«Критическое эссе о жанре «характеров»»

[Transcriber’s Notes:

In addition to the ordinary page numbers, the printed text labeled the recto (odd) pages of the first few leaves of each 16-page signature. These will appear in the right margin as (A), (A2), (A3)...

A few typographical errors have been corrected. They have been marked with popups.]

Августинское репринтное общество

ГЕНРИ ГЭЛЛИ

Критическое эссе о жанре «характеров»

из его перевода «Нравственных характеров» Теофраста (1725)

С предисловием Александра Х. Чорни

Публикация № 33

Лос-Анджелес, Мемориальная библиотека Уильяма Эндрюса Кларка, Калифорнийский университет, 1952

Introduction

The Preface

Section II

Section IV

Section V

Footnotes

ARS Publications

ГЛАВНЫЕ РЕДАКТОРЫ: Г. Ричард Арчер, Мемориальная библиотека Кларка; Ричард С. Бойс, Мичиганский университет; Роберт С. Кинсман, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес; Джон Лофтис, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес. ПОМОЩНИК РЕДАКТОРА: У. Эрл Бриттон, Мичиганский университет. КОНСУЛЬТИРУЮЩИЕ РЕДАКТОРЫ: Эммет Л. Эйвери, Государственный колледж Вашингтона; Бенджамин Бойс, Университет Дьюка; Луи Бредволд, Мичиганский университет; Джеймс Л. Клиффорд, Колумбийский университет; Артур Фридман, Чикагский университет; Эдвард Найлс Хукер, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес; Луи А. Ланда, Принстонский университет; Сэмюэл Х. Монк, Университет Миннесоты; Эрнест Мосснер, Техасский университет; Джеймс Сазерленд, Университетский колледж, Лондон; Г. Т. Сведенберг-младший, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес. СЕКРЕТАРЬ ПО КОРРЕСПОНДЕНЦИИ: Эдна К. Дэвис, Мемориальная библиотека Кларка

ВВЕДЕНИЕ

«Критическое эссе о жанре “характеров”» Генри Гэлли, перепечатываемое здесь, является вводным эссе к его переводу «Нравственных характеров» Теофраста (1725). О жизни Гэлли (1696–1769) известно немного. По-видимому, его церковная карьера была умеренно успешной: в 1735 году он был назначен ординарным капелланом Георга II. Другие его опубликованные работы состоят из проповедей, религиозных трактатов и ничем не примечательного труда о произношении греческого языка.

Его эссе о характере, однако, заслуживает внимания, поскольку это первое подробное и серьезное обсуждение англичанином литературного жанра, чрезвычайно популярного в ту эпоху. Английские писатели до Гэлли, разумеется, высказывались о «характерах». Сэр Томас Овербери, например, в работе «Что такое характер» (сборник «Жена сэра Томаса Овербери...», 1616) определил характер как «остроумный подголосок к любой простой мелодии», а Брэтуэйт в посвящении к «Причудам» (1631) писал, что авторы «характеров» должны избегать вычурности и предпочитать «суть оболочке». Уай Сэлтонстолл в том же году в своем посвятительном послании к «Красноречивым картинам» требовал от «характера» «живых и точных черт» и «тугих узлов, которые изобретательный читатель может легко развязать». Эти замечания, однако, как и работа Флекно «Об авторской идее характера» («Загадочные характеры», 1658) и «правила» Ральфа Джонсона для написания «характеров» в «Руководстве для школяра от азбуки до университета» (1665), носят фрагментарный и косвенный характер. Также ни один из двух английских переводов Теофраста, появившихся до Гэлли — один из которых был переложением французской версии Жана де Лабрюйера, а другой — «Нравственными характерами» Теофраста Юстаса Баджелла (1714), — не затрагивает природу «характера» более чем вскользь. Эссе Гэлли, в котором он претендует на выведение своих критических принципов из практики Теофраста, является исторически и по существу важнейшей работой в своем роде.

Раздел I эссе Гэлли, носящий сугубо конвенциональный характер, здесь опущен. В нем Гэлли, следуя за Казобоном, выдвигает теорию о том, что «характер» развился из древнегреческой комедии. Августинцы видели тесную связь между драмой и жанром «характеров». Конгрив (посвящение к «Пути мира», 1700) полагал, что комедиограф Менандр создавал своих персонажей на основе «наблюдений Теофраста, чьим учеником он был», а Баджелл, называвший Теофраста отцом современной комедии, считал, что если бы некоторые характеры Теофраста «были хорошо проработаны и перенесены на британскую сцену, они не могли бы не иметь успеха». Гэлли аналогичным образом утверждал, что драматический персонаж и теофрастовский характер различаются лишь

различной манерой представления одного и того же образа. Драма представляет глазам зрителя актера, который говорит и действует так, как, предполагается, говорит и действует в реальной жизни человек, которого он изображает. Автор «характеров» в описательной манере представляет читателю того же самого человека, говорящего и действующего таким же образом.

Раздел III эссе Гэлли, как и раздел I, сугубо конвенциональный, здесь также опущен. Гэлли приписывает Теофрасту подложное «Предисловие», в котором Теофраст, подчеркивая свою этическую цель, объявляет о намерении продолжить свои характеры пороков характерами добродетелей. В одном месте Гэлли утверждает, что Теофраст преподавал то же учение, что Аристотель и Платон, но

приспособил мораль к вкусам светского общества, со всеми украшениями, которые могут усладить тонкий слух просвещенного читателя, и с той безобидной сатирой, которая исправляет пороки людей, не вызывая у них неприязни к сатирику.

Однако именно концепция Гэлли о «характере» как художественной форме наиболее интересна современному исследователю. Гэлли резко порывает с ранними авторами «характеров», такими как Овербери, которые, по его мнению, отошли от теофрастовского метода. Их работы по большей части отражают испорченный вкус:

Постоянная аффектация натянутых и причудливых сравнений, проходящая почти через все эти «характеры», делает их похожими на множество гротескных фигурок; и читателю не следует ожидать, что он найдет здесь описание людей такими, каковы они есть на самом деле, скорее — такими, какими их принято считать.

И Гэлли нападает на один из излюбленных приемов «характера» XVII века:

Автор в этом жанре не должен слишком долго останавливаться на одной идее; как только нанесен мастерский штрих, он должен немедленно перейти к другой идее... Ибо если после нанесения мастерского штриха автор станет парафрастически настаивать на той же идее, работа немедленно ослабнет, «характер» станет вялым, а описываемый человек незаметно исчезнет из поля зрения читателя.

Достаточно прочесть такой «характер», как «Льстец» Батлера, чтобы оценить замечание Гэлли. Теофрастовский метод заключался в описании персонажа через действие — то есть через использование конкретных драматических эпизодов, иллюстрирующих определенный порок. «Характер» XVII века слишком часто является лишь витриной для демонстрации остроумия автора. Часто можно встретить череду изобретательных метафор, каждая из которых переопределяет главную страсть типа под слегка иным углом, но скорее размывает, чем заостряет сходство.

Гэлли настаивает на том, чтобы стиль «характера» был простым и легким, «без тех острот и оборотов, которые не передают уму ничего, кроме низкого и ложного остроумия». Произведение не должно быть утомительно многословным, оно должно быть компактным. Оно должно обладать совершенным единством структуры: каждое предложение должно добавлять значимую деталь к портрету. Манера должна быть живой, а язык — чистым и естественным.

Что касается материала для автора «характеров», то это «человеческая природа в ее различных формах и проявлениях». Каждый «характер» должен фокусироваться на одном пороке или добродетели, однако, поскольку «сердце человека часто движимо более чем одной страстью», следует включать второстепенные черты, чтобы округлить портрет (например, скупой человек может быть также дерзким, а дерзкий — щедрым). Баджелл выразил схожую концепцию. «Характер», писал он, «можно сравнить с зеркалом, поставленным так, чтобы поймать определенный объект; но оно не может представить этот объект в полном свете, не давая нам небольшого пейзажа всего остального, что находится вокруг него». Ко времени Гэлли такие писатели, как Паскаль, Ларошфуко и Лабрюйер, сделали многое, чтобы показать сложную и парадоксальную природу человеческого поведения. Гэлли, который восхваляет Ларошфуко как единственного современного автора, столь же хорошо подготовленного к созданию «характеров», как и Теофраст, реагирует вместе со своей эпохой против заезженных типов, которые комедия и жанр «характеров» продавали до тошноты. Человеческая природа, говорит Гэлли, полна тонких нюансов и приятных вариаций, которые «характер» должен использовать. Он цитирует Темпла о том, что Англия богаче любой другой нации «оригинальными нравами», и удивляется, что никто еще не попытался создать всеобъемлющую портретную галерею английских личностей. Те писатели, которые ближе всего подошли к идее Гэлли о том, как следует обращаться с «нравом», — это «великие авторы» «Татлера» и «Спектатора» с их «вкрапленными характерами людей и нравов, полностью списанными с натуры».

Восхищаясь очерками о Роджере де Коверли, Гэлли олицетворяет все более терпимое отношение августинцев к эксцентричному поведению. Подобно Стерну и Филдингу, он восхищается людьми, чьи причуды безвредны и привлекательны. Что касается резкого сатирического духа такого автора «характеров», как Батлер, то он совершенно чужд Гэлли, который предпочитает добродушно подшучивать, чтобы «не казаться нападающим на сферу самолюбия» читателя. «Каждый человек», пишет он, «содержит в себе маленький мир, и каждое сердце — это новый мир». Писатель должен понимать и ценить, а не высмеивать уникальность индивида.

Конечно, «характер» в том виде, в каком его писал Теофраст, описывал тип, а не конкретного человека. Гэлли, который ставит Теофраста своим образцом, по-видимому, не осознает, что «чудак» вроде сэра Роджера граничит с индивидуальностью. Действительно, обсуждая необходимость для писателей изучать свои и чужие страсти, он подчеркивает, что «без знания этих вещей невозможно будет нарисовать характер настолько с натуры, чтобы он подошел одному человеку, и только ему». Здесь Гэлли вполне мог бы говорить о портретах в стиле Кларендона. Если «характер» — это «один человек, и только он», то это уже не тип, а кто-то сугубо индивидуальный.

Таким образом, Гэлли не так теофрастичен, как он себя позиционирует. Правда, он оглядывается на Теофраста в вопросах стиля и техники. И он не критикует его, как Лабрюйер, за то, что тот уделяет слишком много внимания внешним действиям человека, а не его «мыслям, чувствам и склонностям». Тем не менее его ум восприимчив к тому типу индивидуализированной характеристики, который вскоре будет отличать роман середины XVIII века. Тип по-прежнему остается его мерилом, но он калибрует его гораздо менее жестко, чем Раймер, анализирующий Яго или Эвадну. Человек может быть «Льстецом» или «Грубияном» и при этом сохранять частную идентичность: эту частную идентичность Гэлли признает важной. Таким образом, эссе Гэлли отражает фундаментальные изменения в английском отношении к человеческой природе и ее литературному представлению.

Александр Х. Чорни, научный сотрудник библиотеки Кларка, Лос-Анджелес, Калифорния

Примечания к введению

1. The Characters, Or The Manners of the Age. By Monsieur De La Bruyère of the French Academy. Made English by several hands. With the Characters of Theophrastus... 1699. 2 vols.

2. Isaac Casaubon’s Latin edition of Theophrastus appeared in 1592 and was reprinted frequently during the seventeenth century.

3. Eustace Budgell, The Moral Characters of Theophrastus (1714), Preface, sig. a5.

4. Ibid., sig. a6 verso.

5. For a full account of the shift in attitude see Edward Miles Hooker, "Humour in the Age of Pope," Huntington Library Quarterly, XL (1948), 361-385.

6. "A Prefatory Discourse concerning Theophrastus," in The Characters, Or The Manners of the Age, II, xxii.

НРАВСТВЕННЫЕ

ХАРАКТЕРЫ

ТЕОФРАСТА

ТЕОФРАСТА.

Переведено с греческого, с примечаниями. К чему приложено

КРИТИЧЕСКОЕ ЭССЕ

О

ЖАНРЕ «ХАРАКТЕРОВ».

Генри Гэлли, магистр искусств, лектор церкви Св. Павла в Ковент-Гардене и ректор Уэндена в Бакингемшире.

Respicere exemplar vitæ morumque jubebo Doctum imitatorem, & vivas hinc ducere voces.

Гораций, «Наука поэзии».

ЛОНДОН: Напечатано для Джона Хука, у знака «Геральдическая лилия» напротив церкви Св. Данстана на Флит-стрит. 1725.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Следующие бумаги, которые я ныне предаю гласности, много лет лежали у меня без внимания. Впервые они были предприняты по просьбе лица, которое в данный момент останется неназванным. С тех пор я был полностью отвлечен от занятий подобного рода, и мои мысли были заняты предметами гораздо большей важности и более соответствующими моей профессии: настолько, что у меня не было в мыслях ничего менее, чем публикация этих бумаг; но некоторые друзья, ознакомившиеся с ними, высказали мнение, что они заслуживают публикации и могут доставить приятное развлечение, не без некоторой пользы для читателя. Эти мотивы побудили меня уделить им второе внимание и потратить на них столько усилий, сколько было необходимо, чтобы привести их в то состояние, в котором они ныне предстают.

Первое произведение, с которым встретится читатель, — это «Критическое эссе о жанре “характеров”»: оно рассматривает происхождение этих сочинений, указывает общие законы, которые следует соблюдать в таких композициях, и содержит некоторые размышления о трудах Теофраста и г-на де Лабрюйера в этой области. Замысел этого, по крайней мере, я считаю новым. Г-н Фабрициус упоминает книгу, которая по своему названию должна иметь некоторое отношение к этому эссе, но хотя я наводил о ней справки довольно строго, я никогда не мог ее увидеть, равно как и не беседовал ни с кем, кто бы ее прочел.

Следующее произведение — это перевод «Нравственных характеров» Теофраста с греческого языка. Это не первый раз, когда Теофраст предстает в современном облачении. Г-н де Лабрюйер перевел его на французский: и это стало фундаментом тех «характеров», которые он сочинил сам и которые дали начало тем многочисленным трудам, что впоследствии предпринимались в том же духе. Г-н Менаж высоко превозносил этот перевод. «Elle est, — говорит он, — bien belle, & bien françoise, & montre que son Auteur entend parfaitement le Grec. Je puis dire que j’y ay vu des Choses, que, peut etre, Faute d’Attention, je n’avois pas vues dans le Grec». Это звучит внушительно; и должно быть признано, что г-н Менаж был человеком весьма обширных познаний и великим мастером греческого языка; но то, что его суждение всегда было равно его знанию слов, не будет столь охотно допущено. Кроме того, репутация книг, заканчивающихся на «ана», весьма низка, и в частности «Менажиана» была отвергнута собственными родственниками г-на Менажа как наносящая ущерб достоинству и памяти этого великого человека. А потому любознательному и рассудительному читателю предстоит определить, справедливо ли порицаются те ошибки, которые я заметил в переводе г-на де Лабрюйера, или нет.

«Характеры» Теофраста были дважды переведены на английский язык. Предыдущий перевод анонимен, а последний был выполнен изобретательным г-ном Юстасом Баджеллом. Ожидается, что я скажу что-то об этих двух переводах. И я буду тем более готов это сделать, поскольку тем самым незаметно подведу читателя к причинам, побудившим меня предпринять третий.

Анонимный английский перевод, как говорят, был сделан с греческого. Но это лишь притворство и низкая уловка невежественного переводчика: ибо в действительности это не более чем посредственный и безвкусный перевод с французского г-на де Лабрюйера, сверенный с латынью Казобона, которая почти дословно соответствует оригиналу на греческом. Если бы это было делом важности, я бы здесь полностью это продемонстрировал: ибо факт настолько очевиден, что, хотя переводчик мне совершенно неизвестен, я могу утверждать сказанное мною как истину, почти с такой же уверенностью, как если бы я был очевидцем того, как это делалось.

Перевод г-на Баджелла должен быть признан вежливым: но вежливость — не единственное качество, требуемое в таком переводе. Ученый читатель, понимающий оригинал, рассмотрит его в ином свете. И если судить о нем согласно тем правилам, которые должны соблюдать переводчики, он должен быть осужден. В целом он недостаточно точен и аккуратен; но что гораздо хуже, г-н Баджелл во многих случаях дает свои собственные мысли вместо того, чтобы передать истинный смысл Теофраста. Это искажение нрава оригинала и, по сути, создание нового произведения вместо простого перевода. Г-н Баджелл чистосердечно признается, что позволил себе большую свободу; но когда переводчик признается в подобном, это дает читателю веское основание подозревать, что вместо большой свободы он в действительности взял слишком много.

Древние авторы (когда их переводят) страдают ни от чего более, чем от превращения нравов и обычаев, на которые они ссылаются, в нравы и обычаи нынешнего века. Благодаря этой свободе, или, скорее, распущенности переводчиков, авторы не только предстают в ином облачении, но и становятся непохожими на самих себя, теряя тот особый и отличительный характер, в котором они превосходят других. Это наиболее ощутимо у тех авторов, чей характер состоит в «нраве». Пусть кто-нибудь прочтет Теренция в переводе г-на Эчарда, и он сочтет его шутом: тогда как Теренций никогда не занимался подобным родом низкого веселья. Его истинный характер — предоставлять своим зрителям и читателям самое серьезное и, в то же время, самое приятное, самое вежливое развлечение из всех дошедших до нас древних авторов. Это в некоторой мере случай Теофраста: он был трансформирован; и он пострадал от этой трансформации. То, к чему я стремился, — это воздать ему ту справедливость, которой, как я полагаю, он до сих пор не встречал, сохраняя природную простоту его характеров, удерживая те древние нравы и обычаи, на которые он ссылается, и поддерживая особый «нрав» оригинала настолько, насколько позволяла разница языков. Такова попытка; насколько я преуспел, должно быть оставлено на усмотрение рассудительного и любознательного читателя. Столь много я счел необходимым сказать относительно прежних переводов, чтобы оправдать свое собственное начинание, которое не приобретет внутренней ценности от порицаний, которые я высказал другим. Нет: ошибки других не могут оправдать наши собственные; и та печать, которую несет на себе каждое произведение, может лишь определить, какого оно рода на самом деле.

Читатель ожидает, что я скажу здесь пару слов относительно примечаний, которые следуют за «Характерами». Некоторые авторы или комментаторы (называйте их как хотите), из тщеславного желания показать свою начитанность, хватаются за малейшую возможность выставить напоказ все свои знания перед миром, не зная, когда они сказали достаточно: настолько, что в большинстве комментариев к древним авторам можно скорее встретить систему древностей, чем решения реальных трудностей текста. Рассматриваемый просто как переводчик, я не был под непосредственной необходимостью писать примечания, но поскольку я был крайне озабочен, даже в этом качестве, представить английскому читателю то, что я считал истинным смыслом греческого текста, и поскольку я далее предлагал сохранить тот особый «нрав» оригинала, который зависит от тех нравов и обычаев, на которые делается намек, я счел себя вынужденным добавить некоторые примечания; но все же я старался избежать той ошибки, которую уже осудил, говоря не более того, что было непосредственно необходимо для иллюстрации текста, защиты принятого смысла или предложения нового.

Я не осознаю за собой совершения каких-либо больших отступлений за пределы правил, которые предписали мне эти нормы, если не считать главы о суеверии. И даже здесь, если бы комментарий не был несколько пространным, сам текст выглядел бы как пестрая смесь таинственной бессмыслицы. Столь много я счел себя обязанным сделать в справедливости к Теофрасту; и что касается расширений, которые я сделал сверх того, что удовлетворило бы это требование, они, как надеются, не будут неприемлемы для любознательного читателя. Это отступления, признаю; но я не стану здесь предлагать сделать одно отступление, чтобы оправдать другое, или, согласно обычаю и практике современных авторов, просить тысячу прощений у читателя, прежде чем я буду уверен, что совершил одно преступление. Такая процедура кажется нелепой. Ибо когда автор случайно отвлекается и делает вылазку ὑπὲρ τὰ ἐσκαμμένα, за пределы предписанного, лучшее, единственно последовательное, что он может сделать, — это положиться на случай. Если то, что он сказал, не относится непосредственно к делу, это тем не менее может быть к месту и хорошо в своем роде; и тогда вместо порицания он, вероятно, встретит благодарность; но если это нехорошо, никакие вступительные оправдания не сделают это таковым: и, кроме того, всегда будут настаивать на том, что легче вычеркнуть плохие отступления, чем написать хорошие извинения.

Еще одно слово, и я закончу. Поскольку г-н Баджелл счел уместным порицать г-на де Лабрюйера за беспокойство своего читателя примечаниями, я считаю себя обязанным, чтобы оправдать как г-на де Лабрюйера, так и себя, показать, что это порицание весьма неразумно и весьма несправедливо. Слова г-на Баджелла следующие: «Теофраст во время написания ссылался только на то, что было хорошо известно самому простому человеку в Афинах; но как распорядился г-н Лабрюйер, намекая на слишком многие греческие обычаи, современный читатель вынужден просматривать одно или два примечания, которые часто длиннее самого предложения, смысл которого он хотел бы узнать». Но если те нравы и обычаи, на которые ссылается Теофраст, были в его время хорошо известны самому простому афинянину, из этого не следует, что они теперь столь же хорошо известны современному читателю.

Ошибка г-на де Лабрюйера заключается не в том, что он добавил примечания к своему переводу, а скорее в том, что он добавил их недостаточно. Когда переводчик древнего автора намерен сохранить особый характер оригинала, примечания становятся абсолютно необходимыми, чтобы сделать перевод понятным современному читателю. Ученые могут пропустить их; и те, для кого пояснительные примечания предназначены в первую очередь, не должны считать слишком большим трудом уделить второе чтение тексту после того, как они дали первое всему произведению. Этот труд (если что-то вообще следует называть таковым, что передает наставление) — не более чем то, с чем многие люди, достигшие немалой доли знаний в ученых языках, должны смириться при первом прочтении автора в оригинале. Если в переведенном авторе возникают какие-либо трудности в этом отношении для современного читателя, и переводчик позаботился о прояснении этих трудностей путем добавления примечаний, современный читатель должен поблагодарить его за старания, а не считать его труд излишним.

Надеются, что примечания, которые я добавил, будут приняты благосклонно. Читатель, тем не менее, будет в полной свободе просматривать их или пропускать. Если он будет настолько благосклонен, что одобрит сам перевод, это будет достаточным удовлетворением для переводчика и будет рассматриваться как немалая похвала исполнению. Ибо перевод, если он выполнен хорошо, должен по справедливости приниматься как хороший комментарий.

РАЗД. II.

Нет такого рода вежливой литературы, которая, по-видимому, требует более глубоких знаний, более живого воображения и более счастливого оборота выражения, чем «характер». Человеческая природа в ее различных формах и проявлениях является предметом; и тот, кто попытался бы взяться за работу такого рода с некоторой уверенностью в успехе, должен не только изучать других людей; у него есть более трудная задача: он должен изучать самого себя. Глубокие и темные тайники сердца должны быть проникнуты, чтобы обнаружить, как природа маскируется под искусство и как искусство принимает облик природы. — Это знание велико; это совершенство моральной философии; это бесценное сокровище: но все же, если бы оно попало в руки того, кому не хватает надлежащих способностей, чтобы донести свои знания до мира, оно не принесло бы пользы никому, кроме владельца: оно сделало бы его, конечно, способным философом, но не способным автором «характеров».

Ум имеет свои особые черты, так же как и тело; и они должны быть представлены в своих подлинных и естественных красках, чтобы картина могла поразить, и каждый читатель, который имеет отношение к работе, мог немедленно обнаружить себя; а те, кто не имеет отношения, могли, тем не менее, немедленно воспринять точное соответствие между этим произведением и природой.

Каждое действие имеет свою надлежащую мысль, и каждая мысль — свое надлежащее выражение. И эти соответствия не воображаемы, но имеют реальное основание в природе: ибо когда отсутствует что-либо из этого, целое хромает и дефектно, но когда они все встречаются и сговариваются вместе, «характер» тогда подлинный и полный, задуманная вещь или человек нарисованы с натуры, и читатель остается в нерешительности, является ли «характер», который лежит перед ним, эффектом искусства или реальным проявлением природы. — Мастерское произведение такого рода требует руки того, кто является критиком в людях и нравах, критиком в мыслях и критиком в языке.

Поверхностное знание человеческой природы никогда не квалифицирует человека как автора «характеров». Он должен быть мастером науки; и быть способным вести читателя, знающего, через тот лабиринт страстей, которые наполняют сердце человека и делают его либо благородным, либо презренным существом. Ибо хотя некоторые, кто никогда не пытался ничего подобного, могут думать, что это легкое дело — написать две или три страницы морали с духом, описать действие, страсть, манеру; но если бы они провели эксперимент, результат не оправдал бы их ожиданий, и они обнаружили бы, что эта легкая работа была труднее, чем они поначалу воображали.

Черты каждой отдельной страсти должны быть известны; отношение, которое эта страсть имеет к другой, должно быть обнаружено; и гармония и раздор, которые проистекают из них, должны быть прочувствованы. Многие изучали эти вещи, но немногие их полностью понимали. Труд огромен; он почти бесконечен; и все же без знания этих вещей невозможно будет когда-либо нарисовать «характер» настолько с натуры, чтобы он подошел одному человеку, и только ему.

У всех нас разные души, и наши души имеют привязанности, столь же отличные друг от друга, как наши внешние лица в своих чертах. Каждый человек содержит в себе маленький мир, и каждое сердце — это новый мир. Мы не можем поэтому достичь совершенного знания человеческой природы, изучая только других или только самих себя, но изучая и то, и другое. Именно это знание ставит философа выше крестьянина и отдает предпочтение одному автору перед другим. Это знание обладает силой, чем-то похожей на силу магических чар: с помощью него тот, кто является мастером науки, может вывернуть людей наизнанку и выставить их на глаза миру такими, какие они есть на самом деле, а не такими, какими они хотели бы казаться. С помощью этого знания интеллигентный писатель может сформировать для своего читателя самое приятное, самое поучительное развлечение, которое только можно пожелать; перенести его с величайшей легкостью из уединения его комнаты в места величайшего скопления; там видеть и изучать добродетели людей; там видеть и избегать их пороков, без какой-либо опасности быть испорченным заразой реального общения.

Насколько абсолютно необходимо глубокое понимание сердца и страстей человека для автора «характеров», станет более очевидным при переходе к некоторым деталям и указании на некоторые из тех тонких обстоятельств, которые автор «характеров» должен точно соблюдать и по которым его способности в этом направлении могут быть легко оценены.

Следует заметить, что сердце человека часто движимо более чем одной страстью: и как один и тот же объект при разном положении предоставляет зрителю разные представления, так и одна и та же привязанность ума, проявляя себя иным образом, закладывает реальное основание для стольких же различных «характеров». Второстепенные страсти могут, благодаря своим различным операциям, вызвать некоторое разнообразие в цвете и комплекции целого, но именно главная страсть должна определять «характер».

Поскольку, следовательно, второстепенные части «характера» не являются существенными, они могут быть или не быть взаимными. Скупой человек может быть дерзким, или у него может остаться некоторая доля скромности: с другой стороны, дерзкий человек может быть щедрым, или его «характер» может быть запятнан алчностью. И поэтому вводить черты одной добродетели или порока в качестве второстепенных частей в «характер» другой добродетели или порока — это не только не является нарушением природы вещей, но, напротив, вся красота жанра «характеров» и вся красота, возникающая из разнообразия приятной смеси, полностью зависит от этого. Главная трудность состоит в том, чтобы заставить главную страсть действовать настолько заметно на протяжении всего целого, чтобы читатель мог на каждом шагу исполнения немедленно обнаружить ее.

Истина заключается в том, что существуют некоторые привязанности ума, которые не только сами по себе составляют отдельную добродетель или порок, но также являются основанием многих других. Алчность имеет такую обширную природу; она сама по себе составляет отдельный «характер» и вступает в конкуренцию с несколькими другими. Св. Павел говорит, что сребролюбие есть корень всех зол; которую максиму подложный Фокилид выразил в следующем стихе,

Ἡ φιλοχρημοσύνη μήτηρ κακότητος ἁπάσης.

Это учение может быть сделано еще более понятным путем применения его к практике Теофраста, чье поведение в этом отношении следует рассматривать как аутентичный образец. Деревенщина, алчность и дерзость по своей природе являются отдельными пороками, но все же между ними существует очень близкая связь, которая имеет реальное основание в действиях людей. И как, с одной стороны, Теофраст нарисовал отдельные «характеры» этих пороков, так, с другой стороны, он заставил особые черты одного или нескольких из этих пороков войти в «характеры» других. Это факт; и если читатель возьмет на себя труд сравнить 6-ю, 9-ю и 11-ю главы, то, как он убедится в истинности того, что здесь утверждается, так он будет убежден в то же время, что Теофраст не смешал этой смесью реальную природу вещей и не нарушил тем самым никоим образом правила характеристической справедливости.

Далее; болтливость и несвоевременное поведение — два очень разных порока в обычном разговоре; но все же Теофраст завершил свой «характер» болтливости тем же штрихом, который начинает «характер» несвоевременного поведения; потому что, хотя эти пороки имеют разную природу, они не исключают друг друга; и действия людей явно доказывают, что они часто встречаются в одном и том же субъекте.

Тонкий читатель поэтому, вместо того чтобы обижаться на то, что находит особые черты одного порока, вкрапленные в «характер» другого, должен, напротив, восхищаться суждением и точностью Теофраста в этом отношении: ибо эта смесь происходит не от неточности, а основана на природе: и работа проницательной головы — как обнаруживать близкие отношения между разными вещами, так и разделять те вещи, которые по природе близко связаны, но все же действительно различны.

Красота любого рода письма проистекает из соответствия, которое оно имеет с природой; и поэтому превосходство жанра «характеров» должно состоять в точных представлениях человеческой природы. — Эта гармония между искусством и природой может быть названа справедливостью: и хотя границы ее могут быть более обширными в тех работах, в которых больший простор позволен воображению, все же изобретение и вымысел должны быть допущены в жанре «характеров», когда задуманные «характеры» носят общий характер; ибо тогда писатель не копирует с индивидуального оригинала, и все экстравагантности природы естественны, когда они хорошо представлены.

Требуется, признаю, немало проницательности, чтобы точно попасть в эту точку реальности: но тогда должно быть признано, что, как великая трудность жанра «характеров» состоит в этом, так и главная красота и сила его тоже: ибо объекты склонны влиять на нас и двигать нами в зависимости от их присутствия или отсутствия; и «характер» естественно поразит нас тем сильнее, чем более живыми и естественными являются образы, из которых он состоит; потому что объект тогда наиболее присутствует в нашем уме.

Поскольку каждая черта должна быть нарисована точно с натуры, следует проявлять большую осторожность, чтобы штрихи не были ни слишком слабыми, ни слишком сильными: ибо характеристическая справедливость должна соблюдаться авторами этого жанра так же строго, как поэтическая справедливость — поэтами. Тот средний путь должен быть скопирован, который сама природа наметила; все, что не дотягивает до него, — бедно и безвкусно, все, что выше его, — напыщенность и экстравагантность.

EQuodcunque ostendis mihi sic, incredulus odi.

And whatsoever contradicts my Sense,

I hate to see, and never can believe.

Ld. Roscommon.

Совершенная деликатность чувств и изысканное суждение — сама душа жанра «характеров»; ибо каждый отдельный штрих, как и весь «характер» в целом, имеет надлежащую степень совершенства. Достичь этой точки и довести отдельные части, как и целое, точно до этого уровня — работа проницательной головы и совершенного суждения. — Автор в этом жанре не должен слишком долго останавливаться на одной идее: как только нанесен мастерский штрих, он должен немедленно перейти к другой идее. Это придаст жизни работе и послужит поддержанию духа письма, а также читателя: ибо если после нанесения мастерского штриха автор станет парафрастически настаивать на той же идее, работа немедленно ослабнет, «характер» станет вялым, а описываемый человек незаметно исчезнет из поля зрения читателя.

Честный писатель, который имеет в виду пользу, а также удовольствие своего читателя, должен всегда говорить правду. Но поскольку он волен выбирать свою манеру изложения, в жанре «характеров» следует соблюдать тот метод наставления, который будет поддерживать хорошее расположение духа читателя, хотя он в то же время будет осознавать свои ошибки. И этот прием должен усердно преследоваться, поскольку надлежащее обращение с ним столь необходимо для успеха жанра «характеров». Ибо те, кто сами любят и восхищаются истиной, должны все же осознавать, что она, как правило, нежеланна как для них самих, так и для других, когда затрагивается вопрос личного интереса. И причина этого не в том, что истина действительно уродлива и деформирована, а в том, что она представляет нашему взору определенные несоответствия и ошибки, которые самолюбие не позволит нам осудить. И поэтому великое искусство и трудность в том, чтобы сделать истину приятной и полезной, состоит в том, чтобы разоблачить ошибку так, чтобы не казаться нападающим на сферу самолюбия.

FOmne vafer vitium ridenti Flaccus amico

Tangit, & admissus circum præcordia ludit,

Callidus excusso Populum suspendere naso.

With conceal’d Design,

Did crafty Horace his low Numbers join:

And, with a sly insinuating Grace,

Laugh’d at his Friend, and look’d him in the Face:

Wou’d raise a Blush, where secret Vice he found;

And tickle, while he gently prob’d the Wound.

With seeming Innocence the Crowd beguil’d;

But made the desp’rate Passes, when he smil’d.

Mr. Dryden.

Это был характер одного из величайших римских поэтов; и в этом искусстве среди современников особенно преуспел Бенсерад, если верить его преемнику и панегиристу Павийону.

Какой стиль является надлежащим для жанра «характеров», кратко изложено Либанием в следующих словах: «Ἐργάση τὴν ἠθοποιίαν χαρακτῆρι σαφεῖ, συντόμῳ, ἀνθηρῷ, ἀπολύτῳ, ἀπηλλαγμένῳ πάσης πλοκῆς τε καὶ σχήματος». «Когда вы описываете нравы, вы должны использовать простой, лаконичный, цветистый, легкий стиль, свободный от всех искусственных оборотов и фигур». Все должно быть ровным, гладким, легким и естественным; без тех острот и оборотов, которые не передают уму ничего, кроме низкого и ложного остроумия, которым так изобилуют наши современники и в котором они, кажется, помещают свои величайшие красоты.

Первичным стандартом для стиля является природа предмета: и поэтому, поскольку жанр «характеров» является профессиональным представлением природы, автор в этом жанре непосредственно заинтересован в использовании простого и естественного стиля: и у него нет причин опасаться, что это каким-либо образом повредит его исполнению и сделает его низким, плоским и безвкусным; ибо в действительности нет ничего более благородного, чем истинная простота, и ничего более прекрасного, чем природа, когда она предстает в легком очаровании своего собственного естественного облачения.

В жанре «характеров» как образ мышления, так и стиль должны быть лаконичными: многое должно быть заключено в малом объеме. Краткость дикции добавляет новую жизнь хорошей мысли: и поскольку каждый совершенный штрих должен быть отдельным представлением конкретной черты, дела должны быть упорядочены так, чтобы каждое совершенное предложение могло содержать совершенную мысль, и каждая совершенная мысль могла представлять одну черту.

Многие другие детали могли бы быть замечены и рекомендованы тем, кто попытался бы исполнить работу такого рода с некоторой уверенностью в успехе. Законы хорошего письма в целом могут и должны применяться к жанру «характеров» в частности, насколько природа этого позволяет. Но преследовать эти вещи точно вывело бы меня за пределы, которые предписывает мне название этой работы. Показать особую природу; указать на главные красоты и изложить общие законы жанра «характеров» — это все, что предполагалось. Кроме того, у меня будет повод в продолжении этого эссе сделать некоторые дальнейшие наблюдения, касающиеся устройства жанра «характеров»; которые, чтобы предотвратить повторения, я воздерживаюсь упоминать здесь; но если читатель религиозен в соблюдении строгого метода, он волен изменить их расположение и отнести их к этому разделу.

РАЗД. IV.

Г-н де Лабрюйер дал нам перевод «Характеров» Теофраста; к которому он приложил то, что он называет характерами или нравами нынешнего века. Эта работа была встречена аплодисментами, и автор приобрел благодаря ей большую репутацию среди людей вежливой литературы. И если бы создание большого шума в мире и прохождение через несколько изданий были безошибочными доказательствами внутренней ценности книги, произведение г-на де Лабрюйера по обоим этим пунктам достаточно рекомендовало бы себя нашему одобрению. — Признаюсь, в этом произведении есть весьма значительные красоты: но все же, если бы оно было рассмотрено по тем правилам жанра «характеров», которые я уже упомянул и которые я считаю существенными для произведений такого рода, я боюсь, оно не смогло бы во всех отношениях выдержать испытание беспристрастной экспертизой.

Я не намерен вступать в точную критику этого произведения; предполагаемая краткость этого эссе позволит мне обратить внимание лишь на некоторые детали. — У меня нет замысла или желания умалять репутацию покойного автора; но это я считаю постоянным правилом в критических сочинениях, как и в рассудительном чтении, что мы не должны быть настолько поражены красотами автора, чтобы быть слепыми к его недостаткам; равно как и не настолько предубеждены его недостатками, чтобы быть слепыми к его красотам.

Первоначальный замысел жанра «характеров» — дать нам реальные образы жизни. Точная имитация природы — главное искусство, которое должно быть использовано. Воображению, признаю, может быть позволено работать в произведениях такого рода, при условии, что оно удерживается в пределах вероятности; но г-н де Лабрюйер дает нам «характеры» людей, которых невозможно найти в природе; и из ложной аффектации чудесного он доводит почти все до крайности; представляет нерегулярности жизни как чистое безумие и своими ложными красками превращает людей в монстров.

Троил — очень высокомерный человек: и ни в коем случае не противоречит этому «характеру» предположение, что он может питать естественную антипатию к уродливому лицу или плохому голосу; но наш автор представляет его страдающим от этого недуга до такой степени излишества, какой, я полагаю, никогда не наблюдалось ни у одного человека. Я не знаю, каким именем это можно назвать. Троил испытывает немедленную неприязнь к человеку, который входит в комнату, где он находится; он избегает его, бежит от него и выбросится из окна, чем позволит себе быть заговоренным тем, чье лицо и голос ему не нравятся. — Это «нрав», или, скорее, не являются ли это подлинными симптомами безумия и неистовства? И если Троил действительно действует таким образом, не является ли он скорее объектом жалости, чем предметом для «нрава» и насмешки?

Характер Клеанта в той же главе представляет собой искажение природы. «Клеант — человек весьма честный; он выбрал себе жену, которая является лучшей и самой разумной женщиной на свете: каждый из них, по-своему, составляет всю прелесть и приятность общества, в котором они находятся: невозможно встретить больше честности или вежливости. Завтра они расстаются, и акт об их разводе уже готов у нотариуса. Безусловно, существуют такие виды достоинств, которые никогда не были созданы для того, чтобы быть вместе, и некоторые добродетели, которые несовместимы». Но те, кто наделен столь добрыми качествами, какие г-н де Лабрюйер приписывает Клеанту и его жене, никогда не могут согласиться на добровольное расставание. Более того, противоречит их характеру предполагать, что кто-либо из них оказался в тех обстоятельствах, которые единственно могут сделать развод законным и справедливым. Правда, некоторые добродетели и достоинства, равно как и некоторые пороки, могут быть несовместимы друг с другом. Но применять эту максиму к данному случаю — значит выдать крайний недостаток суждения и знания природы вещей: ибо где еще можно ожидать встречи с более совершенной гармонией добродетелей, чем во взаимной честности, разуме и воспитанности Клеанта и его жены?

Рассеянный человек часто действует не по правилам обычной жизни, когда на него находит приступ рассеянности; но то, что этот приступ может владеть человеком так долго, как он владеет Меналком из труда г-на де Лабрюйера, признаюсь, выше моего понимания. Меналк встает поутру; и с этого времени до тех пор, пока он снова не ложится в постель, он не выходит из своего приступа рассеянности: душевные отвлечения его не знают ни прекращения, ни перерыва: вся его жизнь — это непрерывная череда величайших глупостей. Меналк на самом деле никогда не бывает Меналком; у него не бывает светлых промежутков; он всегда другой человек.

Если мы обратимся к деятельности нашей души, чтобы обнаружить истинные причины того, что называют рассеянностью ума, мы заметим, что ее силы иногда сжимаются в самих себе из-за множественности мыслей: в этих случаях внутренняя работа души делает ее неспособной внимать какому-либо внешнему объекту. Но в другое время душа блуждает сама по себе; и в этих случаях, будучи занята отдаленными объектами, душа не может немедленно прийти в себя, чтобы должным образом поразмыслить о тех, что находятся перед ней. Таким образом, эта рассеянность ума должна происходить либо от полноты и сосредоточенности мысли, либо от недостатка рефлексии. Если она происходит от полноты мысли, я говорю, что ум не может оставаться в напряжении так долго, как ум Меналка: он неизбежно должен иметь некоторые моменты расслабления. Если же она происходит от недостатка рефлексии, то должно признать, что тот, кто может прожить столько часов, не размышляя, должен быть либо совершенно тупым, либо стоять на несколько ступеней ниже человеческого рода.

Но что делает характер Меналка еще более нелепым и неестественным, так это то, что он одновременно туп и чувствителен. Меналк находится в гостиной при дворе; и, прогуливаясь весьма величественно под ветвью канделябра, он цепляется за нее париком, который повисает в воздухе. Все придворные начинают смеяться. Меналк, к несчастью, теряет чувствительность, но все еще сохраняет слух. Он не чувствует, что парик снят с его головы; но при этом он настолько счастлив, что слышит громкое веселье придворных, и у него остается еще столько доброго нрава, чтобы присоединиться к их компании. Меналк играет в нарды. Он просит стакан воды; его очередь бросать кости; у него в одной руке стакан, а в другой стаканчик для костей; будучи крайне мучим жаждой и не желая терять время, он проглатывает и кости, и почти сам стаканчик, и в то же время выливает стакан воды на игральный стол. Если это не значит перегнуть палку, довести вещи до неестественного излишества и экстравагантности, и не делать различия между рассеянностью ума и бесчувственностью или откровенной глупостью, то, признаюсь, я не знаю, что это такое. Г-ну де Лабрюйеру следовало бы учесть, что человек, потерявший чувствительность, не является в этом отношении подходящим объектом для насмешки, и что лишить человека чувств — вовсе не шутка. Экстравагантности такого рода не являются украшением в любом виде письма, а тем более в жанре «характеров». В произведениях такого рода должны быть дух и сила, но прежде всего должна быть справедливость. Должны быть представлены подлинные образы жизни, или же должны строго соблюдаться вероятности природы.

M Respicere exemplar vitæ morumque jubebo

Doctum imitatorem, & vivas hinc ducere voces.

These are the likeliest Copies, which are drawn

By the Original of human Life.

Ld. Roscommon.

Штрихи, составляющие характер, должны быть смелыми, но не экстравагантными. Природа не должна быть искажена, чтобы вызвать насмешку или восхищение. Разум должен держать вожжи воображения: суждение должно направлять фантазию; в противном случае мы будем склонны ошибаться и связывать несовместимые идеи именно в тот момент, когда нам кажется, что мы попали в самую точку нрава.

Единственное, что можно сказать в оправдание г-на де Лабрюйера в этом отношении, — это то, что аббат Флёри привел ему в похвалу, а именно: что его характеры иногда намеренно утрированы, чтобы они не слишком походили на тех лиц, которые имелись в виду.

Признаюсь, очень опасно вольно обращаться с характерами конкретных лиц; ибо в мире есть люди, которые, хотя и не стыдятся непристойности собственных манер, все же легко обижаются на публичное внимание, которое к ним проявляется. Но хотя у г-на де Лабрюйера могли быть весьма веские благоразумные причины не делать свои характеры слишком конкретными, эти причины не могут быть приведены в качестве оправдания его нарушения границ характеристической справедливости путем создания неестественных образов.

В каждом виде письма есть нечто установленное природой, что является для него существенным. Отклониться от этого — значит отклониться от самой природы. Г-н де Лабрюйер — не единственный француз, виновный в этом пункте. Другие его соотечественники совершили почти ту же ошибку в пасторали и комедии. Из тщеславного стремления сказать что-то весьма необычное и примечательное они отошли от природы вещей: они придали простоте сельской жизни манеры города и двора, ввели на сцену шутовство и фарс вместо нрава; и, искажая подлинные манеры людей, они превратили природу в гримасу.

Главная красота жанра «характеров» заключается в определенной живости и духе, которые писатель должен стараться поддерживать всеми искусствами, которыми он владеет. Ничто не будет способствовать этому больше, чем соблюдение строгой целостности в самом замысле характера: ибо характеры — это описания лиц и вещей, каковыми они являются: и, как весьма здраво заметил г-н Баджелл: «Если читатель отвлекается посреди характера, и его внимание переключается на что-то постороннее, живое впечатление, которое он должен был произвести, полностью разрушается, и он теряет более половины своей силы». Но если применить это учение к практике г-на де Лабрюйера, оно признает его виновным. Он иногда растягивает свои характеры до такой степени и смешивает в них столько подробностей и ненужных обстоятельств, что они по праву заслуживают названия скорее историй, чем характеров. Такова статья об Эмире. Это искусное описание женского тщеславия, притворяющегося нечувствительным к силе любви только потому, что она никогда не подвергалась чарам прекрасного человека; и в этом характере нет ничего, что не соответствовало бы природе и не было бы исполнено с большим юмором. Но многие подробности, которые г-н де Лабрюйер ввел в его композицию и которые, по правде говоря, не являются существенными для главного замысла, полностью изменили природу характера и превратили его в историю, или, скорее, в небольшой роман. Правда, истории — это такие же картины, как и характеры; но все же между ними всегда будет такая же большая разница, как между картиной в полный рост и миниатюрой.

Характеры Гитона и Фебона достаточно юмористичны. И признано, что они выдержаны в справедливых границах вероятности. Но г-н де Лабрюйер нагромоздил столько подробностей и ненужных обстоятельств, которые не несут никаких новых идей, что характеры становятся вялыми и утомительными. Гитон уважаем; все, что он говорит или делает, одобряется. Фебон презираем; на то, что он говорит или делает, не обращают внимания. Причина этого различия не так таинственна, чтобы ее нельзя было изложить менее чем на двух или трех страницах. Гитон богат, а Фебон беден.

Иногда в замыслах г-на де Лабрюйера такая путаница, что невозможно легко обнаружить, намеревался ли он нарисовать характер конкретного лица, или создать картину какого-то преобладающего порока, или только моральное размышление. Такова статья о Зенобии. Была ли она задумана как характер Зенобии? Но это скорее описание великолепия и прекрасного расположения дворца, который она тогда строила. Или она была задумана, чтобы порицать и бичевать публиканов того века за вымогательства, которые они практиковали, и огромные богатства, которые они наживали путем мошенничества и угнетения? Но эта сатира вставлена лишь попутно и в весьма сухой манере. Или, наконец, она предназначалась только для морального размышления о внезапных переворотах и превратностях судьбы? Но длина этой статьи несовместима с природой размышления; и если что-то подобное и задумывалось, то это должно было войти как эпимифий, мораль басни; что сделает содержание этой статьи еще более отличным от природы характера, чем все, что было упомянуто до сих пор.

Недостаточно, чтобы характер был нарисован в соответствии с тем существованием, которое он действительно имеет или вероятно может иметь в природе: он должен быть далее облечен в подобающие чувства и выражен в простом и естественном стиле. Но г-н де Лабрюйер, рассматриваемый как писатель характеров, слишком вычурен в своем образе мыслей и слишком искусственен в поворотах своих выражений.

Предварительное оправдание, которое он сделал для себя в этом пункте, настолько не к месту, что ничего более не может быть.

Вспоминая, говорит он, что среди сочинений, приписываемых Теофрасту Диогеном Лаэртским, есть одно, которое носит заглавие «Пословицы», т.е. свободных несвязных наблюдений, и что самая значительная книга морали, которая когда-либо была создана, носит это имя в священных писаниях; мы были побуждены такими великими примерами подражать, согласно нашим способностям, подобному способу письма о нравах.

Правда, в каталоге работ Теофраста, сохраненном Диогеном Лаэртским, есть одна книга под заглавием «О пословицах»: но это, вероятно, было не что иное, как собрание некоторых из тех кратких, замечательных, полезных, емких изречений, которые находятся в общем употреблении в мире и которые каждая нация имеет присущие только ей. Однако, хотя мы не можем точно сказать, какова была природа этого произведения, потому что книга сейчас утеряна, мы уверены, с другой стороны, что замысел Соломона состоял не в том, чтобы писать характеры, а в том, чтобы изложить некоторые максимы морали в виде совета и наставления. Так что для профессионального писателя характеров брать книгу «Пословиц» за модель так же несовместимо, как если бы кто-то, кто намеревался сочинить орацию, строил свою дикцию на поэме. Пословицы состоят из кратких предложений, которые содержат в себе полный и завершенный смысл; и поэтому они не требуют по существу строгой связи и соответствия; но жанр «характеров» требует такой строгой связи и соответствия. И г-н де Лабрюйер настолько грешит в этом пункте, что почти везде у него нет видимой связи. Жанр «характеров» должен, признаю, иметь живой поворот и лаконичный вид: но есть большая разница между использованием краткой манеры и написанием стольких афоризмов, сколько предложений.

Насколько г-н де Лабрюйер дефектен в отношении уместности стиля и точности выражения, я предпочитаю изложить словами одного из его соотечественников, весьма здравомыслящего писателя и лучшего судьи в этом деле, чем я претендую быть. «Г-н де Лабрюйер, не имеющий сформированного стиля, пишущий наудачу, использует преувеличенные выражения в самых обычных вещах; а когда он хочет сказать что-то более возвышенное, он ослабляет их низкими выражениями и заставляет сильное ползти вместе со слабым. Он неустанно стремится к возвышенному, которого не знает, и которое он помещает то в вещи, то в слова, никогда не улавливая точки единства, которая примиряет слова с вещами, в чем и состоит весь секрет и тонкость этого чудесного искусства». Это порицание, которое остроумный автор под вымышленным именем Виньоль Марвиль вынес стилю г-на де Лабрюйера. Однако я считаю себя обязанным по справедливости сообщить читателю, что г-н Кост в своей защите г-на де Лабрюйера пытался доказать, что это порицание необоснованно. Но я не буду претендовать на то, чтобы решать в деле такого рода. Вопросы, касающиеся стиля, являются самыми тонкими пунктами в науке: величайшие люди грубо ошибались на этот счет. Я лишь заявляю свое собственное мнение по этому вопросу, что стиль г-на де Лабрюйера кажется мне натянутым, вычурным и неподходящим для жанра «характеров». Несколько остроумных французских джентльменов, которые сами писали с успехом на этом языке, разделяют те же чувства и чистосердечно признались мне, что никогда не могли прочитать десять страниц г-на де Лабрюйера подряд, не чувствуя такого беспокойства и боли, которые возникают от постоянной аффектации и вечного принуждения. Но читатель все еще остается свободным. Сформировать правильное суждение о правильности — легкое дело по обычным правилам грамматики, но сделать то же самое относительно поворота и вида, и особых красот стиля зависит от особого вкуса: они не способны быть доказаны тем, у кого нет этого вкуса, но тем, у кого он есть, они немедленно становятся ощутимы простым указанием.

Бегущий заголовок, который г-н де Лабрюйер дал своей книге, никоим образом не соответствует ее различным частям. В связи с моей настоящей целью я замечаю, что, строго говоря, это произведение лишь отчасти относится к характеристическому роду. Характеры, которые в нем перемешаны, сводимы к очень узкому кругу, а основная часть его состоит из разнообразных размышлений. И они не ограничены, как притворяются, только нынешним веком, но распространяются как на прошлые, так и на нынешние времена. Так что если бы г-н де Лабрюйер со своим взглядом выбрал другое заглавие для своей книги, хотя оно было бы не таким необычным, все же оно было бы более уместным, чем нынешнее заглавие; и само произведение тогда в некоторой мере меньше заслуживало бы порицания.