«Генри Торо: холостяк природы»

Генри Торо. БАКАЛАВР ПРИРОДЫ

by Léon Bazalgette

Translated by

Van Wyck Brooks

“My friend will be bold to conjecture.

He will guess bravely at the significance

of my words.”

—Autumn

NEW YORK

Harcourt, Brace and Company

АВТОРСКОЕ ПРАВО, 1924, HARCOURT, BRACE AND COMPANY, INC. Опубликовано в ноябре 1924 г. Второе издание в январе 1925 г. Отпечатано в США.

ОТ АВТОРА

Несмотря на то что Генри Торо столь подробно рассказывает о себе в своем «Дневнике», в переписке и других сочинениях, его история, в силу крайней замкнутости его натуры, была бы очевидно неполной, если бы ее ограничили лишь этими источниками. Дополнить ее предстояло некоторым из его современников, членам его круга. То, чем обязаны следующие страницы их бесценным свидетельствам, настолько очевидно, что не было сочтено нужным подчеркивать этот долг, перегружая книгу примечаниями, словно она претендует на ученость. Тем не менее, отсутствие ссылок, сколь бы опрометчивым оно ни казалось, не должно быть истолковано как отсутствие стремления к чистой и простой истине, столь же требовательного, как и у них самих. Это лишь означает, что за этой истиной, возможно, скрывалась другая — которую искали реже, но которая не менее трогательна по прошествии этих канувших в Лету лет.

I

В деревне кто-то умер: человек, купивший год назад дом на площади, — отставной моряк.

Новое лицо, которое вскоре исчезло. Возможно, у него были свои причины выбрать для уединения эту разбросанную деревню в двадцати милях от города, откуда он прибыл. А может, ему было достаточно однажды случайно набрести на нее, будучи горожанином в поисках пристанища, и поддаться очарованию прекрасных вязов и кленов, укрывавших уютную деревню, приютившуюся среди невысоких холмов и густых лесов и названную в честь медленно текущей реки, орошавшей широкие луга: Конкорд.

Для человека, прожившего жизнь в приключениях и суете портового города, все здесь дышало благословенным покоем. И тишина полей не казалась слишком усыпляющей тому, кто приехал из столицы. Конкорд улыбался приятным зрелищем своих тысячи жителей — фермеров, рабочих, торговцев, деревенских чиновников — и служил остановкой для дилижансов, путешественников и возчиков, проезжавших через него на пути к высоким пасторальным районам Нью-Гэмпшира. Здесь была гостиница, были таверны, где подавали крепкий стакан спиртного, несколько лавок, здание муниципалитета. Была и деревянная церковь, и добротная каменная тюрьма, где содержались преступники графства. Иногда здесь даже вешали людей. Человек, привыкший к миру, не чувствовал бы себя слишком оторванным от цивилизации.

Возможно, на его выбор повлияла и слава места, где сельские жители оказали смелое и решительное сопротивление войскам Его Британского Величества на заре Революции. Но это воспоминание двадцатипятилетней давности значило гораздо меньше, чем обещание сосновых и дубовых лесов, полей и тропинок вдоль склонов для человека, который знал, что болен, и искал убежища, где мог бы восстановить силу своих легких... В напоенном сосновым ароматом воздухе Конкорда витала надежда на исцеление. И здесь он действительно обрел покой — навсегда. Чистый воздух долины не смог вернуть чахоточному здоровье, как не помогла и сыворотка, которую он пил в домах друзей в дни, когда они делали сыр, или простые средства, из которых он готовил сироп от своего мучительного кашля. Человек среднего роста, но широкоплечий, который когда-то мог схватить бочонок патоки и нести его на голове. Старый моряк, короче говоря, умирающий теперь от чахотки в возрасте сорока семи лет, в первом году девятнадцатого века, в доме на площади, который он купил всего год назад, и отходящий к вечному покою на кладбище новоанглийской деревни, в двадцати милях от океана, который он поставил между собой и своими сородичами — Торо из Сен-Хелье.

Ибо он был парнем из Старого Света, который отправился искать счастья в колониях, оставив в девятнадцать лет маленький зеленый остров, чтобы попытать удачи на великом континенте тайн и случайностей. В Джерси, где он родился, его семья жила в достатке, будучи людьми состоятельными, доброго нормандского рода, говорящими на старом языке ойль. Как звучала бы старая фамилия на другом языке? Матерью была некая Мари ле Гале, у которой было девять детей и которой шел семьдесят девятый год в тот момент, когда ее Джон, там, был предан земле — без ее ведома — на кладбище Конкорда, предан детьми, которых он оставил после себя. Покойный Филипп Торо, ее муж, унаследовал дело своего отца, торговца вином, с филиалом в Лондоне, где две их дочери очень удачно вышли замуж. Они принадлежали к крепкой буржуазии, эти нормандские Торо.

Младший сын в многодетной семье, Джон не стал дожидаться двадцатилетия, прежде чем поддаться зову парусного судна, курсировавшего между Бостоном и Сен-Хелье, и отправился в путь, оставив семью с их бочками на маленьком Нормандском острове. Джон ушел в море. В своем первом дальнем плавании он потерпел кораблекрушение и много натерпелся. В Бостоне, вдоль доков, он нашел работу у различных корабельных поставщиков. Затем разразилась война; работы не стало. Гавань была блокирована британским флотом. Он рыл окопы вокруг города под огнем орудий. Затем он нанялся на капер, который отправился в погоню за английскими судами: для джерсийца это означало следовать одной из самых стойких традиций своего народа. В конце войны его доля от захваченных призов позволила ему открыть лавку на Лонг-Уорф, где вместе с партнером он вел дела двадцать лет. Джон не опозорил свою семью; торгуя патокой и другими солидными товарами, он возобновил семейный путь бизнеса и здравых принципов.

В двадцать семь лет он женился на Джейн Бернс, ребенке шотландского эмигранта в Массачусетсе и дочери квакера, который тоже был моряком. Когда она умерла, пятнадцать лет спустя, он владел, помимо доходов от своей процветающей торговли, городским домом, который Джейн унаследовала от своего деда Дэвида, квакера: прекрасный дом стоимостью целых 10 000 долларов. Вдовец, сорока лет, с домом, полным детей — старшей, восьмилетней девочке, — Джон Торо, купец с Лонг-Уорф, взял вторым браком некую вдову Кеттелл. Вскоре после этого, обнаружив, что его здоровье пошатнулось, он продал бизнес и удалился в деревню, чтобы жить на доходы.

И теперь дом, который он купил на площади в Конкорде, благодаря солидному состоянию, накопленному за эти двадцать лет торговли, укрывал женщину, снова овдовевшую, и маленьких детей, из которых старший мальчик, Джон, второй этого имени, был четырнадцати лет от роду на момент смерти отца, — и еще четверых, носивших в своей груди наследие, которое весило больше, чем те несколько тысяч долларов, что должны были достаться каждому из них...

Ребенок родился на ферме Майнотов, на восточной окраине деревни, у той дороги внизу, немного в стороне, которую называли, никто не знал почему, Вирджиния-роуд. Возможно, потому, что она уходила в глухую местность, в направлении, противоположном дороге, ведущей к рыночной площади.

Но не было нужды везти ребенка на рыночную площадь. Отец с женой и двумя птенцами, Хелен, которой еще не было пяти, и Джоном, которому было три, оказались там, за неимением лучшего, потому что его теща Майнот, оставшаяся вдовой во второй раз, дала ему шанс применить свои способности на ферме. Этот земледелец поневоле был старшим сыном старого моряка, приехавшего в Конкорд умирать: Джон Торо II, теперь тридцати лет от роду, человек, которому судьба, вместо того чтобы улыбаться, оскалила зубы.

Удачи доброму маленькому Джону пока не было. Тем не менее, отцовская тень направляла его по верному пути: он, несомненно, должен был стать купцом, как его отец, как Торо из Сен-Хелье. Добрая кровь сказывалась. После года школы, чтобы завершить начальное образование, начатое в Бостоне, он не теряя времени поступил в ученики к их соседу, который держал лавку и к достоинству купца присовокуплял звание приходского дьякона. Так могущественные сестры Бакалея и Благочестие взяли маленького лавочника под руку. Затем он расширил свой опыт мира и дел в небольшой галантерейной лавке в городке Салем. Еще существовала та добрая эпоха, когда люди не боялись очеловечить торговлю, предлагая вам стакан спиртного за прилавком, когда вы делали крупную покупку.

В двадцать один год, богатый практическими знаниями, приобретенными в других местах, и с несколькими банкнотами, одолженными у своей доброй мачехи, Джон вернулся в Конкорд, чтобы открыть лавку. Начало было весьма многообещающим, но он взял партнера, с которым у него возникло недопонимание — результатом стал судебный процесс, который он выиграл. Тем временем лавка разорилась. Пришлось начинать все сначала. Элизабет, его старшая сестра, вышла замуж и уехала жить в Мэн. Джон последовал за ними и присоединился к ним, обосновавшись в Бангоре вместе с зятем, на краю дикой местности, где индейцы были их лучшими покупателями. Тосковал ли Джон по дому, или торговли было недостаточно, чтобы содержать двух управляющих? Как бы то ни было, Конкорд вскоре увидел его снова, и в двадцать пять лет, как мудрый маленький человек, он женился там.

Эта очаровательная, живая Синтия, безусловно, принесла нашему храброму Джону величайшее счастье в его жизни. Но она не принесла ему ничего больше; поэтому они вдвоем отправились попытать счастья в Бостон, большой город. Кто знает, если до сих пор не везло в деревнях и маленьких городках, может, человек был создан для успеха в столице. Не в этом случае, не в этот раз. Самым солидным богатством, которое они приобрели, был новый ребенок, Джон, третий этого имени, вслед за Хелен, родившейся в год их свадьбы. А затем они вернулись в Конкорд, в дом матери Синтии, на ферму, где сама Синтия жила во время своего замужества. Достаточно дома для молодой семьи без определенного положения; прежде чем искушать судьбу в другом месте, немного фермерства, чтобы помочь теще, послужило бы в промежутке. Да и материнское присутствие было бы не лишним для Синтии во время ее скорых родов.

Маленький птенец, рожденный случайно на глухой ферме, когда твой дед умер в большом доме на городской площади, так ли ты беден в тот момент, когда тебя выбросило на эту землю, где он, старый капер, покоится уже шестнадцать лет? В твоих венах спокойная кровь Торо соединилась с порывистой кровью Данбаров; из этой смеси ты сможешь сделать что-то, возможно, если у тебя есть хоть капля фантазии. Твой отец — славный, крепкий малый, серьезный и добросердечный, который делает все возможное, чтобы пробиться со своими тремя маленькими детьми. Если он не стал великим коммерческим стратегом, судьба восполнила это, дав ему превосходную жену. Очень хорошо, ибо твое появление на свет не улучшило их состояния.

Синтия, как и ее муж, не была уроженкой Конкорда. Они были одного возраста. Как он приехал мальчиком со своими родными, так и она приехала маленькой девочкой с матерью из Нью-Гэмпшира, где умер отец, которого она никогда не знала, Аса Данбар. Синтия была дочерью священника, священника, который был одновременно адвокатом и ревностным масоном. Со стороны матери великий кризис Революции, давший первому Джону Торо возможность сколотить солидный капитал, разорил семью, которая когда-то была важными и влиятельными дворянами. Полковник Джонс, ее дед, который со своими восемью сыновьями принял сторону Короны, разделил участь побежденных: конфискация земель, тюремное заключение, изгнание. Рыцарская и авантюрная порода Джонсов оставила свой след на Синтии в чертах столь же выраженных, как неясность характера ее мужа: вкус к элегантности, дар красноречия. Она умела говорить, и в ее словах было столько же убежденности, сколько в его молчании. Она любила задавать живой тон бантом ленты, поющим на куске ткани, словно декларация независимости. Она не боялась поразить людей свободой речи, которая была достаточно острой, чтобы быть злобной. Это была красивая девушка с темными глазами, которую Джон взял в жены со спокойной уверенностью этих маленьких серьезных, степенных мужчин. Ее очаровательный голос, когда она пела, живость ее речи, яркость ее ответов восполняли его бездны молчания и самоуничижения. Счастливейшая из гармоний, обеспеченная непритязательным человеком, чья жена говорит, весела и обладает умом за двоих. Джон и Синтия образовали один из тех счастливых союзов, в которые один приносит гений, другой — отсутствие гения, и у обоих хватает мужества встречать взлеты и падения существования.

У Синтии, младшей в семье, было две сестры, София и Луиза. Ей повезло иметь и брата, жемчужину Данбаров, редкий цветок поколений, которые множили свои ветви, чтобы расцвести наконец в союзе священника с дочерью джентльмена-фермера. Чарльз Данбар выбрал солнечную сторону жизни. Он не просил ее растить доллары на прилавке лавки или в бороздах земледелия, где человек надрывает спину, к великому ущербу для своего хорошего настроения; он позволил ей идти своим путем, поскольку она была полна забавных вещей, а он сам был сильным человеком, способным овладеть ею. Не настолько глупый, чтобы остепениться, он бродил из деревни в деревню, вечный ученик, чье ученичество проходило особенно в тавернах. Великолепного голоса, вырывающегося из его атлетического тела, было достаточно, чтобы обеспечить ему успех среди веселых товарищей. Но дядя Чарльз был еще и несравненным шутником. Мало натянуть тетиву и хорошо поговорить в таверне, чтобы поднять настроение компании: нужно показать, кто ты есть. Тогда ты проделываешь удивительные фокусы с картами, подбрасываешь шляпу в воздух и ловишь ее на макушку, проглатываешь свой нос или жонглируешь ножами, вилками и тарелками на столе, отказываясь вернуть их, пока хозяин не согласится не брать с тебя за еду. И как будто этого было мало, ты берешь десятифутовую лестницу, ставишь ее вертикально без всякой опоры, взбираешься на последнюю перекладину и спускаешься с другой стороны, подталкивая ее ногой. Да, и красиво. Хотел бы кто-нибудь из этих джентльменов попробовать?.. Но великим подвигом старого Чарльза была борьба. Для него борьба была первобытной, необходимой функцией, как еда и питье. Самым естественным образом в мире он входил в ваш дом с лестным замечанием: «Иди сюда, я тебя брошу. Выходи». И вам приходилось выходить, расстилать солому во дворе и занимать позицию. Конечно, он вас бросал. И тогда он был доволен, как будто вы пригласили его на лучший обед в своем доме. Эта страсть к борьбе охватывала его внезапно, как половое желание охватывает людей, которые плохо воспитаны. И никогда не нужно было бояться, что он сломает вам ребра: искусный борец, он переставлял вас аккуратно, как артист и джентльмен. В этом призвании он потерял все свои зубы в возрасте двадцати одного года, что не помешало ему иметь каждый из них в целости и сохранности позже. Возможно, они выросли снова — никогда не знаешь с этими сорвиголовами.

Судя по этому нетрадиционному образу жизни, любой мог бы предположить, что Чарльз стал жертвой вредных привычек. Большая ошибка. Он не играл в азартные игры, пил только в меру, не курил — самое большее, из вежливости, он мог взять щепотку табака, если вы ему предлагали. Его одежда всегда была опрятной, а язык свободен от грубости. Среди своих редких привилегий Чарльз обладал способностью внезапно засыпать прямо посреди того, что он делал. Иногда, с бритвой в руке, перед зеркалом, без всякой причины он поддавался сну; и чтобы соответствовать строгому соблюдению субботы, которая, как мы знаем, запрещает сон, он находил необходимым посвятить себя в этот день какому-нибудь поглощающему занятию, например, проращиванию картофеля. Преследуя эти художественные хобби, не соберешь много земных благ, но он нашел более завидные преимущества: репутацию, прочно утвердившуюся в различных общественных местах, и обещание вернуть Господу душу столь же свежую, как в тот день, когда она была вверена его попечению. Чарльз Данбар, ты — соль своей семьи. Твои сородичи должны благословлять тебя. А что касается этого племянника-младенца, который только что родился, иметь дядю, который может удерживать равновесие на вершине лестницы без опоры и обладает тем грозным голосом, который с берега окликает корабль в море, — какое самообладание это даст ему позже и какая сила убеждения для всего, что он может сказать или провозгласить... Если его охватит желание перепрыгнуть через какое-то препятствие, его ноги вспомнят тебя, кто, ведя своих волов, перепрыгивал через ярмо с сомкнутыми ногами, раз, другой, сущий пустяк, чтобы развлечь парней с лесопилки, у которых глаза лезли из орбит от этого феномена.

Когда ей было восемь лет, Синтия отправилась морем на разваливающейся лодке с матерью и двумя сестрами, чтобы навестить своих дядей Джонсов, беженцев в Мэне и Канаде. Вскоре после этого довольно рискованного путешествия мать и дочь приехали в Конкорд, где первая вышла замуж во второй раз, а вторая, пятнадцать лет спустя, определила свою судьбу, искала счастья, соединив свою бедность с Джоном.

К их имуществу теперь добавился этот малыш, родившийся на ферме. 12 июля 1817 года было вписано в скрижали семьи. Также дата крещения, три месяца спустя, когда, стоически, не издавая пронзительных криков, Генри Дэвид (это последнее имя в память о дяде Дэвиде, который только что умер) вступил в христианскую жизнь. Вступают как могут. Но какова бы ни была добродетель крещальной воды и приходского священника, доктора Рипли, возобладала бы она над фермой и старой заброшенной дорогой, на краю которой родился ребенок? Взгляните на эту ферму: это древнее двухэтажное жилище с дощатыми стенами, обесцвеченными временем, обстановка столь же подходящая для рождения бога, как и для прихода этой бедной маленькой души. Она стоит на холме, где трава растет как хочет. Никакого забора. Впереди бегущий ручей. Вокруг луга и сады, где чувствуешь запах доброй почвы и дерна. Ближайший сосед далеко. Старая извилистая дорога не ведет ни к одной точке, куда зовут интересы жителей деревни; и, предоставленная сама себе, она улыбается своим поворотам, своим колеям, всем сорнякам на своих берегах, приглашая поля, мимо которых она проходит, разделить ее восхитительную бесполезность. Семья занимает одно крыло жилища, в другой половине живут люди, у которых тоже есть маленький мальчик, в компании которого Джон, с авторитетом своих трех лет, гоняет индеек на пастбище.

В остальном доходы фермы были настолько малы, что теще едва хватало на жизнь. Через восемь месяцев после рождения Генри семья отправилась воссоединиться с ней в красный дом, где она жила на краю деревни. Глава семьи, чьи странствия еще не принесли ему богатства, пытался придумать какие-то лучшие средства, чтобы обеспечить хлебом эти три маленьких назойливых клюва. Нужно как-то выкручиваться. То, что осталось от отцовского наследства, едва ли стоило упоминания: многочисленные несовершеннолетние, однажды повзрослев, юристы и опекуны оставили ему лишь бледное воспоминание. После смерти вдовы Кеттелл каждый из детей старого моряка получил по несколько крох, и на этом все закончилось. А доля Джона в бостонском доме была уже заложена. Ему пришлось напрячь ум. У Джона появилась идея. От призвания не так легко отказаться, особенно когда оно подтверждено голосом предков. Предположим, они попробуют Челмсфорд, там, в десяти милях, и возьмут лавку. Синтия могла бы обслуживать покупателей, в то время как Джон, который был очень богат ручными ресурсами, несмотря на свой скромный вид, попытался бы найти работу на стороне. Он мог бы рисовать вывески и выполнять случайные работы, и они как-нибудь справятся.

Генри уже научила ходить тетя Сара, когда в шестнадцать месяцев он принял участие в исходе в Челмсфорд. Они оставались там два с половиной года, держа бакалейную лавку с баром, недалеко от церкви. Они продавали спиртное. Они были честными и порядочными. Но это всегда одна и та же история: удача, которая так радостно позволяет себя захватить сорвиголовам, не имеет даже тени улыбки для этих честных и сдержанных маленьких Джонов, даже когда они предлагают ей стакан за прилавком. Жаль, но не было нужды отчаиваться, потому что родился четвертый ребенок. Это была девочка; она собиралась принести им счастье, и они назовут ее София. Еще раз они отправились попытать счастья в столицу, где люди купались в деньгах и, возможно, были бы готовы позволить нескольким крохам упасть в кассу честного человека. Они нашли пристанище в южной части Бостона, заехав по пути в Конкорд. Во время этого путешествия пара детских глаз, которые еще едва открылись для образов мира, была поражена видом дикого пруда в обрамлении незапамятного леса. Взгляд нежного маленького существа, которое ничего не знало о золоте, которое они отправились добывать среди богатых, тайно впитал блеск этой жемчужины.

За два года в большом городе у них было три жилища. Город предлагал все возможности для отправки в школу маленького мальчика пяти лет, но родителям нечего было там пожинать. Они были вынуждены признать это безнадежным. Эти переезды не принесли молодой семье никакого успеха.

Ничего не оставалось, как вернуться в лоно, в дом на площади, в котором умер отец Торо, отец, которому улыбалась удача, и где жили две сестры Джона. Это был последний ресурс. Джон был учеником в деревне, он знал там всех, и там родились малыши. В конце концов, может быть, лучше жить в бедности в Конкорде, чем искушать судьбу в другом месте. В старый Конкорд. Честный маленький человек, преследуемый злой судьбой, с четырьмя птенцами и их матерью, должен был искать свою судьбу отныне в тени великих вязов.

Тебе скоро исполнится шесть лет. Твои родители трудились и пробовали всякие средства, чтобы свести концы с концами, но для тебя, кто не вникает в эти домашние соображения, жизнь — долгий праздник. Весь Конкорд разложен у тебя на коленях, как большая книга, полная картинок и песен.

Ты выходишь навстречу приключениям, которые предлагают дороги. Проходит собака, человек, телега. Великие вязы вздыхают. Петух кричит вдали серо-белой деревни. Двое соседей трезво сплетничают. Первые красивые капли ливня барабанят по листьям и деревянному тротуару. У тебя нет желания поворачивать назад. Маленькая девочка впереди тебя спешит в лавку. Все эти и сколько еще чудес, от утра до сна, долгий отрезок неизмеренных часов, все для тебя, ты, кто не сын короля, но маленький Генри человека, который живет на деревенской площади, в центре шумной, запутанной, блестящей вселенной, полосатой от солнечных лучей и сюрпризов.

Ты растешь, и вокруг тебя, пока ты растешь, мир обретает форму. Когда ты большой и можешь твердо стоять на ногах, люди зависят от тебя и доверяют тебе важные поручения: вести корову на пастбище, бегать по делам в деревне. Когда ты очень большой, тебе разрешено делать все; и если у тебя есть брат, который намного больше тебя, нет пределов завоеваниям, которые вы можете совершить вместе. Ты ограничен только четырьмя сторонами света. Страна вокруг деревни простирается до невозможного. У тебя в кармане нож, которым ты можешь вырезать все, что пожелаешь, свисток, оружие, рогатку, повозку. Ты делаешь ловушку. Ты бродишь в диких приключениях по солнечным лугам, объедаешься черникой, бегаешь, играя в индейцев, роешь пещеру, строишь хижину и запасаешь ее провизией. В двенадцать лет ты идешь охотиться с братом. Чувствовать ружье, висящее на плече, быть хитрым хозяином жизни и смерти существ, которые не подозревают о твоей подавляющей силе, лежать в засаде, прижать ружье к плечу, прицелиться, видеть, как животное катится или кувыркается: страшные радости. Будут и другие позже, но будут ли они иметь чистый вкус этих? Когда ты проникаешь в эти глубокие леса, перед тобой открывается кишащий мир, у которого, вероятно, нет конца. Никакой деревни, никаких домов, никаких родителей, никаких заборов больше; ничего, кроме великих сосен и торжественных дубов, собравшихся, как заговорщики, чтобы держать совет вдали от слушающих ушей. Ты один и очень мал под этими головами, касающимися друг друга там наверху, но ты не чувствуешь страха. Ты вооружен, и, кроме того, твой старший брат с тобой. Посреди леса есть пруд, к которому склоняются арки листвы среди гирлянд дикого винограда. Ты приходишь туда ловить сомов и лещей. Ты принес свой обед, чтобы провести там весь день, как будто ты на необитаемом острове, на краю этой гладкой воды, которая отражает патриархальные деревья. Наступила ночь; ты развел костер на камнях и перед уходом хватаешь красные головни и трясешь ими, описывая огненные круги в воздухе, затем бросаешь их в воду, где они шипят и гаснут. Затем, когда пламя мертво, ты оказываешься снова в густой ночи, в темноте, достаточно густой, чтобы резать, и на ощупь возвращаешься в деревню со своей рыбой — два конкордских мальчика, которые прочесывают землю босиком, чтобы лучше владеть ею.

Быть конкордским мальчиком — значит быть опьяненным радостью реки, двух рек, которые соединяются здесь, вялой и живой, и тянут так же хорошо вместе, как Джон и Синтия. Это значит часами плавать в бухте с товарищами, под беседкой из сосновых веток, которая укрывает твои утиные забавы. Весной разливающаяся река заливает луга — огромное полотно воды, из которого появляются деревья: это уже не пятьдесят ярдов от берега до берега, а полмили шириной и больше, как большое озеро, над которым летают чайки. Есть время сенокоса и сезон клюквы; есть Скалы, с которых ты видишь далекие пики, где ты никогда не был, где, возможно, заканчивается мир — поскольку там империя заходящего солнца. Ты управляешь лодкой веслом или мачтой, впитываешь аромат берегов, водных растений, помятых листьев мяты, или берешь с собой леску и часами увлечен, разделяя свое внимание между тайной глубин, которые распространяются дрожащими до твоего поплавка, и эскадрильями облаков, которые рассекают великое небо, раскинувшееся над лугами. В это время ты встречаешь время от времени старого рыбака, кожистого и молчаливого, который сливается с берегом реки, его древний плащ принял его цвет со временем, и возвращается вечером медленными шагами в свою маленькую лачугу на краю деревни. Когда он ловит рыбу, у тебя нет желания беспокоить его; он выглядит таким серьезным. Он не развлекается, он проводит обряд — обряд заядлого рыболова. Никто не обращает внимания на старика: но Генри знает его хорошо и привлечен его молчанием. Возможно, он был там со времен индейцев; он вне возраста. Это, должно быть, старый Отец Мускетакид, который находится в самых близких отношениях со всеми рыбами.

А затем огромное очарование прохода случайной баржи по реке, пришедшей кто знает откуда? — реки, откуда они приходят? куда они идут? — плывущей беззвучно в никуда. Однажды ты видишь эту баржу, пришвартованную у края луга; на следующий день она исчезла. К какой расе принадлежат эти люди на борту? На каком языке они говорят? Они пришли из внешнего мира и все же они так хорошо знают реку... Когда они пройдут снова? На этих лодках навалены бочки, полные извести или кирпичей или железной руды, с тачками. Как им удается не утонуть под этим грозным весом? И все же, когда ты забираешься туда, она твердая, она не поддается. Странно. И эти люди, которые, говорят, спят в своих лодках и живут там, как Генри живет в доме на деревенской площади... Как бы он хотел спать в лодке тоже, есть там, зажечь огонь, провести всю ночь на воде! Есть люди, которые настаивают, что эти лодки имеют паруса, как лодки, которые ходят по океану; они видели их. Как можно в это поверить? Они проходят, как птицы, вызывая в воображении другие земли и целый неизвестный мир, к которому может привести река, мир, который, безусловно, непроницаем. Генри бросается со своим братом пировать этим чудом. Но у него есть еще более прекрасные ощущения. Раз в год группа людей с красновато-коричневыми лицами, совсем не похожих на людей деревни, приходит и разбивает лагерь под палаткой на лугах. Они делают корзины и предлагают тебе ожерелья из стеклянных бус. Между собой они говорят на языке колдунов. У них есть каноэ, которым они управляют самым странным образом. Большие люди говорят тебе, что они были когда-то хозяевами страны, во времена старого Тахатайвана, прежде чем такое место, как Конкорд, вообще существовало. Если бы у тебя было каноэ и ты был одним из краснокожих, ты бы не делал корзины; ты бы проводил свое время, охотясь и рыбача и совершая экспедиции; ты был бы одним из королей страны.

Есть, конечно, школа, в которую тебя посылают, ибо это прекрасная вещь — уметь читать сразу, как твой отец, который читает газету. Но класс — это только интервал между двумя сессиями школы на открытом воздухе. Река, пруды тверды и гладки, как сталь; это сезон для катания на коньках и санях по снегу. Какое имеет значение, что у твоих саней нет железных полозьев и другие мальчики смеются над ними? Ты любишь их точно так же, потому что они твои собственные, и ничто в мире не могло бы заставить тебя отказаться от них. Когда ты умеешь читать, писать и считать, у тебя все еще есть много вещей, чтобы научиться, ибо твоя семья мечтает о более блестящем будущем для тебя, чем будущее лавочника. Поэтому ты поступаешь в Академию, основанную состоятельными людьми для мальчиков, которые хотят стать учеными людьми. Ты должен овладеть греческим, латынью, французским, погрузиться в классику и корпеть, пока тебе не исполнится шестнадцать.

Следовать курсу в Конкордской Академии и стать более образованным, чем твои родители, — это все очень хорошо, ибо Конкорд имеет так много способов вознаградить тебя. Но потом? Эти амбициозные родители задумали смелый проект — послать своего младшего мальчика в колледж, чтобы узнать то, чему Конкордская Академия не может его научить. Покинуть Конкорд... Ах, как пустынно греческий, латынь, французский, это потрясающее человеческое знание выглядит при мысли обо всем, что ты должен оставить позади, чтобы постичь его тайны!... Как тяжело твое сердце, в шестнадцать лет, Генри, с этими ранними нежными привязанностями, которым ты должен сказать резкое прощание, когда отправляешься в Гарвард... ты, сын маленького лавочника, отбывать свой срок в универмаге знаний.

II

В возрасте двадцати лет студент Генри Торо покинул университет со степенью бакалавра. Это было вознаграждение за четыре года, проведенные вдали от Конкорда, четыре года, если не считать каникул и времени, когда он возвращался, чтобы провести его с семьей из-за плохого здоровья. Что касается этого титула, он, возможно, отдал ему должное — он, безусловно, не был склонен переоценивать его.

Поступая в колледж, он покинул деревенскую среду, где равенство было не шуткой, а ежедневным соблюдением — покинул эту среду, чтобы оказаться, ребенком простых людей, внезапно брошенным среди потомства удачливых мира сего. Несмотря на частичную стипендию, которую они получили для него, его родители, его сестра Хелен, его тети, чтобы обеспечить стоимость его обучения, были вынуждены лишать себя. В колледже также, конечно, царило своего рода равенство среди студентов; но там это было равенство с отличием. Он был деревенским мальчиком среди этих бодрых молодых людей, в глазах которых он был действительно из деревни. Поскольку его родители, его сестра были вынуждены ограничивать себя, чтобы купить его право на долю знаний, он был склонен чувствовать некоторые вещи немного иначе, чем он чувствовал бы их, если бы был сыном сенатора.

Его поселили в маленькую комнату на верхнем этаже улья. Это было достаточно естественно. Естественно и то, что молодые люди в соседних комнатах любили устраивать шум, когда он хотел работать. Но это только заставляло его реагировать сильнее, и он мечтал.

Эта среда источала запах, который довольно раздражал его, не столько потому, что он не имел ничего общего с запахом свежескошенного сена конкордских лугов, сколько потому, что это был запах исключительного человечества, комфортно разместившегося в каютах первого класса, в то время как обычные пассажиры устраивались как могли между палубами. Без сомнения, среди этих молодых людей были очаровательные ребята, и большинство из них были достаточно щедры, чтобы относиться к бедному товарищу так, как если бы он был одним из них. И была ли их вина, этих студентов колледжа, если их папаши путешествовали в первом классе и атмосфера, которая окружала их, была атмосферой первого класса? Среди этих сыновей состоятельных людей, будущих юристов, будущих священников, будущих дипломатов, капитанов индустрии, столпов общества, Генри чувствовал себя не в своей тарелке. Он был совсем не в ладах с ними. С тайной гордостью за свои плебейские руки он преувеличивал свою сдержанность, свою отстраненность, свою скованность в присутствии этих мальчиков, которые так мало знали о мире труда. Рука, которую он протягивал им, была безжизненной. Он был Генри, всегда поглощенный своими мыслями, с глазами, опущенными в землю, как будто он искал что-то, что там не росло. Он был, действительно, где-то в другом месте. Если у него почти не было настоящих товарищей, это было потому, что у него не было желания заводить их. Эти хорошо одетые, веселые души, с их особыми развлечениями, их прекрасными вечеринками, их студенческими манерами, оставляли его удивительно холодным. Их сестрам, их матерям не приходилось лишать себя, чтобы оплачивать их обучение. Он был сыном маленького деревенского лавочника, с душой, которая уже стремилась гораздо выше великих магазинов, где они должны были господствовать.

К тому же он был решительно деревенским по своему виду, этот странно одетый стипендиат. Он должен был быть одет в черное; это было правило заведения. Колледжи видят мир в черном, и он был здесь, чтобы приспособиться к их видению. Но единственным костюмом Генри был зеленый, который его отец заказал для него за большие деньги, и он был вынужден надевать его каждое утро. Были вечера, когда, раздеваясь, он хотел, чтобы его зелень была еще зеленее, чтобы быть еще более заметным среди всех этих черных спин. Хороший оливково-зеленый менее потертый на вид, чем черный пиджак, который всегда угрожает показать нить. Вы никогда не должны позволять нити быть увиденной в этом прекрасном черно-пиджачном мире.

А затем в его тайной душе его мучила тоска по дому. Все, что он любил, было там, и это оставляло большую пустоту в его восемнадцатилетнем сердце. Когда он слышал дрозда, поющего во дворе колледжа, Гарвард переставал существовать, библиотека, экзамены, к которым он готовился... Ничего не оставалось, кроме подавленного узника в его тюрьме. Иногда, когда он склонялся над учебником, смысл слов, которые он читал, терялся в звуке ветра, который доносился до него порывами из лесов Конкорда, и с диким прыжком фантазия изгнанника перепрыгивала через стену и устремлялась к этим дорогим местам, преследующим его. Требовалось большое усилие, чтобы отозвать тоскующего беглеца и снова приняться за работу в келье этого сурового здания. В такие моменты, как эти, когда он сравнивал качество того, что он оставил позади, и стоимость того, что он приобретал, как он мог не чувствовать в своей горечи, что то, что он упускал, было бесценным? Единственным лекарством было погрузиться в учебу. Все свое свободное время Генри проводил в библиотеке, в компании классиков или старых английских поэтов, от Чосера до елизаветинцев, которые говорили с его одиноким сердцем, привычка, которая делала его еще более необщительным и так изолировала его, что он чувствовал, в этом жужжащем сообществе, как будто он совершал покаяние в пустыне. Та природная серьезность, из-за которой его прозвали «Судьей» его маленькие товарищи по играм на деревенских санных вечеринках, не была смягчена одиноким изучением, его впечатлениями как студента колледжа, его одиночеством — далеко нет. Уже молчаливый ребенок, который отдавался игре страстно, но с полной серьезностью, ультрачувствительный ко всему, что кололо его самолюбие, становился еще более замкнутым, чем больше он рос в эти скудные годы. Еж оставался свернутым. Это было так, как если бы у него было что-то столь же драгоценное, как его жизнь, чтобы защитить, и он защищал это яростно. Этот студент в своей маленькой комнате на верхнем этаже не был одним из тех существ, которых люди приручают.

Генри не был заметен своим успехом. У него был хороший послужной список в учебе, он много работал, чтобы угодить себе. Но на экзаменах он не блистал. Было даже замечено, не без удивления, среди его профессоров, что этот прилежный, одаренный мальчик не прилагал особых усилий, чтобы отличиться; в обладателе стипендии это было почти оскорблением, и они заставили его почувствовать это. Благодаря благотворителям колледжа его учеба была частично оплачена доходами старой фермы, которые он должен был идти и собирать сам, бросая вызов сторожевым собакам и дурному настроению неохотного фермера. В любом случае, это было одолжение. Бенефициар должен проявлять свою благодарность, напрягая все силы и забирая все почести. Когда вы бедны, от вас ожидают, что вы компенсируете этот недостаток своими энергичными выступлениями в сочинении.

Он читал невероятно много помимо учебной программы и подготовки к экзаменам. И он научился выражать себя. Его ранняя проза демонстрирует ту твердость, которая приобретается только через определенное качество ума после долгих размышлений и прилежного следования старым мастерам. В некоторых своих сочинениях и письмах он обнаруживает удивительную независимость, независимость мальчика, который стойко верит в другую цивилизацию, чем цивилизация «цивилизованных», и сворачивает с проторенных дорог, чтобы следовать своей собственной дороге, где его инстинкт направляет его лучше, чем дорожные указатели. Послушайте это: «Наш индеец — больше человек, чем житель города. Он живет как человек, он думает как человек, он умирает как человек. Последний, это правда, образован. Знание — творение Искусства, но оно не существенно для совершенного человека; оно не может воспитывать...» Слова одиночки посреди толпы, написанные в храме знаний с акцентом веры и остротой бунта. В восемнадцать лет он не боится выступить с апологией экстремизма, осуждая половинчатые решения, стадный дух, страх быть единственным, трусость, которая следует моде и делает людей «просто инструментами в руках других». Генри, носящий свой зеленый пиджак среди черных костюмов, далеко не извиняясь за эту несообразность, энергично переводит ее в правило поведения. «Мы — нация спекулянтов, акционеров и менял», — пишет он до своего девятнадцатого года, намекая на родную литературу, еще не рожденную в Новом Свете, «установление чистого и нервного языка». И в момент, когда он покидает Гарвард, он атакует в своей выпускной речи дух наживы, дух пса, с живостью, убежденностью, которая слегка переходит тон университетской полемики: «Если бы кто-то мог осмотреть этот улей наш из обсерватории среди звезд, он бы заметил необычную степень суеты в эти последние века... Где он нашел одного человека, чтобы восхищаться с ним его прекрасным жилищем, девяносто и девять соскребали бы немного позолоченной пыли на его поверхности... Этот любопытный мир, который мы населяем, более чудесен, чем удобен; более красив, чем полезен; им больше нужно восхищаться и наслаждаться, чем использовать. Порядок вещей должен быть несколько изменен: седьмой день должен быть днем труда человека, в котором он зарабатывает на жизнь в поте лица своего; а остальные шесть — его субботой привязанностей и души...»

Он вышел с фабрики, но ей не удалось отлить его в свою форму. Напротив, «Судья» судил ее. Она составляла одно из колес общества, которое он начинал понимать. Между математикой, литературой, классикой, мертвыми языками, некоторые живые истины просочились, за которые Генри ухватился, и он принес последние домой, свернутыми в своем дипломе, как какую-то счастливую находку. С тем обществом там, как оно представлялось ему, он мог иметь очень мало общего. Это была машина, маховики, цепи, шестерни которой были слишком очевидны для него. Из всего аппарата ложь сочилась, как тошнотворное масло. Смотри в оба, мой мальчик: если не будешь, тебя схватят.

Все это знание, которое он приобрел за свои четыре года испытательного срока на фабрике, он измерил ясным взглядом. Необразованный малый с правильным качеством мог поставить на его место всю науку колледжей. Вспышки самой повседневной реальности было достаточно, чтобы разоблачить бедность культуры, которая формировала таких невежественных существ, таких нищих перед лицом жизни: маленьких джентльменов с белыми руками, которые приходили туда, чтобы быть утвержденными в бледной традиции своего класса, «изучать химию и не учиться, как делается [хлеб]...»

В то же время он победоносно прошел испытание этой знаменитой культурой. Она не причинила ему вреда. Он ни о чем не жалел: все, что он приобрел, скудным, как ни был бы его вес в судьбе человека, он сможет использовать для своих собственных целей, применить для своих собственных нужд. Он собирался распоряжаться знанием; знание не должно было взять верх над ним. Это была очень хорошая вещь, чтобы обладать ею, как дополнительной квалификацией, как одеждой, которую вы надеваете, когда она вам нужна, и вешаете обратно позже, когда она тяготит вас. Другие могли принести домой из Гарварда прекрасную униформу, которую люди носят всю жизнь. Генри вернулся в своем старом зеленом пиджаке.

С тех пор как он вернулся, его семья наблюдала некоторое изменение в его ответах, его отношении, его суждениях. Этот решительный тон их Генри и его радикальные взгляды на мир были немного тревожными для тех добрых людей, которые соскребли свои доллары, чтобы отправить его в колледж, но никогда не обладали сами ни унцией бунтарства. Так вот чему учили в Гарварде? Неповиновению? Его тети едва могли поверить своим ушам; их племянник, выражающий себя в этой осуждающей манере? Его сестра Хелен, которая нежно любила его и твердо верила в него, Хелен, которая из своей зарплаты учителя внесла вклад, чтобы оплатить расходы на колледж Генри, даже мягко призывала его немного смягчить свои выражения. У доброй девушки были свои иллюзии о нежной власти старшей сестры: со своей бескомпромиссной искренностью он перестал на время писать ей. Она не подозревала, что ее брат вернется домой из Гарварда с другими ресурсами, кроме «старой шутки диплома». Она осталась той же Хелен, что и всегда, а он, после этих лет, стал Генри, умноженным на четыре.

В этом месяце августе 1837 года вернулся домой мальчик двадцати лет, который овладел всем, что колледж мог предложить, в книгах и вне книг. Нет нужды стремиться к степени магистра; он знал достаточно. В этом отношении, если не в других, годы в Гарварде были, безусловно, достойны жертв, которые принесли Хелен, отец и добрые тети. Уверенности, которые он привез обратно, были даже достойны жертвы, которую студент колледжа принес своими свободными годами юности.

А теперь проблемой было заработать на хлеб. «Старая шутка диплома» могла помочь ему все же в поиске средств к существованию.

С момента окончательного возвращения в Конкорд его отец занялся новым делом. Он начал производить карандаши. После бакалейной лавки и случайных заработков это был шаг вперед: стать фабрикантом, создателем этой прекрасной вещи — твердой оболочки с сердцевиной, каковой является карандаш, предназначенный для благороднейших целей: ведения счетов, записей, рисования. Карандашная фабрика существовала в Конкорде уже двадцать лет, когда Джон Торо сметливо решил открыть собственное производство в пику конкурентам. Это было довольно смело для маленького человека, которому до сих пор так не везло и чьи ресурсы были столь скудны.

Еще до поступления в колледж и во время долгих каникул Генри помогал в отцовской мастерской. Это был их источник средств к существованию, и помощь двух сыновей была необходима. Они работали вместе под вывеской «Джон Торо и сын». В конце лета 1836 года, когда серьезная болезнь вынудила его на несколько месяцев вернуться домой, Генри даже сопровождал отца в Нью-Йорк, куда они отправились, чтобы вывести свой товар на рынок. Это был его первый визит в великий мегаполис, визит в качестве коммивояжера, приехавшего предложить горожанам изделие, вышедшее из рук деревенских мастеров. Жители мегаполиса получали самые мягкие и совершенные карандаши прямо из Европы; понадобится ли им его товар? Погодите, вы, жители мегаполиса, избалованные люди, которым так трудно угодить, однажды мы покажем вам нечто столь же совершенное, нечто лучшее, чем ваши прекрасные заграничные карандаши.

Но это была совсем не та судьба, которая ждала студента колледжа. Не ради производства карандашей он провел четыре года в колледже за счет своей семьи. Было бы нечестно обмануть их надежды, да и дела дома шли не лучшим образом. Теперь, когда он получил диплом, ему нужно было попробовать что-то другое. Его тетя Луиза была учительницей, как и Хелен; Джон был очень способен к преподаванию. Они подали ему пример. Почему бы и ему не попробовать то же самое? А почему бы и нет? Это был первый эксперимент, который предстояло провести, вооружившись «старой шуткой».

На самом деле у него уже был некоторый опыт преподавания. Во время долгих каникул в колледже, чтобы помочь семье оплатить вторую половину расходов, он последовал обычаю студентов, которые не родились с серебряной ложкой во рту, и немного преподавал в качестве помощника учителя в соседних деревнях; посещая таким образом Кантон, что недалеко от Бостона, он даже выучил немного немецкого у священника, у которого останавливался. Это принесло ему несколько долларов, и он учился сам, пока учил других. И вот пришло время найти работу школьного учителя. Найти такую должность в самом Конкорде было бы идеально, и так случилось, что в городской школе была вакансия, и его приняли. В сентябре, через месяц после возвращения, он приступил к работе.

Итак, он стал одним из винтиков машины. Почтенные граждане доверили ему своих детей, чтобы он учил их не просто чтению, письму и арифметике, но и здравым принципам. Испокон веков существовал христианский обычай прививать молодежи здравые принципы с помощью розги. Генри, однако, не был сторонником порки. Он собирался разговаривать с юными надеждами как с юными надеждами, взывая к их чувствам как к хорошим мальчикам. Все шло хорошо или казалось, что идет хорошо; но за ним наблюдали. Эти глаза видели, к чему ведет это новшество — к разрушению моральных устоев, на которых держались Конкорд и весь мир. Учителю, этому врагу розог, пришлось иметь дело с комитетом, управляющим школой, одним из членов которого был некий дьякон — возможно, тот самый достойный человек, который также держал лавку и у которого незадолго до этого старший Торо проходил свою коммерческую практику. Он или ему подобные, это неважно: страж здравых традиций. После чего Его Моралите Дьякон заявил молодому учителю, что его метод представляет угрозу для школьной дисциплины. Это было недопустимо. Генри был назначен на должность, которая включала ритуальную раздачу розог ученикам, которые этого заслуживали. В классе всегда были ученики, заслуживающие розг. Он их не видел. Он не выполнял свои обязанности.

Очень хорошо. Раз порка была частью работы, предписанной в обмен на жалованье, в тот же день учитель наугад и добросовестно наказал шестерых мальчиков, один из которых, по крайней мере, так и не понял, что внезапно нашло на этого доброго учителя, и сохранил о нем горькие воспоминания... Итак, Генри заработал свои деньги. А теперь прощайте, дьякон, прощайте, все вы. Идите и найдите другого учителя, который будет пороть вашу школу за вас... Генри проработал учителем пятнадцать дней. Колесо едва успело встать на место, как тут же соскочило.

Жаль, но он мог вернуться к изготовлению карандашей. Это было не совсем то, о чем он мечтал, но это была свободная работа, в которую дьяконы не совали свои благочестивые носы. Если бы ему пришлось взяться за указку, чтобы заработать на жизнь, он бы лучше пошел собирать чернику и продавать ее на рынке. Или ловить щуку и торговать ею в деревне, или взяться за любую работу, которая не обязывала бы его отчитываться перед членами комитета.

Несмотря на все это, он все еще хотел иметь школу. У него были способности, а это означало независимость. Работая с отцом, он был подспорьем, но зависел от семьи, а им и так было трудно сводить концы с концами. Осень, зима прошли. Как бы ему хотелось выйти и глотнуть немного воздуха! Бывали и такие моменты. Окружение его детства было ему так дорого, что, стоик по натуре, он едва сдерживал слезы при мысли о том, что когда-нибудь ему придется покинуть эти места. Но люди оскорбили его; он питал отвращение к своим односельчанам. Он хотел вырваться в мир. Но он хотел поехать с Джоном. Уехать без Джона означало бы пожертвовать лучшей частью самого себя. Ибо Джон был гораздо больше, чем просто брат, он был лучшим из всех возможных братьев. Джон Третий был восхитительным существом, которое заставляло его думать, что его дед, Джон Первый, пересек океан только для того, чтобы подготовить его приход и сделать Конкорду бесценный дар. Джон был настоящим Торо, как и Хелен, но с изысканным обаянием, с изюминкой, присущей только ему одному. Одаренный, как он был, ни один из его других даров не мог сравниться с этой способностью заставлять себя любить. Он был теплым присутствием, как луч солнечного света, и самым свободным душой спутником, с которым можно было работать или отправиться в путь, охотиться, исследовать — они двое, индейские вожди, старший брат, младший брат, схожие в своих вкусах, радость одного умножалась счастьем другого. Все становилось возможным, легким, все озарялось, когда Джон был рядом. Был бы Конкорд Конкордом, если бы Генри не исследовал его и не сделал своим собственным в течение всего своего детства с этим идеальным товарищем по играм?

Наступила весна. Хелен и София вскоре должны были уехать, чтобы начать преподавать в Роксбери. Джон в то время был школьным учителем в Тонтоне. Генри написал ему. Друг семьи, обосновавшийся на Западе, уверял его, что они могли бы получить прекрасное место, если бы отправились туда и открыли школу. Что, если бы они отправились вместе?.. Что скажешь, брат? Если бы мы отправились туда и построили настоящий дом, вдали от этих дьяконов и почтенных остолопов, в каком-нибудь необжитом, полупостроенном городке или в открытой прерии? Мы могли бы занять денег на дорожные расходы, а что касается остального — у нас рабочие руки, мы не боимся приключений, мы бы справились. Чего бы мы не смогли сделать, мы двое вместе?.. Генри настаивал. Застой тяготил его; на реке тронулся лед. Ему не терпелось что-то предпринять. Давно пора было начать. И если брат согласен... Несколько недель спустя он услышал о школе, которая должна была открыться в Вирджинии. Он непременно отправился бы туда, если бы они его позвали... А вскоре после этого возник вопрос о другой школе, в Мэне, где жили их кузены. Он поехал туда и вернулся таким же голодным до жизни Генри, как и прежде, несмотря на блестящий сертификат, который он мог показать, подписанный громкими именами, среди которых было имя Р. У. Эмерсона.

Что ж, если они не хотят его и его диплом нигде, он изменит свои планы. Это было решено. Его отец и мать жили в доме в центре деревни: он был достаточно велик, чтобы открыть там частную школу. Джон и Генри будут преподавать дома, свободные от всяких назойливых комитетов. Они рассчитывали найти учеников.

И они не ошиблись в своих расчетах. У них было уже четверо, и обещание пятого. Генри, которого подгоняли начать в июне, не стал ждать приезда брата. Как только тот приехал, он взял на себя руководство школой. Генри взял на себя латынь, греческий, французский, физику и математику. Они были настолько успешны, что им пришлось задуматься о переезде школы на следующий год: отцовский дом стал слишком мал, чтобы вместить ее. Как раз в это время здание Академии, где Генри готовился к колледжу, освободилось, и они обосновались там. Казалось, что школа Торо собирается стать Академией. Но, не умаляя достоинств ее учителей, когда у нее был такой директор? Джон, с этим искусством учить детей и понимать школу так, как понимал ее Джон?

Очень странный метод у двух братьев. Они добивались дисциплины без наказаний и угроз. Как им это удавалось? Все дьяконы Новой Англии могли бы задаться этим вопросом. Они заинтересовывали своих учеников, завоевывали их, привязывали их к себе живой связью — той, что существует между ребенком-мужчиной и мужчиной-ребенком. Учеба перестала быть просто нагромождением скуки и принуждения; это был разговор между братьями. На деньги, которые стоили бы розги, они купили немного здравого смысла и доброй воли; и хотя педанты не могли простить этим двум самонадеянным душам, ученики работали, ученики оставались. Мальчики от десяти до пятнадцати лет приходили слушать двух молодых учителей, старший из которых заставил их пообещать, когда они поступали, делать все возможное, и мальчики держали свое слово, потому что слушали учителя, который был их другом. Если они иногда пропускали, наказанием было напоминание о том, что они не сдержали своего слова. Никто не мечтал о проказах, зевая от тоски или отрывая крылья мухам, когда учитель рассказывал истории или продлевал перемену, играя с мальчиками сам. Восхитительные приглашения природы были менее соблазнительны в классе, где не знали наказаний. Помимо уроков, между молодым учителем и учениками возникала привязанность, созданная тысячей маленьких тонких связей, которые обычные педагоги со своим грубым невежеством и своими розгами не могут себе представить.

Вы приходили в школу утром и, открыв парту, находили там прекрасный ломтик дыни. Вы думали, что это шутка, которую разыграл с вами один из мальчиков. Вовсе нет: Джон, ваш учитель, зная, что вы сладкоежка, без лишнего шума предлагал вам попробовать дыни из своего сада; он гордился ими, ведь они с братом выращивали их, и в этом году у них был чудесный урожай. Ломтик дыни добавляет к учебе вкус, о котором бедное воображение педантов ничего не знает. Это освежает, восхитительно, и вкус остается в уроке, который вы рассказываете. Особенно те сорта дынь, которые выращивали Джон и Генри — эти сочные цитронные дыни.

К тому же школа не состояла только из лекций, уроков и сочинений. Она распространялась на более близкие заботы до, после занятий, во время перемен, на улице. Если вы встречали Джона вне школы, вы сами бежали ему навстречу, присоединялись к нему и шли с ним часть пути. Он был взрослым, ваш профессор, но вы не боялись его, ибо его дружелюбие стирало эти дистанции. Генри, который учил старших мальчиков, имел более холодный, более трезвый вид; когда вы видели, как он проходит мимо, у вас не возникало желания шутить с этой особой, знавшей греческий и латынь. Но вам нужно было только подождать, пока вы станете его учеником. Когда вы узнавали его лучше, как же вам хотелось догнать и его на улице после занятий и идти рядом, рука об руку, и как же вы были вознаграждены историями и забавными вещами, которые он вам рассказывал! Генри был таким же вашим другом, как и Джон.

В школе они также изучали землемерие — прекрасный шанс выйти на прогулку и провести уроки на открытом воздухе. Генри был тем, кто показывал мальчикам, как составлять план. И один раз в неделю они проводили занятия на свежем воздухе; вся команда, учителя и ученики, высыпала в лес, погружалась в луговую траву для самых поучительных наглядных уроков. Кто из них всех был большим мальчишкой, чем Генри? Кто был самым быстрым бегуном? Самым неутомимым сборщиком черники? Самым восторженным из всех? Любой, кто видел его ликующим с этой толпой школьников, сказал бы, что именно он вливал этот детский задор в других, словно обладал неисчерпаемым запасом. Ты, учитель греческого и латыни, никогда не будешь, при всей своей серьезности, никем иным, как мальчишкой. Они не ошибаются, те добрые люди, которые говорят это, снисходительно улыбаясь, когда видят, как ты проходишь мимо. Ибо они — люди, суровые, достойные люди, обремененные заботами, источающие запах старых молитвенников и купчих.