«От моря до моря: Путевые заметки»

Собрание вернулось в отель, чтобы записать свои впечатления в дневники и записные книжки, которые они демонстративно заполняли на верандах. Это был знойный жаркий день, хотя мы стояли несколько выше вершины Якко, и я покинул этот сырой, скрипящий сосновый караван-сарай ради прохладной тени группы сосен, между стволами которых мерцали палатки. Группа кавалеристов спустилась по дороге и бросилась через страну в свои грубые ряды. Поистине, американский кавалерист умеет ездить верхом, хотя он держит свое снаряжение по-свински, а лошадь — по-коровьи.

Я был свободен в этом лагере через пять минут — свободен играть с тяжелыми комковатыми карабинами, снимать седла и знающе тыкать лошадей в ребра. Один из людей был в бою с «Заверни-свой-хвост», о котором упоминалось ранее, и он рассказал мне, как тот великий вождь, чей лошадиный хвост был перевязан красным ситцем, щеголял перед кавалерией Соединенных Штатов, вызывая всех на поединок. Но он был убит, а вместе с ним и несколько человек из его племени. «От индейца все равно нет толку», — заключил мой друг.

Пара ковбоев — настоящих ковбоев, не статьи Баффало Билла — прозвенели через лагерь среди ливня мягких шуток. Они направлялись в Кук-Сити, я полагаю, и я знаю, что они никогда не мылись. Но они были живописными негодяями с длинными шпорами, стременами с крыльями, широкополыми шляпами, меховыми накидками от непогоды на коленях и рукоятками пистолетов, легко доступными для руки.

— Ковбой скоро уйдет в прошлое, — сказал мой друг. — Как только страна будет заселена, ему придется уйти. Но сейчас он очень полезен. Что бы мы делали без ковбоя?

— В каком смысле? — сказал я, и лагерь рассмеялся.

— У него есть деньги. У нас есть ноу-хау. Он приходит зимой играть в покер на военные посты. Мы играем в покер — немногие. Когда он проигрывает свои деньги, мы спаиваем его и отпускаем. Иногда мы берем не того человека. — И он рассказал историю о невинном ковбое, который появился, обобранный до нитки, на посту и играл в покер тридцать шесть часов. Но это пост был обобран, когда тот длинноволосый кавказец Ах Син удалился, отягощенный жалованьем каждого и отказываясь от предложенного спиртного. — «Ну, — сказал историк, — я не играю ни с каким ковбоем, если он сначала не немного пьян».

Прежде чем я уехал, я понял от не одного человека тот значительный факт, что на расстоянии до ста ярдов он чувствовал себя в полной безопасности за своим револьвером.

— В Англии, я понимаю, — сказал гибкий юноша с Юга, — в Англии человеку не разрешают играть ни с каким огнестрельным оружием. Его должны научить всему этому, когда он завербуется. Мне не нужно было много учиться стрелять прямо, прежде чем я служил дяде Сэму. И именно в этом дело. Но вы говорили о ваших конных гвардейцах сейчас?

Я кратко объяснил некоторые особенности снаряжения, связанные с нашей самой элитной кавалерией. Я скорблю, говоря, что лагерь взревел.

— Возьмите их на болотистую местность. Дайте им немного побегать и выбить из них дурь, а потом, Всемогущий, если бы мы не пристрелили их в покое, я бы съел их лошадей!

— Но предположим, они вступили в бой на открытом месте? — сказал я.

— Вступили в Аид. Не если бы в двадцати милях был ствол дерева, они не могли бы вступить в бой на открытом месте!

Джентльмены, офицеры, вы когда-нибудь серьезно задумывались о существовании на земле кавалерии, которая по предпочтению сражалась бы в лесу? Очевидная искренность предложения заставила меня крепко задуматься, когда я перешел к отелю и присоединился к исследовательской группе, которая, нырнув в лес, обнаружила ямное озерцо самой горячей воды, окаймленное угольно-черным песком — вся земля поблизости была чисто белой. Но чудеса приедаются, когда они прибывают со скоростью двадцать в день. Пылающая стрекоза пролетела над озерцом, покачнулась и упала на воду, умирая без трепета своих великолепных крыльев, и озерцо не сказало ничего, но послало свои тонкие струи пара вверх к горящему небу. Я предпочитаю озерца, которые разговаривают.

Там была девушка — очень опрятная девушка, — которая только что вышла из одного из романов мистера Джеймса. У нее была восхитительная мать и такой же восхитительный отец, тяжелоглазый, медленно говорящий человек финансов. Родители думали, что их дочери нужны перемены. Она жила в Нью-Гэмпшире. Соответственно, она потащила их на Аляску, в долину Йосемити и теперь возвращалась неспешно через Йеллоустон как раз к концу летнего сезона в Саратоге. Мы встречались раз или два раньше в Парке, и я был поражен и позабавлен ее критической похвалой чудесам, которые она видела. Из этого очень решительного маленького рта я получил лекцию об американской литературе, природе и внутренней сущности вашингтонского общества, точной ценности работ Кейбла по сравнению с «Дядюшкой Римусом» Харриса и нескольких других вещах, которые не имели никакого отношения к гейзерам, но были совершенно восхитительны. Теперь английская девушка, которая наткнулась на покрытого пылью, известкой, выжженного солнцем, безворотникового бродягу, пришедшего из и идущего бог знает куда, — ее мать подстрекала бы ее, а отец размахивал бы зонтиком, — сочла бы его распутным авантюристом. Не так те восхитительные люди из Нью-Гэмпшира. Они были достаточно добры, чтобы относиться ко мне — это звучит почти невероятно — как к человеческому существу, возможно, респектабельному, вероятно, не нуждающемуся в немедленной финансовой помощи. Папа говорил приятно и по существу. Маленькая девушка доблестно боролась с акцентом своего рождения и акцентом своего чтения, а мама благосклонно улыбалась на заднем плане.

Сравните это с историей молодого английского идиота, которого я встретил, стучащегося внутри своих высоких воротников, в сопровождении камердинера. Он снизошел сказать мне, что «вы не можете быть слишком осторожны, с кем разговариваете в этих краях», и прошагал дальше, опасаясь, я полагаю, каждую минуту за свою социальную чистоту. Теперь этот человек был варваром (я воспользовался случаем сказать ему об этом), ибо он вел себя на манер охотников за головами из Ассама, которые находятся в постоянной вражде друг с другом.

Вы поймете, что эти глупые сказки введены для того, чтобы скрыть тот факт, что это перо не может описать славу бассейна Верхнего гейзера. Вечер я провел под защитой гейзера Касл, сидя на бревне с несколькими кавалеристами и наблюдая за баронской крепостью высотой сорок футов, извергающей горячую воду. Если Касл срабатывал первым, они говорили, что Гигантша будет тихой, и наоборот; и затем они рассказывали сказки, пока не взошла луна и группа отдыхающих в лесу не дала нам всем что-нибудь поесть.

На следующее утро Том повез нас дальше, обещая новые чудеса. Он остановился через несколько миль у группы кустарника, где тонула армия. Я слышал болезненные вздохи и удары людей, уходящих под воду, но когда я прорвался сквозь кустарник, воинства бежали, и остались только озерца розовой, черной и белой извести, густые, как мутный мед. Они выстреливали шлепок грязи каждую минуту или две, задыхаясь в усилиях. Это было жуткое зрелище. Удивляетесь ли вы, что в старые времена индейцы были осторожны, чтобы избегать Йеллоустона? Гейзеры допустимы, но грязь ужасает. Старушка из Чикаго взяла кусочек ее, и через полчаса он умер в известковую пыль и улетел между ее пальцами. Все майя — иллюзия — видите! Затем мы зазвенели по сере в кристаллах; был водопад кипящей воды; и дорога через ровный парк, горячо оспариваемая бобрами. Каждую зиму они строят свою плотину и затапливают низменную землю; каждое лето эта плотина разрывается Правительством, и на полмили вы должны пахать по ось в воде, ивы расчесываются в экипаж, и маленькие водные пути разветвляются направо и налево. Дорога — это главный поток — точно как линия Болан в половодье. Если вы свернете на проселок, от вас больше ничего не останется, и бобры переработают ваш экипаж в плотину следующего года.

Затем пришел мягкий, дернистый лес, который заглушал колеса, и два кавалериста — на отрядной службе — бесшумно подошли сзади нас. Один был человеком «Заверни-свой-хвост», и мы весело разговаривали, пока полуобъезженные лошади брыкались среди деревьев, пока мы не вышли к могучему холму, усеянному моховыми агатами, и всем пришлось выйти и дышать в этом разреженном воздухе. Но как это было опьяняюще! Старушка из Чикаго кудахтала, как освобожденная курица, когда она суетилась по дороге, запихивая куски скалы в свою сумочку. Она послала меня на пятьдесят ярдов вниз по холму, чтобы подобрать кусок разбитой бутылки, который она настаивала, был моховым агатом! «У меня есть немного такого дома, и они сияют. Иди возьми его, молодой человек».

Когда мы поднимались по длинной тропе, дорога становилась все хуже и хуже, пока не стала без маскировки руслом потока; и как раз когда вещи были в самом скалистом состоянии, мы вышли к маленькому сапфировому озеру — но никогда сапфир не был таким синим — называемому озером Мэри; и это между восемью и девятью тысячами футов над морем. Затем пришли травяные холмы, все на яростном склоне, так что экипаж, следующий по новой дороге, ехал на двух внешних колесах в основном, пока мы не нырнули головой вперед в брод, взобрались на утес, помчались вдоль холма, снова нырнули и остановились растрепанные у «Ларри» на обед и час отдыха. Только «Ларри» мог справиться с этой палаткой школьного праздника на одиноком склоне холма. Нужно ли говорить, что он был ирландцем? Его запасы были на самом низком уровне, но Ларри окутал нас всех золотым очарованием своей речи, прежде чем мы спустились, и палатка с грубым столом на козлах стала дворцом, грубая пища — деликатесами Дельмонико, а мы — смущенными получателями имперской щедрости Ларри. Только позже я обнаружил, что заплатил восемь шиллингов за консервированную говядину, печенье и пиво, но с другой стороны Ларри сказал: «Пойти мне убить бизона?» И я почувствовал, что для меня и только для меня он бы это сделал. Все остальные чувствовали себя так же. Удачи Ларри!

«А теперь ступайте и постирайте свои носовые платки в том чудесном горячем источнике за углом, — сказал он. — Там есть мыло и стиральная доска, а горячая вода на халяву не каждый день достается». Он широким жестом указал нам на открытые холмы, пока сам приводил в порядок палатку. В теле не чувствовалось усталости, а в воздухе — расстояний. Холмы и долины словно проносились перед глазами. Казалось, протяни руку — и ухватишься за далекие заснеженные пики. Никогда еще не было такого пьянящего воздуха. Зачем нам понадобилось стирать носовые платки, знает один Ларри. Это походило на какой-то религиозный обряд. В небольшой долине, над которой нависали ярко раскрашенные скалы, бежал ручей бархатно-коричневого и розового цвета. Он был горячим — горячее, чем могла вытерпеть рука, — и окрашивал валуны на своем пути.

Там были девица из Нью-Гэмпшира, пожилая дама из Чикаго, папа, мама, женщина, которая жевала жвачку, и все остальные — они серьезно склонились над стиральной доской и мылом. В этом странном ручье таились загадочные свойства. За пять минут он превращал белье в белое, как свежевыпавший снег, а потом мы лежали на траве и смеялись от чистого блаженства бытия. Я знал такое однажды в Японии, однажды на берегах Колумбии, когда пошел лосось и «Калифорния» выла, и еще раз в Йеллоустоне, в свете глаз девицы из Нью-Гэмпшира. У моего локтя лежали четыре маленьких бассейна: один с черной водой (теплой), один с прозрачной (холодной), один с прозрачной (горячей), один с красной (кипящей); мой свежевыстиранный платок накрыл их все. Мы изумлялись, как изумляются дети.

— Сегодня вечером мы осмотрим Большой каньон Йеллоустона? — спросила девица.

— Вместе? — спросил я; и она сказала «да».

Солнце клонилось к закату, когда мы услышали рев падающих вод и вышли к широкой реке, вдоль берегов которой мы бежали. И тогда — о, тогда! Я мог бы в крайнем случае описать преисподнюю, но не то, другое место. Знайте же, что реке Йеллоустон приходится течь через ущелье длиной около восьми миль. Чтобы добраться до дна ущелья, она совершает два прыжка: один примерно в сто двадцать футов, а другой — в триста. Я исследовал верхний, или меньший, водопад, который находится недалеко от отеля. До этого момента с Йеллоустоном ничего особенного не происходит, его берега лишь скалистые, довольно крутые и обильно украшенные соснами. У водопада река огибает угол — зеленая, плотная, пронизанная легкой пеной и шириной не более тридцати ярдов. Затем она падает вниз, все еще зеленая и еще более плотная, чем прежде. Через минуту-другую вы, сидя на скале прямо над обрывом, начинаете понимать, что что-то произошло; что река совершила огромный прыжок между отвесными скальными стенами, и то, что выглядит как нежная пена ряби, омывающей бока ущелья внизу, на самом деле является результатом действия огромных волн. И река кричит во весь голос, но скалы не дают этим крикам вырваться наружу.

Тот осмотр начался с любопытства, а закончился ужасом, ибо казалось, что весь мир выскальзывает из-под моих ног, словно хризолит. Я последовал за остальными за угол, чтобы выйти к краю каньона: для начала нам пришлось карабкаться по почти отвесному подъему, ибо земля поднимается выше, чем падает река. Величественные сосновые леса окаймляют оба края ущелья, которое и есть — Ущелье Йеллоустона.

Все, что я могу сказать, — это то, что без предупреждения или подготовки я заглянул в бездну глубиной в тысячу семьсот футов, где далеко внизу кружили орлы и скопы. И склоны этой бездны представляли собой дикое смешение красок — малиновый, изумрудный, кобальтовый, охра, янтарный, медовый с брызгами портвейна, белоснежный, киноварь, лимонный и серебристо-серый, широкими мазками. Склоны не обрывались отвесно, а были высечены временем, водой и воздухом в чудовищные головы королей, мертвых вождей, мужчин и женщин древности. Так глубоко внизу, что ни звука борьбы не долетало до нас, текла река Йеллоустон — полоска нефритово-зеленого цвета шириной в палец. Солнечный свет брал эти чудесные стены и придавал новые оттенки тем, что уже были наложены природой. Однажды я видел, как рассвет занимается над озером в Раджастхане, а солнце садится над Удай-Сагаром среди круга холмов в стиле Холмана Ханта. В этот раз я наблюдал оба представления, происходящие подо мной — вверх тормашками, понимаете ли, — и цвета были настоящими! Каньон пылал, как Троя; но он будет пылать вечно, и, слава богу, ни перо, ни кисть никогда не смогут адекватно передать его великолепие. Академия отвергла бы картину в пользу хромолитографии. Публика высмеяла бы описание в духе «Дейли Телеграф». «Я оставлю это в покое, — сказал я, — это моя личная собственность. Никто другой не будет делить ее со мной». Вечер прокрался сквозь сосны, затенявшие нас, но полная слава дня пылала в этом каньоне, когда мы очень осторожно вышли на выступающий кусок скалы — кроваво-красный или розовый, — который нависал над самыми глубокими глубинами. Теперь я знаю, что значит сидеть на троне среди облаков заката. Головокружение отняло всякое ощущение осязания или формы, но чувство ослепительного цвета осталось. Когда я снова добрался до материка, я поклялся, что парил в воздухе. Девица из Нью-Гэмпшира долго не произносила ни слова. Затем она процитировала стихи, что, пожалуй, было лучшим, что она могла сделать.

— И подумать только, что это зрелище существовало все эти дни, а никто из нас его не видел, — сказала пожилая дама из Чикаго, бросив ядовитый взгляд на мужа.

— Нет, только индейцы, — невозмутимо ответил он; и мы с девицей долго смеялись. Вдохновение мимолетно, красота суетна, а способность разума к удивлению ограничена. Даже если бы сами сияющие воинства поднялись, распевая псалмы со дна ущелья, они не помешали бы ее папе и кое-кому похуже него сбрасывать камни вниз по этим изумительным, омытым радугой склонам. Тысяча семьсот футов крутейшего спуска и более тысячи семисот цветов, через которые предстоит пронестись бревну или валуну! И мы швыряли вещи, наблюдая, как они набирают скорость и прыгают с белой скалы на красную или желтую, увлекая за собой потоки цвета, пока шум их падения не стихал, и в конце концов они не пролетали последние сто ярдов, падая в Йеллоустон.

— Я был там внизу, — сказал Том тем вечером. — Спуститься легко, если быть осторожным — просто садишься и скользишь; а вот подниматься хуже. И я нашел там внизу два камня, на которых словно отпечаталась картина каньона. Я бы не продал эти камни даже за пятнадцать долларов.

И мы с папой спустились к Йеллоустону — как раз над первым маленьким водопадом — закинуть удочку на удачу. Взошла круглая луна и превратила скалы и сосны в серебро; двухфунтовая форель тоже попалась, и мы прикончили ее среди камней, едва не свалившись в эту дикую реку.

Затем — снова в путь, в Ливингстон. Девица из Нью-Гэмпшира исчезла; папа и мама вместе с ней исчезли. Исчезли также пожилая дама из Чикаго и все остальные, а я думал обо всем, что я не увидел: о лесе окаменевших деревьев с аметистовыми кристаллами в их черных сердцах; о великом Йеллоустонском озере, где можно поймать форель живьем в одном источнике и бросить ее в другой, чтобы сварить; и больше всего — о том таинственном регионе Худу, где живут все черти, не занятые в гейзерах, и убивают бродячих медведей и лосей, так что испуганный охотник находит в Долине Смерти груды туш мертвецов, которых никто не поражал. Страна Худу с шумами наверху, птицами, зверями и чертовыми скалами, лабиринтами и бездонными ямами — все это я пропустил. На обратном пути Янки Джим и Диана из Кроссвейс приветливо помахали мне, когда поезд на мгновение остановился перед их дверью, а в Ливингстоне кого бы вы думали я увидел, как не Тома-кучера?

— Покончил я с Йеллоустоном и решил податься куда-нибудь на Восток, — сказал он. — Твои разговоры о том, как весело и беззаботно перемещаться, сделали меня беспокойным; я уезжаю.

Господи, прости нас за нашу ответственность друг перед другом!

— А твой напарник? — спросил я.

— А вот и он, — сказал Том, представляя нескладного юношу с узлом; и я видел, как эти двое молодых людей повернули свои лица на Восток.

№ XXXII

ОБ АМЕРИКАНСКОЙ АРМИИ И ГОРОДЕ СВЯТЫХ. ХРАМ, КНИГА МОРМОНА И ДЕВУШКА ИЗ ДОРСЕТА. ВОСТОЧНЫЙ ВЗГЛЯД НА МНОГОЖЕНСТВО.

«И глупый наговорит много слов: человек не знает, что будет; и что будет после него — кто скажет ему?»

Мне только что с большой силой пришло в голову, что, как бы ни были восхитительны эти письма для меня самого, их длина, ширина и глубина могут быть хоть чуточку утомительны для вас там. Я буду строго сжимать себя, хотя мне очень хотелось бы прочитать диссертацию об американской армии и возможностях ее расширения.

Американская армия — это прекрасная маленькая армия. Когда-нибудь, когда все индейцы будут благополучно мертвы или пьяны, она должна стать лучшим научным и геодезическим корпусом, который когда-либо видел мир. Она отлично работает сейчас, но есть в ее природе такой изъян: офицеров, как вы знаете, готовят в Вест-Пойнте, но беда в том, что Вест-Пойнт, кажется, создан для того, чтобы распространять общие знания о военных делах среди народа. Мальчишка поступает в это заведение, получает диплом и возвращается к гражданской жизни, как мне говорят, с опасным осознанием того, что он — начинающий Мольтке, и может применить свои знания, когда представится случай. В случае неприятностей этот человек станет обузой, потому что он, во-первых, ужасно разносторонний американец, самоуверенный до предела, и подкрепляет это расовым пренебрежением к человеческой жизни, что делает его полупрофессиональным военачальником. В стране, где, как показывают отчеты ежедневных газет, люди, вступающие в конфликт с полицией или тюрьмами, слишком готовы принять военное построение и получить тяжелые ранения в своего рода дешевой, полуобученной войне, вместо того чтобы быть прилично напуганными появлением военных, такое устройство не кажется мудрым. Связь между штатами удивительно слаба. Пока они не маршируют прямо в округ Колумбия, не садятся на вашингтонские статуи и не придумывают свой собственный флаг, они могут принимать законы, линчевать, охотиться на негров по болотам, разводиться, строить железные дороги и буйствовать, сколько душе угодно. Им не нужно знание собственной военной мощи, чтобы подкреплять свое добродушное беззаконие. Эта регулярная армия, которая является милой маленькой армией, должна держаться особняком, проходить боевое крещение на отдельных заданиях, направляться на пути науки и время от времени собираться на праздниках масонов и тому подобном. Она слишком крошечная, чтобы быть политической силой. Бессмертный обломок Великой армии Республики — это политическая сила самого крупного и самого бесстыдного толка. Она не должна помогать закладывать основы любительской военной силы, которая слепа и безответственна...

Будьте благодарны, что остальная часть этой лекции опущена, а вместе с ней и рассказ о «шивари», на котором я присутствовал в городе Ливингстон, и история редактора и помощника редактора (последний был ручной пумой, или горным львом, который, как говорили, умело редактировал спорящих в офисе) ежедневной газеты Ливингстона.

Опуская тысячу вопросов первостепенной важности, позвольте мне подхватить нить повествования на узкоколейной линии, которая доставила меня в Солт-Лейк. Поездка между Дели и Ахмадабадом в майский день показалась бы блаженством по сравнению с этой пыткой. Вокруг были только слепящий свет, пустыня и щелочная пыль. Не было мест для курения. Я сидел в туалете с кондуктором и старателем, который рассказывал истории об индейских зверствах голосом мечтательного ребенка — клятва следовала за клятвой так же плавно, как густые сливки стекают с края кувшина. Не думаю, что он понимал, что говорит что-то из ряда вон выходящее, но девять или десять из этих клятв были для меня новыми, а одна даже заставила кондуктора поднять брови.

— А когда человек в основном один, ведет свою лошадь через холмы, он начинает разговаривать сам с собой, как будто так и надо, — сказал измученный непогодой торговец пытками. Передо мной возникло видение этого человека, бредущего по тропе Баннак-Сити под звездами — ругающегося, постоянно ругающегося!

Тюки тряпья, на которые указывали как на краснокожих индейцев, время от времени садились в поезд. Их расовые привилегии позволяют им бесплатно ездить на платформах вагонов. Им, конечно, нельзя заходить внутрь, и, конечно же, поезд никогда не думает останавливаться ради них. Я видел, как скво, запрыгнув на ходу, так же легко покинула нас, когда мы неслись по кривой. Подобно пенджабцу, краснокожий индеец предпочитает выходить в бескрайнюю степь и стоически шагать к горизонту. Он никогда не говорит, куда идет...

Солт-Лейк. Я беспокоюсь за душу мистера Фила Робинсона. Вы помните, что он написал книгу под названием «Святые и грешники», в которой очень мило доказал, что мормон — человек почти во всех отношениях достойный. С момента моего прибытия в Солт-Лейк я задаюсь вопросом, что заставило его написать эту книгу. После зрелого размышления и долгой прогулки по городу я склонен думать, что это было солнце, которое здесь очень сильное.

По большой удаче, злополучный поезд, уже задержанный на двенадцать часов из-за сгоревшего моста, привез меня в город в субботу через ту самую долину, которая, как уверяют мормоны, расцвела благодаря их усилиям, как роза. Несколькими часами ранее я попал в новый мир, где в разговоре каждый был либо мормоном, либо язычником. Свободному и независимому гражданину не подобает называть себя язычником, но мэр Огдена — который является языческим городом в долине — сказал мне, что должно быть какое-то различие между двумя стадами. Задолго до того, как были достигнуты фруктовые сады Логана или сияющие равнины Соленого озера, тот мэр — сам язычник, известный своими делами с мормонами, — сказал мне, что великий вопрос о существовании власти внутри власти постепенно решается голосованием и образованием. «У нас, — говорил он, — вокруг холмы, набитые серебром, золотом и свинцом, и весь ад на вершине мормонской церкви не может удержать язычников от наплыва, когда дело обстоит так. В Огдене, в тридцати милях от Солт-Лейка, в этом году на муниципальных выборах голоса язычников подавили мормонские, и в следующем году мы надеемся, что сможем повторить наш успех в самом Солт-Лейке. В этом городе язычники составляют лишь треть от общего населения, но большинство из них — взрослые мужчины, способные голосовать. В то время как мормоны обременены детьми. Думаю, как только у нас в городке будут чисто языческие чиновники и контроль над политикой города, мормонам придется значительно отступить. Они обязательно уйдут в скором времени. Мое собственное мнение таково, что именно старики поддерживают оппозицию язычникам и всем их делам. Молодые, вопреки всему, что говорят им старейшины, будут общаться с язычниками и читать языческие книги, и можете побиться об заклад, что есть святое влияние, работающее на обращение в поцелуе обычного язычника — особенно когда девушка знает, что он не сочтет необходимым для ее спасения нагружать дом другими женщинами. Думаю, молодое поколение доставляет старейшинам много хлопот. Что вы говорите о многоженстве? Это уголовное преступление по закону, принятому не так давно. Мормон должен выбрать одну жену и придерживаться ее. Если его поймают при посещении любой из других — видите то прохладное и спокойное здание из коричневого камня вон там, у склона холма? Это тюрьма. Его отправляют туда обдумывать свои грехи, и он еще платит штраф. Но большинство полицейских в Солт-Лейке — мормоны, и я не думаю, что они слишком строги к своим друзьям. Полагаю, многоженство практикуется тайком. Но главная проблема — заставить мормона увидеть, что язычник — не дважды проклятый зверь, каким его представляют старейшины. Только впустите язычников в штат, и все это дело неизбежно развалится в очень короткое время».

И поскольку желаемое принималось за действительное, «Ну, конечно», — сказал я и начал осваивать долину Дезерет, дом святых последних дней и обитель, возможно, такого количества страданий, какое когда-либо было спрессовано в сорок лет. Добрые люди на родине не поймут, но вы поймете, что последует дальше. Вы знаете, как в Бенгалии до сих пор девочку-жену учат проклинать свою возможную со-жену, еще до того, как она вошла в дом мужа? А бенгальская женщина привыкла к многоженству уже несколько сотен лет. Вы также знаете об ужасной ревности между женой-матерью и бесплодной за занавеской — ревности, которая иногда заканчивается отравлением любимого сына? Время от времени англичанка нанимает высококастовую мусульманскую няню, и в этих отношениях женщины склонны забывать о различиях в цвете кожи и говорить без обиняков, как сестры-близнецы под проклятием Евы. Няня рассказывает очень странные и ужасные вещи. Она, и это мормоны считают привилегией, родилась в многоженстве; но она ненавидит и презирает его из глубины своей ревнивой души. И на долю бенгальской со-жены — «проклятой из проклятых — дочери навозной кучи — паршивой и бесплодной» (вы знаете остальное из этой сладкой службы проклятий) — одно вероучение из всех белых вероучений сегодня намеренно вводит белую женщину, взятую из столетий обучения, которые учили ее, что правильно контролировать неразделенное сердце одного мужчины. Чтобы подавить ее самый естественный бунт, это удивительное вероучение и фантастическая смесь магометанства, закона Моисея и неполно понятых фрагментов масонства призывает на помощь все силы ада, задуманного и разработанного грубыми изгородителями и канавокопателями. Милый вид, не правда ли?

Вся красота долины не могла заставить меня забыть об этом. Но долина очень прекрасна. Уступ за уступом земли, плоские, как стол, у склонов звенящих холмов, отмечают, где Соленое озеро отдыхало некоторое время, когда оно опускалось от внутреннего моря до озера длиной пятьдесят миль и шириной тридцать. Вскоре уступы будут покрыты домами. В настоящее время они скрыты среди зеленых деревьев на мертвой равнине долины. Вы сто раз читали, как улицы Солт-Лейк-Сити очень широки, снабжены рядами тенистых деревьев и желобами с пресной водой. Это правда, но я попал в город в сезон великой засухи — той самой засухи, которая сеет хаос в стадах Монтаны. Деревья были вялыми, а ручьи сверкающей воды, о которых читаешь, были представлены пыльными, мощеными руслами. Мейн-стрит, кажется, населена коммерческими язычниками, которые превратили ее в оживленную, шумную магистраль и на глазах у солнца весь день пьют нечестивый лагер и курят неподобающие сигары. За что я его люблю. В начале Мейн-стрит стоят львы этого места: Храм и Скиния, Дом десятины и дома Бригама Янга, чей портрет продается в большинстве книжных магазинов. Кстати, можно упомянуть, что покойный Амир Юты не так уж отдаленно напоминает Его Высочество Амира Афганистана, которого видели эти счастливые глаза. И у меня нет желания попасть в руки Амира. Первым делом, конечно, был Храм, внешний выразитель вероучения. Вооружившись экземпляром Книги Мормона для лучшего понимания, я отправился составлять опрометчивые мнения. Когда-нибудь Храм будет закончен. Его начали строить всего тридцать лет назад, и на сегодняшний день на его гранитную массу было потрачено чуть более трех с половиной миллионов долларов. Стены имеют толщину десять футов; само здание высотой около ста футов; а его башни будут почти двести. И это все, что в нем есть, если только вы не решите осмотреть его более внимательно; всегда читая Книгу Мормона во время прогулки. Тогда становится очевидной чудесная ребячливость того, что, я полагаю, мы должны назвать дизайном. Эти люди, непосредственно вдохновленные свыше, нагромождали камень на камень и колонну на колонну, не достигая ни достоинства, ни рельефа, ни интереса. Над главной дверью есть какая-то жалкая царапина в камне, изображающая всевидящее око, масонское рукопожатие, солнце, луну и звезды и, возможно, другие кегли. Плоскость и низость этой вещи почти заставляют плакать, когда смотришь на великолепные гранитные блоки, разбросанные повсюду, и думаешь об искусстве, которое три миллиона долларов могли бы привлечь на помощь церкви. Это как если бы ребенок сказал: «Давайте нарисуем большой, большой, красивый дом — красивее, чем любой дом, который когда-либо был», — и в этом желании старательно марал линейкой и карандашом, нагромождая бессмысленные прямые линии на нарисованные циркулем кривые, при этом язык следовал за каждым движением неумелой руки. Затем я сел на тачку и прочитал Книгу Мормона, и вот дух книги был духом камня передо мной. Достойные Джозеф и Хайрам Смит, пытающиеся создать новую Библию, когда они ничего не знали об истории Ветхого и Нового Заветов, и вдохновенный архитектор, путающийся со своими кирпичами — они были братьями. Но книга была интереснее здания. Написано, и весь мир читал, как к Джозефу Смиту спустился с небес ангел с парой небесных очков, благодаря которым он чудесным образом смог интерпретировать некие золотые пластины, исписанные точками и царапинами, и обнаруженные им в земле. Которые Джозеф Смит перевел — только он писал загадочные символы как «caractors» — и из точек и царапин создал том из шестисот плотно напечатанных страниц, содержащий книги Нефия, первую и вторую, Иакова, Еноса, Иарома, Омния, Мормона, Мосии, летопись Зениффа, книгу Алмы, Геламана, третью Нефия, книгу Ефера (все это, кстати, мощное снотворное) и заключительную книгу Морония. Три человека, из которых один, я полагаю, сейчас жив, свидетельствуют, что ангел в очках явился им; восемь других людей торжественно клянутся, что видели золотые пластины откровения; и на этом свидетельстве стоит Книга Мормона. Библия мормонов начинается со времен Седекии, царя Иудейского, и заканчивается в дикой и бурлящей трясине племенных войн, кусочков откровения и оптовых заимствований из Библии. Я очень искренне сочувствовал вдохновенным братьям, когда пробирался через их совместное произведение. Как скромный коллега в области художественной литературы, я знал, что такое подбирать хорошие имена для своих персонажей. Но Джозефу и Хайраму пришлось труднее, чем мне когда-либо; к тому же они были смелее. Они создали Теанкума и Кориантума, Пахорана, Кишкумена и Гадиантона и другие бесценные имена, которые память не удерживает; но географии они мудро избегали и были хитро расплывчаты относительно местоположения мест, потому что, видите ли, они вовсе не были уверены, что находится в следующем округе от их собственного. Они маршировали и контрмаршировали кровожадными армиями по своим страницам; и добавляли новые и удивительные главы к записям Нового Завета, и реорганизовывали небеса и землю, как это всегда законно делать в печати. Но они не могли достичь стиля, и было глупо с их стороны впускать в свои странные мозаики куски подлинной Библии всякий раз, когда трудящееся перо падало от своей утомительной пародии к предложению или двум гнусного, плохого английского или откровенного «грошового ужастика». «И сказал Моисей народу Израиля: 'Великий Скотт! что вы делаете?'» В Книге Мормона нет предложения слово в слово похожего на вышеприведенное; но общий тон не сильно отличается.

В мормонизме есть задатки очень хорошего вероучения. Начнем с того, что Церковь несколько более абсолютна, чем римская. Отбросьте пункт о многоженстве в платформе, но, с другой стороны, легко относитесь к определенным формам излишеств. Держите качество новобранцев на низком умственном уровне и следите за тем, чтобы лучшие из доступных сельскохозяйственных наук были в руках старейшин, и у вас есть первоклассный двигатель для пионерской работы. Безвкусный мистицизм и заимствования из масонства служат низкокастовому шведу и датчанину, валлийцу и корнуоллскому коттару точно так же, как высокоорганизованные небеса.

Я ходил по улицам и заглядывал в передние окна домов, и украшения на столах были в стиле 1850 года. Мейн-стрит была полна сельских жителей извне, приехавших торговать с Сионским торгово-кооперативным институтом. Церковь, я полагаю, присматривает за финансами этого дела, и поэтому оно приносит хорошие дивиденды. Лица женщин не были прекрасными. Действительно, если не считать уверенности в том, что уродливые люди так же иррациональны в вопросе неразделенной любви, как и красивые, казалось, что многоженство — благословенный институт для женщин, и что только духовная сила могла загнать в него неуклюжих, плосколицых мужчин. Женщины носили отвратительные одежды, а мужчины, казалось, были связаны веревками. Они торговали весь день, а в воскресенье ходили в молитвенный дом. Я пытался поговорить с некоторыми из них, но они говорили на странных языках, таращились и вели себя как коровы. И все же одна женщина, и не совсем уродливая, доверилась мне, что ненавидит идею превращения Солт-Лейк-Сити в выставочное место для развлечения язычников.

— Если у нас есть свои собственные институты, это не причина, чтобы люди приходили сюда и пялились на нас, так ведь?

Пропущенная «h» выдала ее.

— И когда вы покинули Англию? — сказал я.

— Летом 84-го. Я из Дорсета, — сказала она. — Мормонские агенты были очень добры к нам, а мы были очень бедны. Теперь мы живем лучше — мой отец, мать и я.

— Значит, вам нравится штат?

Сначала она не поняла. — О, я не живу в состоянии многоженства. Не я пока. Я не замужем. Мне нравится там, где я есть. У меня есть свои вещи — и немного земли.

— Но я полагаю, вы будете...

— Не я. Я не как те шведы и датчане. Мне нечего сказать за или против многоженства. Это дело старейшин, и, между нами говоря, я не думаю, что это продлится намного дольше. Вы услышите их в доме завтра, говорящих так, будто это распространяется по всей Америке. Шведы думают, что это так. Я знаю, что это не так.

— Но вы получили свою землю, это точно.

— О да, мы получили нашу землю и мы никогда не говорим ничего против многоженства, конечно — отец, мать и я.

Мне кажется, что где-то здесь есть мошенничество. Вы никогда не слышали о «рисовых христианах», не так ли?

Я хотел бы поговорить с девицей подольше, но она нырнула в Сионский кооператив, и какой-то мужчина захватил меня, говоря, что мой священный долг — увидеть достопримечательности Солт-Лейка. Они включали яйцевидную Скинию, Улей и городские дома Бригама Янга; гробницу того же великого негодяя с ассортиментом его жен, спящих вокруг него (точно так же, как одиннадцать верных спят вокруг пепла Ранджит Сингха за пределами форта Лахор), и еще одну или две другие диковинки. Но все эти вещи были описаны более способными перьями, чем мое. Зверинец, где Бригам обычно упаковывал своих жен, — это грязные виллы; Скиния — это мошенничество из дранки, а Дом десятины, где, кажется, делаются все налоговые отчеты, очень напоминает конюшню. У мормонов есть своя бумажная валюта — церковные банкноты, которые обмениваются на местные продукты. Но маленькие мальчики этого места предпочитают слитки язычников. Неприятно, когда вас водят по городку, а ваш гид останавливается перед каждым третьим домом, чтобы сказать: «Это где старейшина такой-то держал Амелию Батершинс, свою пятую жену — нет, свою третью. Амелию взяли после Кезии, но Кезия была любимицей старейшины, и он не осмелился позволить Амелии встретиться с Кезией из страха, что она испортит красоту Кезии». Мусульмане совершенно правы.

Как только все бытовые подробности многоженства обсуждаются в устах людей, этот институт готов пасть. Я стряхнул своего гида, когда он рассказал мне свою последнюю сомнительную историю, и пошел дальше один. Упорядоченный мир и совершенство тихой роскоши — вот нота города Солт-Лейк. Дома стоят на щедрых и ухоженных лужайках, ни один из них не намного хуже или лучше соседних. Ползучие растения растут по фасадам домов, и в огромных пустых улицах звучит очень приятная музыка ветра среди деревьев, приносящая запах сена и летних цветов.

На плато, возвышающемся над всем городом, стоит гарнизон пехоты и артиллерии Соединенных Штатов. Штат Юта может делать почти все, что ему угодно, до того столь желанного часа, когда голоса язычников тихо подавят мормонизм; но гарнизон держат там на случай происшествий. Большие, акулоротые, свиноухие, тяжелые фермеры иногда предаются своему вероучению с дичайшим фанатизмом и в прошлые годы делали жизнь чрезмерно неприятной для язычников, когда их было мало в этой земле. Но сегодня, так далеко от открытых или тайных убийств или сжигания ферм язычников, все, на что осмеливается мормон, — это слабо пытаться бойкотировать чужака. Его журналы проповедуют неповиновение правительству Соединенных Штатов, а в Скинии по воскресеньям проповедники следуют их примеру. Когда я пошел туда, место было полно людей, которым было бы гораздо лучше помыться. Встал человек и сказал им, что они — избранные Богом, избранные Израиля, что они должны повиноваться своему священнику и что впереди их ждут хорошие времена. Я полагаю, что они слышали все это раньше так много раз, что это не произвело никакого впечатления; точно так же, как возвышеннейшие тайны другой веры теряли соль из-за постоянного повторения. Они тяжело дышали носами и смотрели прямо перед собой — бесстрастные, как камбала.

И в тот вечер я поднялся к гарнизонному посту — одному из самых желанных армейских командований — и посмотрел на Город Святых, лежащий в кругу своих запретных холмов. Можно много размышлять о массе человеческих страданий, разрушенных любовях, разбитых нежных сердцах и сильных душах, свернутых с закона жизни к более яростному следованию закону смерти, которые видели эти холмы. Как должно было быть в старые времена, когда измученные эмигранты прорывались в этот круг и знали, что они отрезаны от надежды на возвращение или встречи с друзьями — были переданы во власть друзей, которые называли себя священниками Всевышнего? «Если бы не милость Божья, там идет Ричард Бакстер», — как сказал однажды выдающийся богослов. Казалось хорошо, что судьба не распорядилась мне быть кирпичом в строительстве мормонской церкви, которая так удачно обосновалась у границ озера, горького, соленого и безнадежного.

№ XXXIII

КАК Я ВСТРЕТИЛ НЕКОТОРЫХ ВАЖНЫХ ЛЮДЕЙ МЕЖДУ СОЛТ-ЛЕЙКОМ И ОМАХОЙ.

"Much have I seen,

Cities and men."

Пусть не будет недопонимания по этому поводу. Я люблю этот народ, и если нужно сделать какую-то презрительную критику, я сделаю ее сам. Мое сердце устремилось к ним больше, чем ко всем другим народам; и хоть убей, не могу сказать почему. Они кровоточат по краям, почти более тщеславны, чем англичане, вульгарны массивной вульгарностью, как будто пирамиды были покрыты сахарной глазурью с рождественского торта. Они самоуверенны, беззаконны и так же случайны, как и самоуверенны; но я люблю их, и я понял это, когда встретил англичанина, который смеялся над ними. Он убедительно доказал, что они во всем неправы, от своего тарифа до своей государственной службы «как хочу, так и ворочу», и ниже достоинства истинного британца.

— Я признаю все, — сказал я. — Их правительство временное; их закон — понятие момента; их железные дороги сделаны из шпилек и спичек, и большая часть их удачи живет в их лесах, шахтах и реках, а не в их мозгах; но, несмотря на все это, они — самый большой, самый прекрасный и лучший народ на поверхности земного шара! Просто подождите сто лет и посмотрите, как они будут себя вести, когда их прижмут к ногтю и они забудут несколько патриархальных учений покойного мистера Джорджа Вашингтона. Подождите, пока англо-американо-германо-еврей — Человек Будущего — не будет должным образом экипирован. У него будет хоть малейший завиток в волосах время от времени; он будет носить английские легкие над тевтонскими ногами, которые могут ходить вечно; и он будет махать длинными, тонкими, костлявыми руками янки с большими синими венами на запястье, от одного конца земли до другого. Он будет лучшим писателем, поэтом и драматургом, особенно драматургом, которого когда-либо видел мир, вспоминая себя. Благодаря своей еврейской крови — всего лишь маленькой, маленькой капле — он будет музыкантом и художником тоже. В настоящее время в жизненных пьесах его сограждан слишком много балкона и слишком мало Ромео. Позже, когда пропорция будет скорректирована и он увидит возможности своей земли, он создаст вещи, которые заставят выродившийся Восток смотреть во все глаза. Он также будет сложным и высококомпозитным администратором. Нет ничего известного человеку, чем он не будет, и его страна будет качать мир одной ногой, как человек наклоняет доску качелей!

— Но это хуже, чем Орел в худшем своем проявлении. Вы серьезно во все это верите? — сказал англичанин.

— Если я во что-то верю серьезно, то во все это я верю твердо. Подождите и увидите. Шестьдесят миллионов человек, в основном с английскими инстинктами, которые с юности приучены верить, что нет ничего невозможного, не прокрадутся сквозь века, как русское крестьянство. Они обязательно оставят свой след где-нибудь, и не забывайте об этом.

Но разве не грустно думать, что со всей Вечностью позади и впереди нас мы не можем, даже если бы заплатили за это печалью, украсть у Бесконечностей сто жалких лет жизни, чтобы понаблюдать за двумя Великими Экспериментами? Через сто лет Индия и Америка будут стоить того, чтобы за ними наблюдать. В настоящее время одна выгорела, а другая только начинает разгораться. Когда я расстался со своим оппонентом, была большая потребность в вере, потому что я попал в руки совершенно восхитительного человека, которого случайно встретил на улице, сидящего на стуле на тротуаре и курящего огромную сигару. Он был коммивояжером, и его маршрут пролегал через Южную Мексику, и он рассказывал мне истории о забытых городах, каменных богах, по пояс ушедших в лесные заросли, мексиканских священниках, восстаниях и диктатурах, от которых у меня волосы вставали дыбом. Именно он вытащил меня купаться в Соленом озере, которое находится примерно в пятнадцати милях от города и доступно на многих поездах, которые являются лишь открытыми трамваями. Путь, как и все американские пути, был ужасающим по своей неровности; а конец путешествия обнаружил наготу удобств. Там были пирсы, эстрады и киоски с прохладительными напитками, построенные над твердыми серыми уровнями озера, но они только подчеркивали полную бесплодность этого места. Американцы пока не смешиваются со своими пейзажами.

И «Имей веру», — сказал коммивояжер, входя в воду, тяжелую, как ртуть. «Иди!» Я шел, и шел, пока мои ноги не взлетели вверх, и мне пришлось идти, как человеку, борющемуся с сильным ветром, но все же я держался головой и плечами над водой. Это было ужасное чувство, эта неспособность утонуть. Плавание не приносило особой пользы. Вы не могли ухватиться за воду, поэтому я даже сел и дрейфовал, как роскошная анемона среди сотен тех, кто купался в том месте. Можно было валяться три четверти часа в этом теплом, липком рассоле и не бояться никаких злых последствий; но когда вы выходили, вы были покрыты белой солью с головы до пят. А если вы случайно проглатывали глоток воды, вы умирали. Это правда, потому что я проглотил полглотка и в результате был полумертв.

Коммивояжер в нашем обратном пути через ровные равнины, окаймляющие край озера, велел мне отметить некоторые обычаи его народа. Большой открытый железнодорожный вагон вмещал около сотни мужчин и девиц, «возвращающихся с песней с моря». Они пели, кричали, обменивались остротами самого резкого толка и вели себя как их братья и сестры за морями — «Арри» и «Арриет» старого мира. И позади меня сидели две скромные девицы в белом, одни и без сопровождения. К ним привилегированная молодежь вагона — молодежь с удивительным диапазоном голоса — предлагала вечную любовь. Они смеялись, но не отвечали словами. Ухаживания возобновлялись, причем с экстравагантными образами; ближайшие сиденья аплодировали. Когда мы прибыли в город, девицы повернулись и пошли своей дорогой вверх по темной, затененной деревьями улице, а мальчики — в другое место. На что, вспоминая, каким был лондонский хулиган, я удивлялся, что они не последовали за ними. «Все в порядке», — сказал коммивояжер. «Если бы они последовали — ну, я думаю, кто-то бы их пристрелил». На следующий день в тех же мирных вагонах, возвращавшихся с озера, кого-то застрелили — насмерть. Он был тем, кого они называют «спорт», что по-американски означает законченный «прохвост», и у него был спор с полицейским, и последний убил его. Я видел, как его похороны проходили по главной улице. Было почти тридцать экипажей, заполненных сомнительными мужчинами и женщинами, отнюдь не сомнительными, и местные газеты писали, что покойный имел свои достоинства, но это не имело большого значения, потому что если бы шериф не пристрелил его, он бы наверняка пристрелил шерифа. Почему-то это задело мои чувствительные чувства, и я ушел, хотя коммивояжер хотел бы развлечь меня в своем собственном доме, не зная моего имени. Дважды долгими жаркими ночами мы говорили, наклонив наши стулья на тротуаре, о будущем Америки.

Вам стоит услышать Сагу о Штатах, рассказанную молодым и полным энтузиазма гражданином, который только что выстроил для себя дом, наполнил его хорошенькой женой и готовится заняться коммерцией от своего имени. У меня возникло искушение поверить, что выстрелы из пистолетов были прискорбными случайностями, а беззаконие — лишь верхняя пена на великом море человечества. У меня есть искушение верить в это до сих пор, хотя испеченная и пыльная Юта осталась далеко позади меня.

Затем случай бросил меня в объятия другого и совсем другого коммивояжера, когда мы выезжали из Юты по пути в Омаху через Скалистые горы. Он торговал печеньем, о чем позже, и Судьба сильно ударила его, одним махом выбив всю красоту и радость из его бедной жизни. Поэтому он путешествовал с чемоданом образцов, как ошеломленный, и его глаза не находили удовольствия ни в чем, что он видел. В своем отчаянии он удалился в свою религию — он был баптистом — и говорил о ее утешении с той бесхитростной свободой, которую американец обычно проявляет, когда говорит о своих самых сокровенных личных делах. За Ютой была пустыня, жаркая и бесплодная, как Миан-Мир в мае. Солнце пекло крышу вагона, а пыль покрывала окна, и сквозь пыль и слепящий свет человек с печеньем свидетельствовал о своем вероучении, которое, кажется, включает одно из величайших чудес в мире — немедленное непредвиденное, самосознательное искупление души средствами, очень похожими на те, что повернули Павла на прямой путь.

«Вы должны испытать религию», — повторял он, его рот дергался, а глаза были с черными кругами от недавней потери. «Вы должны испытать религию. Вы не можете сказать, когда вы ее получите или как; но она придет — она придет, сэр, как удар молнии, и вы будете бороться с самим собой, прежде чем получите полное убеждение и уверенность».

— Сколько времени это занимает? — спросил я с благоговением.

— Это может занять часы. Это может занять дни. Я знал человека в Сан-Хо, который лежал под убеждением месяц, а потом он получил дух — как вы должны получить его.

— А потом?

— А потом вы спасены. Вы чувствуете это, и вы можете вынести все, — вздохнул он. — Да, все. Мне все равно, что это, хотя я допускаю, что некоторые вещи труднее других.

— Значит, вы должны ждать чуда, которое совершат силы вне вас самих. А если чудо не работает?

— Но оно должно. Я говорю вам, оно должно. Оно приходит ко всем, кто исповедует с верой.

Я узнал много нового об этом вероучении, пока поезд летел вперед; и я удивлялся, узнавая. Было странно наблюдать за этой бедной человеческой душой, сломленной и согнутой своей потерей, напрягающейся против каждого нового приступа боли с повторяющейся уверенностью, что она защищена от мук ада.

Жара была удушающей. Мы покинули пустыню и вышли на холмистые зеленые равнины Колорадо. Дремля беспокойно, сняв все, что можно было снять, я был разбужен порывом сильного холода и барабанной дробью сотни барабанов. Поезд остановился. Насколько хватало глаз, земля была белой под двумя футами града — каждая градина размером с верхнюю часть бокала для хереса. Я видел молодого жеребенка у путей, стоящего своей бедной маленькой пушистой спиной к безжалостному удару. Его забили до смерти. Старая лошадь встретила свою судьбу на бегу. Она бешено скакала к поезду, но ее задние ноги попали в яму, наполовину заполненную водой и наполовину льдом. Она минуту била землю передними ногами, а затем, перевернувшись на бок, тихо покорилась смерти.

Когда буря утихла, мы осторожно и с трудом пробирались по пути, который мог обрушиться в любую минуту. Западный возница погоняет свой поезд почти так же, как младший офицер — скачущего пони, и, кажется, с таким же чувством ответственности. Если нога оступится — ну что ж, вы же понимаете, а если все обойдется — ну что ж, значит, все в порядке, вы же понимаете. Но я бы предпочел быть на пони, а не в поезде.

Это кажется подходящим местом для проповеди об американской универсальности. Когда мистер Хауэллс пишет роман, когда безрассудный герой перегораживает наводнение, сбрасывая в него взорванную динамитом гору, или когда охочий до славы проповедник венчает пару в воздушном шаре, вы услышите, как великая американская пресса встает на дыбы и разглагольствует об универсальности американского гражданина. И он действительно универсален — до ужаса. Неограниченное осуществление права на личное суждение (которое, кстати, является оружием, с которым не справится и один человек из десяти), его вопиющая самоуверенность и порожденная сухим воздухом неугомонность, заставляющая его ерзать по всей мебели, когда он с вами разговаривает, — все это способствует его универсальности. Но то, что он называет универсальностью, беспристрастный наблюдатель англо-индийского происхождения склонен считать просто небрежностью, причем опасной небрежностью. Никто не может постичь внутреннюю суть дела с помощью одного лишь чистого разума — даже если этот разум республиканский. Нужно пройти обучение ремеслу и учиться ему всю жизнь, если хочешь в нем преуспеть. В противном случае он просто «как-нибудь справляется с делом»; а иногда и не справляется. Но в чем же прелесть такой формы умственной гибкости? Старик из Калифорнии, которого я всегда буду любить и уважать, рассказал мне пару анекдотов об американской универсальности и ее последствиях, которые с ужасающей силой всплыли в моей памяти по мере продвижения поезда. Мы не перевернулись, но я не думаю, что это заслуга машиниста или людей, строивших путь. Возьмите — их легко найти — отчеты о десяти железнодорожных катастрофах подряд: не мелких авариях, а первоклассных трагедиях, когда длинные вагоны переворачиваются, загораются и заживо жарят несчастных пассажиров. К семи из десяти вы найдете приписку: «Предполагается, что авария произошла из-за расширения рельсов». Это означает, что металл был прибит к шпалам с такой универсальностью, что костыли или сами пути вытянулись под постоянной вибрацией движения, и рельсы разошлись. Никого не вешают за эти маленькие дела.

Мы начали подниматься в горы, а затем остановились — ночью, в темноте, пока люди подбрасывали песок под колеса и ломами правили путь, а потом «предположили», что мы можем ехать дальше. Не желая предстать перед Создателем полусонным и протирая глаза, я прошел в общий вагон и был вознагражден двумя часами беседы с застрявшей, разорившейся, брошенной мужем актрисой из застрявшей, разорившейся, лишившейся антрепренера труппы третьего сорта. Она была одурманена пивом, осталась с последним долларом, боялась, что в Омахе ее никто не встретит, и время от времени плакала, потому что дала кондуктору пятидолларовую купюру для размена, а он не вернулся. Он был ирландцем, поэтому я знал, что он не мог украсть, и занялся утешением. Вскоре я был вознагражден историей жизни, настолько дикой, запутанной, отчаянно невероятной и в то же время просто вероятной, а главное — такой быстрой (не скоротечной) в своих калейдоскопических переменах, что «Пионер» отверг бы любое ее резюме. И поэтому вы никогда не узнаете, как она, эта пьяная женщина с запутанными светлыми волосами, была когда-то девушкой на ферме в далеком Нью-Джерси. Как он, странствующий актер, ухаживал за ней и добился ее руки — «но папа всегда был против Альфа», — и как они вложили весь свой небольшой капитал по слову недобросовестного антрепренера, который распустил труппу черт знает где, и как она, Альф и третий человек, который еще не успел заявить о себе в этом мире, были вынуждены идти по железнодорожным путям и просить подаяние у фермерских домов; как этот третий человек появился и ушел с плачем, и как Альф пристрастился к виски и другим вещам, еще более способным сделать жену несчастной; и как после балаганных выступлений, оскорблений, перестрелок и жалких крахов бедных трупп она однажды добилась вызова на бис. Это была невеселая история. В пульмановском вагоне была настоящая актриса — такая, что путешествует роскошно, с горничной и несессером, — и моя оборванка подумывала обратиться к ней за помощью, но сломалась после нескольких попыток войти в вагон с той непринужденностью, которая подобает сестре по профессии. Затем кондуктор вернулся — пятидолларовая купюра была честно разменена, — и она заплакала от пива и благодарности одновременно, а затем заснула, покачиваясь, одна в вагоне, и стала почти красивой и вполне привлекательной; в то время как Человек с Печалью стоял в дверях между актрисой и актрисой и читал мрачные проповеди о неминуемом конце каждой из них, если они не исправят свои пути и не найдут возрождение через чудо баптистской веры. Да, мы были странной компанией, поднимающейся вместе к Скалистым горам. Мне повезло больше всех, потому что, когда случилась поломка и мы задержались на двенадцать часов, я съел все пробные печенья баптиста. Они были разного состава, но питательные. Всегда путешествуйте с «коммивояжером».