорит о настоящей философии, о пустых спекуляциях, об академической полиистории, об интеллектуальных амбициях и настоящей свободе мысли, о сочинениях греков, а также о прекрасном и чистом, к чему нужно стремиться в исследованиях всех видов; (2) то, что он говорит о духе стойкости и христианской простоте.

XI, 220: Гердер восхищается грациями платоновско-шефтсберианского диалога.

XVI, 407: Гердер выражает себя, цитируя в переводе строфу из «Моралистов» Шефтсбери.

XVI, 158, 159: Статья о Шефтсбери; высоко ценит его, называет «Виртуозом гуманности» (Virtuoso der Humanität). Гердер заявляет, что Шефтсбери повлиял на лучшие умы восемнадцатого века.

XXIII, 143 сл.: Гердер демонстрирует близкое знакомство с жизнью и трудами Шефтсбери, а также с источниками его философии. Он напоминает, что Шефтсбери повлиял как на Дидро, так и на Лейбница. Гердер раскрывает свою собственную склонность брать природу и чувства в качестве стандартов: (1) Критикуя Шефтсбери за то, что он упустил важный принцип в греческой философии в одной из своих дискуссий; а именно, принцип следования природе (der Natur zu folgen). (2) Говоря, что благородное чувство истины и справедливости является законом нашей природы.

XXX, 321: Гердер называет Шефтсбери первосвященником храма Граций.

«Характеристики людей, нравов, мнений и времен» Шефтсбери будут использоваться в качестве справочника.

ШЕФТСБЕРИ И ГЕРДЕР

Возвышение человеческой природы, как она обнаруживается в индивиде, до чего-то, что имеет универсальную ценность, до чего-то более высокого и благородного, чем интересы одного лишь «я», было одним из видных постулатов философии Шефтсбери. Это подразумевало моральную и социальную систему, состоящую из частей, тонко пригнанных в каждой отдельной сущности, которая, в свою очередь, была составной частью более крупного целого; части этой великой системы были также в постоянной пропорции друг к другу и столь тонко и пригодно настроены, что любое расстройство не могло не повлиять на гармоничное слияние и единство всего замысла. Из этого следует, что человек может прийти к своему самому истинному и самому естественному развитию только в общественной жизни.

И таким образом, если в каком-либо существе обнаруживается более чем обычная забота о себе или внимание к частному благу, что несовместимо с интересами вида или общества, это должно во всех отношениях считаться дурной и порочной склонностью. И это то, что мы обычно называем эгоизмом и так сильно осуждаем, в каком бы существе мы это ни обнаружили. — «Исследование», Книга I.

Когда мы размышляем о любом обычном устройстве или конституции, будь то искусства или природы, и рассматриваем, как трудно дать хоть какое-то объяснение отдельной части без компетентного знания целого, нам не следует удивляться, обнаружив, что мы в замешательстве во многих вещах, касающихся конституции и устройства самой природы. — «Исследование», Книга I.

Любить общество, изучать всеобщее благо и продвигать интересы всего мира, насколько это в наших силах, — это, безусловно, вершина добродетели, и это создает тот нрав, который мы называем божественным. — «Письмо об энтузиазме», раздел 4.

Гармоничный человек должен быть продуктом естественного раскрытия врожденной человеческой природы. Потенциалам внутри должно быть позволено развиваться неискаженно и беспрепятственно, а также выражать себя полно и симметрично. Не должно быть никакого подчинения личности или индивидуальности искусственным стандартам, ибо природа — суверен. Если никакие силы, склонности или импульсы не будут подавлены в своем стремлении и деятельности, они, во всем своем многообразии, расцветут в совершенно прекрасное и, следовательно, совершенно доброе.

Ведь разнообразие природы таково, что она отличает все, что создает, особым, оригинальным характером, который, если его строго соблюдать, сделает предмет непохожим ни на что другое, существующее в мире.

Ибо всякая красота есть истина. Истинные черты составляют красоту лица, а истинные пропорции — красоту архитектуры. — «Эссе о свободе остроумия и юмора», Часть IV.

Та способность, с помощью которой добро и прекрасное должны быть распознаны и одобрены, на самом деле мало чем отличается, если вообще отличается, от эмоции. Принцип чувства действительно становится критерием правильного и неправильного. Именно принцип чувства формирует сущность «Морального чувства» Шефтсбери. Он признает, что это чувство может быть улучшено путем воспитания, но его существенная часть является врожденной. «Чувство правильного и неправильного» так же естественно для нас, как и сама естественная привязанность, и является первым принципом в нашей конституции.

Две идеи, которые мы рассматриваем здесь как часть философии Шефтсбери, — это развитие индивида и его гармоничное отношение ко всему человечеству.

Эти идеи сделаны ядром сборника сочинений и рецензий Гердера, который он называет «Письма для поощрения гуманности» (Briefe zu Beförderung der Humanität). Они были в некоторой степени рассмотрены в предыдущей главе как часть системы мысли Гердера, но цель здесь — связать их с системой Шефтсбери. — «Третий сборник», Письмо 27 сл.

В начале этого письма автор озабочен различием между следующим:

1. Menschheit (Человечество): Menschen sind wir allesamt ... wir gehören zur Menschheit (Мы все люди... мы принадлежим к человечеству).

2. Mensch, Menschlichkeit (Человек, человечность): Leider hat man in unserer Sprache dem Wort Mensch, und noch mehr dem barmherzigen Wort Menschlichkeit so oft eine Nebenbedeutung von Niedrigkeit, Schwäche und falschem Mitleid angehängt (К сожалению, в нашем языке к слову «человек», и еще больше к милосердному слову «человечность», так часто добавляли побочное значение низости, слабости и ложной жалости).

3. Menschenrechte (Права человека): Kann ohne Menschenpflichten nicht genannt werden (Не могут быть названы без обязанностей человека).

4. Menschenwürde (Достоинство человека): Das Menschengeschlecht ... hat seinem grössesten Theil nach keine Würde.... Es soll aber zum Charakter seines Geschlechtes, mithin auch zu dessen Werth und Würde gebildet werden (Человеческий род... по большей части не имеет достоинства... Но он должен быть сформирован к характеру своего рода, следовательно, также к его ценности и достоинству).

5. Menschenliebe (Человеколюбие): Das schöne Wort Menschenliebe is so trivial worden, dass man meistens die Menschen liebt um keinen unter den Menschen wirksam zu lieben (Прекрасное слово «человеколюбие» стало столь тривиальным, что люди чаще всего любят человечество, чтобы не любить эффективно никого из людей).

Он приходит к выводу, что слово «гуманность» (Humanität) подойдет лучше всего, потому что как у древних, так и у современных оно несет в себе достойные идеи. Ссылка на древних напоминает нам об общем источнике, из которого черпали вдохновение и Гердер, и Шефтсбери. Оба были обучены литературе древних.

Пока Гердер останавливается на филологической дискуссии, он дает нам философскую причину, почему концепция хрупкости привязывается к идее, выраженной в слове для человека, Mensch.

Слово «гуманность», говорит он, не только несет в себе мысль, которую он желает выразить, но оно также подходит для его цели из-за своей истории. Среди высших классов римлян были те, кто привык смягчать исполнение правосудия милосердием, осуществляя власть над своими подданными; такой римский гражданин, патриций, был humanus, humanissimus. Теперь он думает, что, поскольку у римлян слово несло идею мягкости в осуществлении гражданства и закона, было бы хорошо перенять это слово и эту идею. Он также ссылается на греков, чье слово ἂνθρωπος, смотрящий вверх, он облекает в слова Платона: «Как он смотрит, так он и рассуждает». Поэтому, говорит Гердер, он не упускает из виду человеческие недостатки, которые ведут к сочувствию, следовательно, к гуманности. Знание наших сил и врожденных потенциалов, нашего призвания и нашего долга возникает из интенсивного изучения человечества. Он повторяет, что греки и римляне проложили путь в этом studium humanitatis. Единственный предел, который Гердер устанавливает для того, чем мы должны быть, заключается в максимально возможном формировании и завершении всего, что принадлежит к характеру нашей расы.

Многие из выразительных мыслей в этих письмах разбросаны в отдельных абзацах, идущих примерно так: Истина — это узы гуманности между друзьями. Чем чище мысли людей, тем больше они соглашаются. Истинная невидимая церковь едина во все времена, во всех землях.

Франклин обладал удивительным чувством гуманности. Он исходит из простых вечных законов природы, из самых безошибочных практических правил — потребностей и интересов человечества. Франклин признавал ценность простых людей и думал учить их, облекая свои идеи в простоту.

Товарищество — это фундамент гуманности и общения человеческих душ, взаимный обмен приобретенными идеями (мыслями) и чертами понимания, который бесконечно увеличивает массу человеческих знаний и навыков. Если гуманность — не пустое имя, страдающее человечество должно радоваться прогрессу в медицинской науке. Человеческое общество, основанное на добродетели, должно устоять. Самая высокая и самая плодотворная мудрость возникает из (простого) народа, потому что они чувствовали нужду и страдание, их гнали туда и сюда, они вкусили сладкий плод беды, и они знают, как заботиться о других.

Родство с духом и философией, пронизывающими труды Шефтсбери, здесь совершенно очевидно.

ССЫЛКИ НА ШЕФТСБЕРИ

I: 182, 303, 305, 307, 524.

IV: 367.

V: 284, 316, 388, 390, 396, 490.

VII: 113, 236.

VIII: 218, 311, 461.

IX: 306.

X: Note to page 232; 305.

XI: 123, 205; note to page 220.

XV: 199

XVI: 26, 403, 407.

XVII: 154, 249, 274, 326.

XX: 308.

XXII: Note to page 210; note to page 334.

XXIII: 132d, 132, 136, 144, 151; note to page 155; 396.

XXIV: 219.

XXVII: 397.

XXX: 17, 32, 407.

XXXII: 33, 199.

РУССО И ГЕРДЕР

IV, 369: Обсуждая свою идеальную книгу для развития гуманности, Гердер находит, что важными моментами были бы правила и наставления для развития тела и души; в связи с этим он говорит: ist Rousseau ein grosser Lehrer (Руссо — великий учитель).

IV, 371: Он будет усердно подражать Руссо; будет читать его, размышлять над ним, национализировать его.

V, 37: Гердер соглашается с Руссо в том, что язык не является результатом конвенции и соглашения.

VI, 250: Упоминается «Пигмалион» Руссо.

VII, 65: Гердер в своем рассуждении о грехопадении человека цитирует Руссо в связи с древом познания и грехопадением.

VII, 74: Гердер называет Руссо одним из величайших светил своего времени.

X, 298: Гердер говорит, что «Исповедь» Руссо и другие его сочинения содержат превосходные пассажи для философии и естественной теологии. Многие из этих сочинений пользовались дурной репутацией (übel berüchtigt).

XV, 248: Гердер называет Руссо великим, удивительным человеком.

XVI, 26: Гердер называет Руссо учителем мудрости и морали.

XVII, 190: Гердер говорит о Руссо как о добром человеке, который преувеличивает и который в своих фантазиях является идеалистом во имя добра.

XVII, 326: Гердер говорит, что в наши дни (bis in unsern Tagen) «Общественный договор» Руссо возымел эффект, которого его автор едва ли ожидал.

XVIII, 359 и 371: Гердер говорит, что в наше время (in unserer Zeit) «Исповедь» Руссо произвела большую сенсацию. Он приводит цитаты из нее.

XVIII, 372: Sein Geist war stolz, seine Grundsätze waren edel (Его дух был горд, его принципы были благородны), стр. 374, он говорит о Руссо как о дереве, принесшем прекрасные плоды и цветы.

XXII, 151: Гердер одобряет взгляды Руссо во введении к «Новой Элоизе», взгляды на поэтический язык как на естественное человеческое искусство.

XXII, 161: Он называет Руссо человеком с великой способностью выражать мысли своего сердца, и Гердер считает эту способность присущей Naturmenschen (естественным людям).

XXIII, 272: Гердер говорит, что многое из того, что Руссо сказал в «Эмиле» против использования басен Лафонтена для молодежи, верно.

XXV, 601: Гердер переводит из «Утешений» Руссо.

XXV, 631: У Гердера есть перевод «Пастушьей песни» Руссо, «Утешения», стр. 97, № 53.

XXV, 632: Перевод «Песни Дездемоны», «Утешения», стр. 125, № 65.

XXIX, 256: Гердер воспевает Руссо в стихотворении «Человек» (Der Mensch).

XXIX, 265: Гердер призывает Руссо помочь ему познать самого себя.

XXX, 30: Сожалея о том, что вкус и стремление к излишней утонченности вытесняют здоровую простоту в методах воспитания и в жизни в целом, Гердер обращает внимание на Руссо и интерпретирует его следующим образом:

Rousseau ruft also ein philosophisches Wehe über unser Geschlecht, das die Tugend, Menschlichkeit und Wahrheit vom Altar gestürzt hat, und statt dessen eine lächerlich verkleidete Puppe des Wohlstandes anbetet. Dieser falsche Anstand hat die Schöpfung verdorben; denn was sind seine Vasallen? (Таким образом, Руссо восклицает философское горе нашему роду, который низверг с алтаря добродетель, гуманность и истину, а вместо этого поклоняется смешно наряженной кукле благополучия. Это ложное приличие испортило творение; ибо кто такие его вассалы?)

XXXII, 41: Гердер называет Руссо «нашим патриотичным другом человечества».

XXXII, 147: Гердер говорит, что только Руссо мог докопаться до познания человеческого сердца.

«ЧЕЛОВЕК»

Строка 45 и сл.: Гердер показывает, что он находится под влиянием требования XVIII века о возвращении к природе в целом и философии Руссо в частности, в части этого стихотворения:

1. Он ценит универсальные и фундаментальные инстинкты и стремления человека, которые показывают, что он является простым продуктом природы:

Den Menschen der Natur den keiner je gesehen und jeder in sich fühlt und jeder wünscht zu sehen ... den sing’ ich. (Человека природы, которого никто никогда не видел, но каждый чувствует в себе и каждый желает увидеть... его я воспеваю.)

2. Примитивизм этого «естественного человека» воспевается:

den Menschen ohne Kunst

voll Seele ohne Witz, gut ohne Göttergunst,

voll Menschheit ohne Scham, voll Wahrheit ohne Lügen

ohn’ alle Tugend fromm und glücklich ohn’ Vergnügen—

Den sing’ ich.

Sohn der Natur o Mensch—blühst du in Edens Flur?

halb Pflanze und halb Thier.

3. Чувства устанавливаются в качестве стандарта:

blos durch Empfindung wahr, schön durch die Wahrheit nur.

Nicht weniger nicht mehr als Mensch! so ist dein Leben

dir zum Gefühl, zur Ruh, zur Wirksamkeit gegeben.

4. Физическая среда должна иметь свободу действий в формировании этого идеального человека:

wie zeigt sich deine Spur?

im Schnee der Eskimaux wo edelfrei die Wilden

Empfindung und Gesezz nach Jagd und Eis sich bilden.

5. Руссо воспевается:

gebar dich Rousseaus Geist? sahn dich verblichne Zeiten?

...

O Rousseau! den die Welt im Vorurtheil verkandt,

das wahre grosse Maas des Menschen in der Hand

wägst du was edel sey wenns gleich das Volk verdammet

Хвала продолжается восхвалением осуждения Руссо богатства, пышности и ложной славы и, наконец:

Du Prediger in der Wüste, fühlst dass du edel bist wenn niemand dich auch grüsste.

РУССО И ГЕРДЕР

Рассуждения. — В своем «Рассуждении о науках и искусствах» Руссо настаивает на том, что наша внешняя жизнь должна быть истинным выражением наших внутренних чувств. Эта гармония между выражением и чувством начала приходить в упадок под влиянием излишней утонченности и вкусов, искаженных чрезмерной цивилизацией. Поэтому, утверждает он, именно простой человек, грубый сельский житель, а не отполированный и элегантный придворный, раскрывает свое сердце во всей чистоте; мы можем иметь дело с этим простым человеком без подозрений, страхов, сдержанности и предательства. Именно простота древних времен, когда люди жили в первобытном состоянии, порождала невинность и добродетель, мужество и подлинную гуманность. В этом рассуждении в целом содержится острая атака на литературное и научное образование и лоск.

Рассуждение, которое касается неравенства людей, в целом основано на той же доктрине, которая служит основанием для нападок на науки и искусства. Оно пытается показать нам, какими были бы люди, если бы они остались в своем первоначальном состоянии. Это первоначальное состояние было таким, в котором человек жил почти как бессловесные животные; леса и скалы, бегущие ручьи и источники давали кров днем, а также постель и укрытие на ночь, и среди них можно было найти пищу и питье, которые создавали сильные здоровые тела; тела крепкие, потому что их питание было простым. Это было первобытное состояние, которое оставалось верным природе, не продвинувшись вовсе или, по крайней мере, не более чем на одну ступень от первоначального. В таком состоянии человек благодаря как своей физической выносливости, так и своим врожденным животным инстинктам и бдительности обладает всеми своими способностями, которые действуют с силой и тонкостью, неизвестными высокоцивилизованному человеку. Здесь, как и в эссе об общественном договоре, философ выступает против высшей правящей власти и произвольного установления законов.

Общественный договор. — В «Общественном договоре», в котором социальное состояние Руссо представлено как высшая форма правления, людей привели к осознанию их зависимости друг от друга и к пониманию того, что сотрудничество является истинной основой благосостояния. Доктрина индивидуальности, которая делала человека самоцентрированной единицей, была слаба тем, что предлагала мало защиты для индивида. Ибо этот индивид, рожденный с естественной свободой, находился в опасности использовать эту свободу в ущерб правам других.

Отдавая себя и свои права группе, индивид становился подвластным не одному человеку, но приобретал определенные права над каждым членом сообщества. В этом договоре существует союз индивидов, каждый из которых работает на благо политического тела, каждый является сувереном с гражданской свободой и моральной свободой.

Таким образом, ограничения, которые были бы наложены на членов общества одной верховной властью, были предотвращены. Благодаря этому общая воля работала на общее благо человечества.

Но идея прогресса подразумевала не только учение о том, что благо одного должно быть благом всех, но означала также: (1) Что человек не является самодостаточным и поэтому может прийти к полнейшему развитию только в группе. (2) Что семена индивидуальности лежат внутри человека как универсальный элемент и взращиваются и приводятся к цветению особым прикосновением того, кто выражен в их цветении. Фундаментальные тенденции в человечестве, будучи допущенными к раскрытию, сделают человека добрым; эта доброта является существенной вещью в его мужественности, и она естественна.

Эмиль. — Ключевой нотой доктрины Руссо здесь является абсолютное доверие к природе, не препятствуя и не отклоняя ее прогресс ни в одной точке. Он согласуется с эпистемологической стороной философии Локка и поэтому требует, чтобы у Эмиля были хорошо развиты чувства. У него должно быть сильное, энергичное тело, полное мужества и выносливости. Моральное воспитание должно быть результатом естественной дисциплины, осуществляемой в своего рода манере laissez-faire. В целом, Эмиль получает свое образование, будучи брошенным в контакт с природой и будучи допущенным наблюдать и чувствовать явления грубой среды, и выражая непосредственно то, что он узнал из первых рук от этого учителя. Эмиль, таким образом, формируется первобытными силами так же, как простой, обычный человек в «Общественном договоре» и «Неравенстве». Они сделали простого, обычного человека воплощением того, что было наибольшей ценностью для человечества.