«Факты для добросердечных англичан! О бедственном положении ирландского крестьянства и путях его возрождения»

Представлено достопочтенной гильдией ювелиров. 1903 г.

ФАКТЫ ДЛЯ ДОБРОСЕРДЕЧНЫХ ЖИТЕЛЕЙ АНГЛИИ! О НИЩЕТЕ ИРЛАНДСКОГО КРЕСТЬЯНСТВА И СРЕДСТВАХ ДЛЯ ЕГО ВОЗРОЖДЕНИЯ.

ДЖАСПЕР У. РОДЖЕРС, ГРАЖДАНСКИЙ ИНЖЕНЕР.

ЛОНДОН: ДЖЕЙМС РИДЖУЭЙ, ПИККАДИЛЛИ. 1847 Г.

This Edition (500 copies bound), has been presented by the Author, as a donation;—to be sold at the Ladies Bazaar, for relief of the famine in Ireland, and distress in Scotland.

ФАКТЫ ДЛЯ ДОБРОСЕРДЕЧНЫХ ЖИТЕЛЕЙ АНГЛИИ.

Впервые я посетил Лондон, когда мне было двадцать лет — не стоит уточнять, как давно это было, чтобы не выдавать себя. Я прибыл в гостиницу «Лебедь с двумя шеями» на Лэд-лейн, подвергая смертельной опасности свою собственную шею при въезде во двор этого тогда еще знаменитого постоялого двора, ворота которого едва пропускали сам экипаж, и впервые ступил на лондонскую землю посреди суматохи, создаваемой полудюжиной дилижансов, которые либо готовились к отъезду, либо высаживали пассажиров и разгружали багаж.

Четверо пассажиров вышли изнутри, а восемь забрались на крышу — я, оказавшись в числе последних, занял место как можно ближе к каминному огню в кофейне. Следует помнить, что в те времена у человека было лишь четыре шанса против, возможно, сорока претендентов на место внутри почтовой кареты, и тот, кого зимой нужда заставляла ехать на крыше дилижанса из Ливерпуля до Лэд-лейн и кто после этого оказывался в кофейне не замерзшим, мог быть вполне доволен. Так чувствовал себя я тогда — и вдвойне доволен сейчас, вспоминая опасности наводнений, дорог и угрозу для шеи, с которыми я столкнулся за двадцать шесть часов пути, подвергаясь «хлещущему беспощадному шторму», ибо половину пути шел снег.

Покончив с обедом и всеми его дополнениями, в полном сознании комфорта, который меня окружал, в противовес дискомфорту, от которого я избавился, я погрузился в приятную задумчивость; и во время видения — я не должен называть это дремотой, — сотканного из портвейна и грецких орехов, бодрящего тепла угля Уоллсенд, случайного воображаемого толчка кареты, трех кусочков обеда, который я получил в Оксфорде, и спасения моей единственной шеи, когда я, дурак, подставил ее там, где по вывеске заведения и опасности ворот, казалось, требовались две, — меня разбудил грохот, похожий на шум механизма, сопровождающий падение лавины или замка, или какое-то подобное ужасное событие в «Астли»; вскочив, я подумал: не перевернулся ли дилижанс? Но, к моему удовлетворению, обнаружил, что я в безопасности внутри. Однако грохот продолжался, пока я не решил, что пора не только слушать, но и смотреть. «Что, черт возьми, происходит?» — спросил я первого же официанта, которого встретил, спускаясь из кофейни к двери «таверны», или комнаты для размещения лиц более низкого сорта, посещающих заведение. «О, сэр, — сказал он, — это двое ужасных ирландцев дерутся: один разбил стол о голову другого, а тот разнес стул». Я остановился, и хорошо помню, как кровь прилила к лицу, когда я отвернулся; признаюсь также, что, возвращаясь в кофейню, когда официант последовал за мной и спросил, принести ли чай, я максимально «ококнился», надеясь, что он не узнает во мне ирландца: таким был мой стыд за свою страну в тот момент.

Однако прошло не так много минут, как я почувствовал стыд иного рода — а именно, что я хоть на мгновение отрекся от земли, которая дала мне жизнь; и я сразу решил выяснить факты и подробности этого безобразия. Поэтому я снова спустился вниз и, войдя в таверну, обнаружил, что стол действительно был сломан, как и стул, не говоря уже о головах; но при дальнейшем расследовании выяснилось, что стол, будучи хлипким, проломился под весом одного из участников драки, который запрыгнул на него, чтобы с преимуществом атаковать другого, а стул был разбит, столкнувшись со столом, так как джентльмен на полу посчитал справедливым использовать стул для защиты, когда его враг взялся за более крупный предмет мебели: отсюда и ужасный грохот, который разбудил меня от моего видения.

До сих пор все было хорошо, но дальнейшее расследование принесло новые истины. Выяснилось, что один из участников назвал другого «нищим болотным бродягой», за что получил в ответ удар по носу. Так началась ссора; но что еще лучше, оказалось, что один из «ужасных ирландцев» был валлийцем! И именно он назвал бедного Пэдди «болотным бродягой».

Во-первых, сказал я себе, стол был разбит не о голову ирландца, он был разбит ногой валлийца, и это были не «двое ужасных ирландцев», а один, который был втянут в драку, причем его оскорбили; следовательно, в лучшем случае, ПРАВДА ЛИШЬ ПОЛОВИНА ЭТОЙ ИСТОРИИ! И примерно в такой же пропорции я с тех пор находил почти все истории и обвинения против низших слоев моих несчастных соотечественников — так же обнаружат и другие, кто пожелает исследовать факты.

Среди моих первых знакомств с «лондонским обществом» был Сент-Джайлс. Несмотря на предупреждения друзей об опасности, подстерегающей даже при прогулке по его улицам, я рискнул зайти немного дальше; и кто бы там ни пострадал, я — нет, если не считать того, что стал свидетелем почти неописуемой нищеты его обитателей. За все время моих поисков в этой пучине бедствия я никогда не получал грубого ответа, кроме одного случая, и я тем более хочу заявить об этом факте, потому что, хотя «Сент-Джайлс» звучит для английских ушей как место, оскверненное пребыванием одних лишь ирландцев, я нашел там множество англичан, столь же несчастных, как и мои собственные несчастные соотечественники.

В том случае, о котором я упоминаю, я вошел в первый вестибюль одного из домов на самой жалкой улице, где увидел женщину, которая «раскачивалась» так, как низшие слои ирландцев выражают безмолвную агонию чувств. Ее тело двигалось вперед и назад с той особой манерой, которая подсказала моему сердцу, что она в беде; и, войдя в комнату с молчаливым уважением к ее страданиям, я забыл постучать или издать какой-либо шум, чтобы привлечь внимание. В мгновение ока фигура метнулась от кровати за дверью, и, схватив что-то, проходя между мной и входом, он — ибо я увидел, что мой нападавший был мужчиной — замахнулся «жалким остатком» кухонной кочерги перед моим лицом и потребовал: «Чего мне надо и как я смею приходить сюда, чтобы беспокоить их своим любопытством?» И какое право я имел совать нос в их несчастья, если не для того, чтобы облегчить их? Признаюсь, моя цель посещения Сент-Джайлса тогда не была продиктована столь чистым мотивом, и я почувствовал справедливость его требования. Страдания сердца священны среди богатых: почему они не должны быть столь же священны среди бедных? Природа наделила всех одинаковыми чувствами, но бедные чувствуют глубже; ибо богатые страдают сердцем среди бесчисленных предметов роскоши и усилий других отвлечь их от страданий, в то время как бедные страдают среди бесчисленных лишений и почти полного одиночества. Почему же тогда я должен был «беспокоить их своим любопытством»?

Но я примирился с ними, причем без особых усилий; и тогда впервые увидел мертвое тело, лежащее на кровати, откуда вышел человек, совершающий «поминальный обряд» на ирландский манер низших сословий. Это был ребенок лет семи. Его последнее пристанище на земле было украшено цветами, и рука матери явно сделала все, что было в ее слабых силах, чтобы отдать дань уважения покойному. Встав, она своим фартуком протерла стул, на котором сидела, и поставила его для меня; таким образом, по-своему, предложив двойное уважение: уступив свое собственное место и пытаясь сделать его более подходящим для моего приема, вытерев с него пыль.

Мне не нужно повторять всю историю нищеты, причина их страданий тогда была очевидна. «Она была их последней Коллин — остальные дети были дома с бабушкой», а «он приехал попытать счастья в Англии; и счастье оказалось плохим. Но да будет воля Господня, ибо маленькая милашка в любом случае счастлива — и, конечно, у них дома были еще дети — и почему она должна хандрить и выплакивать глаза из-за своей Коллин, которая ушла к Богу!»

Так рассуждала бедная женщина, плача и виня себя за слезы; ибо, как бы ни была она несчастна, она явно чувствовала, что должна быть благодарна за другие блага, которые у нее остались. Все ли мы чувствуем так? И все же, в тот момент, когда она это говорила, я верю, что у нее не было ни крошки еды в пределах досягаемости, и что ее последний пенни был потрачен на то, чтобы украсить цветами смертный одр ее ребенка.

Мне нет нужды описывать общие бедствия «Сент-Джайлса» — которого больше нет. Его жалкие жилища уступили место дворцам; его пугающая локация живет лишь в воспоминаниях; а его обитатели ушли — куда? Возможно, к еще большей нищете. Да, почти наверняка! Нищета Сент-Джайлса прекратилась, возможно, чтобы удвоить нищету в другом месте; но, слава Богу! В Лондоне больше не существует особого места, на которое наложен запрет, где проживание ирландцев приравнивается к преступлению.

С тех пор прошли годы и годы, и много раз история о «двух ужасных ирландцах» всплывала в моей памяти, когда я читал абзац за абзацем в английских газетах, рассказывающих о каком-то ужасном событии, окутанном тайной, но заканчивающемся следующим образом:

«Разбойное нападение — (Подробности). Нет никаких зацепок, чтобы обнаружить лиц, совершивших этот чудовищный акт, — но предполагается, что преступниками являются двое ирландских рабочих, живущих по соседству!»

«Кража со взломом в —— (Подробности). Лица, совершившие это ограбление, действовали самым дерзким образом. Страна сейчас наводнена ирландскими сезонными рабочими!»

«Уличный грабитель. — Несколько дней назад была предпринята дерзкая попытка ограбить фермера человеком с крайне отчаянным видом — (дальнейшие подробности) после большой борьбы он скрылся. Предполагается, что он ирландец!»

«Мальборо-стрит. — Сейчас известен класс лиц, называемых «маучерами», которые ходят бандами, грабя лицензированных торговцев спиртным, владельцев закусочных и кофеен в размерах, которые сочли бы невозможными, если бы записи полицейских судов не давали достаточных доказательств этого факта. Маучеры — в основном из низших слоев ирландцев». — Лондонская утренняя газета, 12 апреля 1847 г.

«Ужасное убийство — (Подробности). Были предприняты все возможные поиски убийц, но, к сожалению, безрезультатно. Однако доподлинно известно, что четверо ирландских жнецов проходили через деревню накануне, и не может быть сомнений, что ужасное деяние было совершено ими!»

Таковы объявления, которые часто встречаются, особенно в провинциальных газетах. В последнем случае факты глубоко врезались мне в память. Ужасное убийство было совершено, насколько я помню, в Ланкашире. Вдова фермера, очень любимая в округе и известная тем, что владела значительным имуществом, была варварски убита в своей постели ночью, а ее шкафы и сейф тщательно обшарены; однако ничего не было взято, кроме денег, о которых было известно, что она получила значительную сумму несколькими днями ранее. Ужасное происшествие вызвало большой резонанс; и все были полностью уверены, что убийство совершили «четверо ирландцев» — почему? Потому что их видели в округе! Полностью подтверждая пословицу, что «один человек может украсть лошадь, не вызывая подозрений, в то время как другой не смеет даже заглянуть за изгородь». Так оно в итоге и вышло. Прошел месяц; следы четырех ирландцев так и не были найдены; но, к счастью, был найден настоящий убийца. Рабочий предложил разменять банкноту в 20 фунтов стерлингов в городе в нескольких милях от места убийства, и, поскольку возникло подозрение относительно того, как он ее получил, его задержали: в конечном итоге оказалось, что это был доверенный работник несчастной женщины, который продолжал жить вне подозрений там, где убийство было фактически совершено им самим; и впоследствии он был казнен.

Но сняло ли это с «четверых ирландцев» подозрение или восстановило репутацию их класса? Ни на йоту. Журналист, который их обвинил, не был дураком, чтобы провозглашать свою собственную несправедливость; и, возможно, даже если бы он это сделал, опровержение никогда бы не попалось на глаза тому, кто читал осуждение. Нет; «четверо ирландцев» оставались в общественном сознании такими же виновными, как если бы двенадцать присяжных под присягой объявили их таковыми. Редакторское перо подписало смертный приговор репутации, если не жизни, как оно делало это во многих и многих случаях с таким же основанием.

Бедный, несчастный «Пэдди»-рабочий годами терпел и страдал от криков, которые в тысячу раз тяжелее для него, чем те, что сейчас подняты против «Пэдди»-лорда. Бедные и низшие борются в одиночку; богатые и высокопоставленные противостоят врагам своего сословия плечом к плечу, как единое целое. Бедняга, он как кот на кухне: каждая разбитая голова так же несомненно приписывается ему, как каждый разбитый кувшин — кошке. И у него есть еще одна ужасная метка, которая сразу клеймит его; а именно, это «профанация для утонченного слуха» — его ирландский акцент! Возможно, он не выглядит плохо — может быть, даже наоборот; его лицо может быть честным и открытым, а манеры мужественными, когда он подходит к работодателю в поисках работы; до этого момента все, возможно, идет хорошо; но как только он открывает рот, история рассказана; мгновенно Предубеждение делает свое дело, почти неосознанно, и если нет острой нужды, Пэдди может обращаться в другие места, снова и снова встречая тот же отпор. Ланкашир, Сомерсетшир, Йоркшир могут наслаждаться своими диалектами, не вызывая сомнений или улыбок, но ирландский акцент делает свое дело сразу, и несчастное существо, из уст которого он исходит, съеживается, униженное, слыша верный смех, который отвечает на его скудные слова, и почти верный отказ допустить его в круг своего сословия в Англии. Отсюда Сент-Джайлс, каким он был, — предместье Вестминстера, каким оно является, — прибежище ирландского рабочего в Англии, часто является низшей точкой, потому что ниже его уже некуда загнать.

И все это проистекает не из недоброй воли, а из долгого предубеждения и повторения историй, анекдотов и карикатур на ирландский характер, которые породили и поддерживали ничтожные обстоятельства; и что, я с прискорбием должен сказать, в значительной степени является заслугой ирландцев, проживающих в Англии, среднего и высшего класса. Они иногда забывают свою страну и вместо того, чтобы развеивать заблуждения и доносить факты, которые давно бы побудили Англию прийти нам на помощь, если бы их правильно поняли, боятся говорить правду, которую они считают неприятной, в то время как, возможно, их собственные вкусы ублажаются благами той самой стороны, которая выступает против их страны: тем самым допуская дальнейшее существование предубеждений и последующего отчуждения.

В немалой степени забавно наблюдать попытку, к тому же, скрыть тот факт, что преступник, о котором я говорю (я чуть было не написал «ренегат»), — ирландец. Неудивительно, что он пытается замаскироваться, ибо он должен глубоко чувствовать свою вину. Во всех подобных случаях, чтобы преодолеть ирландский акцент, имитируется лондонский выговор и случайное сокращение слов, но тщетно. Первые полдюжины слов каждого абзаца в разговоре проходят еще сносно, но концовка иногда бывает изысканно нелепой.

Недавно я имел честь обедать с человеком этого класса, и когда зашел разговор на эту тему, он сказал: «Я аам пе-фектно уве-ен, никто не может знать, что я и-ишманец»; и в следующее мгновение, поворачиваясь к слуге, добавил: «По-та, если вы п-лазе». Когда вырвался этот совершенно низкопробный ирландизм, я не мог не улыбнуться и в тот же момент поймал взгляд дамы напротив, которая казалась очень забавной. Через несколько минут она сказала, явно для того, чтобы еще раз испытать англо-ирландца: «Прошу прощения, могу я предложить вам картофель?» — убийственный ответ был: «По моим хона' я нива' не ем питтис вообще вообще».

Это было слишком для дамы, как и для меня; поэтому мы рассмеялись вместе. Ирландский джентльмен, однако, совершенно не осознавал причины.

Впоследствии упомянув об этом обстоятельстве «ирландцу в Лондоне», который не боится признать свою страну, он сказал: «О! Это чувство опускается еще ниже — лучшие классы рабочих пытаются говорить так, чтобы их не узнали». Продолжая, он сказал: «Портье в нашем заведении, который является ирландцем, подошел ко мне на днях и, говоря очень конфиденциально, прошептал: "Конечно, мистер ——, вы бы не угадали по моему разговору, что я ирландец"». «Конечно, нет», — сказал мой друг, смеясь, на что парень ответил, совершенно счастливо: «Ну, значит, это правильно в любом случае».

Кто оправдает человека из лучшего сословия, который потакает предрассудкам и не только забывает страну своего рождения, но и помогает, своим согласием, оставить ее в нищете? Но должны ли мы не оправдать низких и беспомощных, которые вынуждены такими предрассудками поддерживать свое существование, следуя примеру тех, кто выше их? Которые, таким образом, имеют двойной грех, за который нужно отвечать: свой собственный и тот, который создает их трусливое поведение. И все же, почему несчастный рабочий, который чувствует, что тон его голоса лишает его хлеба, не должен желать его изменить?

«Проходи», — сказал полицейский бедному ирландцу, который с изумлением смотрел на витрину магазина на Стрэнде, с одинаково открытыми глазами и ртом, с интенсивностью восхищения. Но Пэдди не слышал и не двигался. «Проходи, сэр, я сказал», — прозвучало командным голосом прямо ему в ухо. «Арра, п-почему?» — сказал бедняга, глядя вверх с удивлением и все еще оставаясь на месте. «Ты должен идти, ты, ирландский бродяга», — взревел теперь полицейский, «и не загораживать проход», сопровождая «должен» толчком не очень нежного характера. Пэдди действительно двинулся, ибо не мог иначе; но когда он отвернулся от зрелища, которое доставляло ему безобидное удовольствие, заставляя на мгновение забыть о нищете и, возможно, пробуждая в нем желание лучшего и придавая ему больше энергии работать и трудиться ради этого; он был грубо заклеймен знаком унижения, и я видел в глазах и походке бедняги, хотя он и был рабочим, как гордость и унижение борются за господство; но последнее победило, и он «пошел дальше», почти признавая своим поступком, что он был «ИРЛАНДСКИМ БРОДЯГОЙ».

Положение низших слоев ирландцев в Англии, очевидно, не вызывает зависти, но каково оно в Ирландии?

В прилагаемой статье о «Картофельной системе оплаты труда в Ирландии» будет найдена основа нищеты крестьянства. Все вознаграждение за их труд — это картофель. Если он не уродится, они голодают. В летнюю жару и зимний холод картофель — их единственная пища; вода — их единственное питье. Они голодают от труда и усилий — картофель удовлетворяет их жаждущий аппетит. Приходит болезнь, и они жаждут от лихорадки — вода утоляет их жгучее желание. Природа преодолевает болезнь, и они жаждут пищи, чтобы восстановить свои силы. Что они получают? — картофель! Ребенок слабеет и приближается к могиле. Что удерживает его между жизнью и смертью? — картофель. Это Альфа и Омега их существования. Благословение, дарованное Провидением человеку, но превращенное человеком в проклятие для своих ближних. По каким причинам возникают обвинения, и возникают с правдой, против ирландского крестьянина в «праздности» и «грязи в их жилищах и вокруг них»? — Все они проистекают из этой ужасной системы, «картофельной системы оплаты труда»!

Туристы рассказывают, что «к хижине ирландского крестьянина нужно подходить через кучи навоза с обеих сторон, что делает необходимым перешагивать через лужу за лужей, чтобы добраться до входа». Это не более чем факт, но причину тоже следует рассказать.

Из деталей системы оплаты труда будет видно, что несчастному крестьянину платят за его труд землей для выращивания картофеля, который поддерживает его существование, и этот картофель нельзя эффективно выращивать без навоза. Его хижина обычно расположена на какой-нибудь обочине дороги, его картофельный огород редко находится при ней, и единственное место, которым он владеет, где он может собирать навоз, чтобы получить пищу для себя и семьи в течение года, — это небольшое пространство перед его дверью. У него нет ничего другого, можно сказать, в мире, кроме этого навоза. Именно он должен приносить пропитание его семье, и если его нет, они голодают. Если его вынести за пределы его участка, он для него потерян, и то, что он собирает по крупицам с обочины дороги или в другом месте — то, от чего фактически зависит его жизнь, — слишком ценно, чтобы рисковать им вне его присмотра. Почему же тогда его следует винить за кажущуюся «грязь», которая его окружает? Чья это вина — его или системы, которая загнала его в эту унизительную необходимость? Конечно, не его!

Затем его описывают как человека, которого можно увидеть «опирающимся на дверную раму и курящим свою "короткую курительную трубку" [1], в то время как он должен быть на работе». Это правда; но откуда его кажущаяся праздность? Снова система оплаты труда! Он нанят на год к какому-нибудь фермеру и обязан выполнять его работу, за которую получает свой картофельный участок; но фермер не обязан, как должен был бы, давать ему непрерывную работу в течение года. И много дней, и полдней, и четвертей дня вырезается из его годовой работы, когда погода, или отсутствие фермера, или его могучая воля и желание могут заставить его счесть уместным остановить работу. Когда это происходит, а это случается печально часто, невозможно, чтобы бедный рабочий мог искать или найти полдня или даже целый день работы. У него нет сада или клочка земли, на котором он мог бы с пользой потратить свой досуг или свое дополнительное время; ему нечем заняться; он не может даже создать себе занятие, ибо у него нет самых ничтожных средств, чтобы получить даже известь для побелки своей хижины. Затем, если он курит свою «короткую курительную трубку», прислонившись к дверному проему, где же ему еще быть, как не с женой и детьми? И является ли так называемая «трава мира», которую ищут высшие слои страны как успокаивающее наслаждение; теми, кому достаточно пожелать и получить всякую роскошь и благословение, которые может дать богатство, — является ли скудное использование ее самой ничтожной части неуместным или ленивым для того, кто не знает ни одного благословения, кроме своей жены и семьи? Но это нельзя справедливо считать таковым. Обычай универсален, и ирландский крестьянин, объявленный Законодательным органом, можно сказать, переносящим больше лишений, чем крестьянин любой другой страны Европы, не должен быть записан как ленивый, потому что, чтобы успокоить свою заботу, он курит свою «короткую курительную трубку».

Опять же, туристы рассказывают нам об ужасном факте, что мужчины, женщины, дети, корова, лошадь, свинья собираются вместе ночью в одной хижине; одна кровать для всех! Как ужасна эта правда — ибо это правда до буквы. Но нам не говорят причину; напротив, последующий комментарий приписывает этот факт, в не самых мягких выражениях, «ленивым, грязным привычкам людей». И все же, когда существуют такие реалии, неудивительно, что тех, кто так терпеливо переносит, записывают в создатели их собственной нищеты — все же они не только не таковы, но у них нет власти освободиться от рабства, которое день за днем погружает их глубже в деградацию.

Еще раз я возвращаюсь к картофельной системе оплаты труда. Если 4 000 000 жителей Ирландии поддерживали жизнь, и едва ли, только на этом корне — многие и многие дни даже без соли — как хорошо можно понять, что у них нет средств купить надлежащую одежду. Фактически, их единственная надежда на это — на «женщину», как они выражаются, чья единственная зависимость была от яиц от ее нескольких кур — вязания чулок, в некоторых местностях, в других — прядения. Но многочисленные требования семейных нужд поглощают эти маленькие средства; и можно с правдой сказать, что, за исключением одного одеяла или грубого коврика, в их хижинах редко можно найти что-либо в качестве покрытия на ночь. Одежда всех сваливается вместе, чтобы выполнять функции одеяла и покрывала. Затем подумайте о хижинах, в которых они живут. В одном только графстве Мейо насчитывается 31 084 хижины, состоящие только из одной комнаты, без стеклянных окон и без дымоходов; и дверь настолько хрупкая и плохо сделанная, что каждый порыв ветра находит путь через нее. Полы — грязь, кровати — солома или папоротник, разбросанные иногда на камнях, поднятых над землей. Отец и мать спят в центре, дети по бокам, а свинья и лошадь, или коза, как придется, в одном конце. Как ужасно созерцать, что такой факт существует в христианской стране — и хуже того, что эта самая ужасная реальность, которая проистекает из безнадежной нищеты людей, должна быть сделана обвинением в «грязной привычке» вместо того, чтобы быть выдвинутой в качестве основы для полного изменения системы, которая могла позволить столь вопиющему злу. Это правда, что мужчины, женщины и дети, свиньи и скот лежат в одной постели! — но что вызывает это? Их безнадежная, беспомощная бедность. У них нет достаточного количества одежды, чтобы укрыться ночью зимой; и если бы они не вводили свинью и скот, чтобы создать тепло в своих хижинах, они должны были бы погибнуть от холода. Это причина, и единственная причина, и истинное доказательство — ни один турист не притворится, что скажет вам, что это происходит летом.

Теперь, когда мы увидели, что выносят низшие слои ирландцев, может быть хорошо заглянуть в их естественный характер и установить, что является причиной этой выносливости — каковы их добродетели и каковы их пороки?

То, что «выносливость при лишениях, большая, чем в любой стране Европы», является истинной характеристикой крестьянства, не может быть поставлено под сомнение, особенно после того, как это было объявлено высоким авторитетом Комиссии Девона. То, что это врожденно в их характере, очевидно. Они верят, что «все, что есть, — лучшее» — не как фаталисты; ибо при самых тяжелых страданиях вы услышите, как они говорят: «Ну, конечно, это милость, что не было хуже, в любом случае». «Ну, я уверен, я мог бы быть доволен, потому что могло быть вдвое хуже». И каждое предложение заканчивается — «И Бог добр». У них также есть определенный естественный источник (уменьшающийся ежедневно), который поддерживает их, и они пытаются извлечь лучшее из всего, что приходит.

«Джек, — сказал я несколько лет назад одному умелому «деревенскому плотнику» в графстве Уэксфорд, — почему ты не пришел вчера вечером выполнить работу, о которой я просил? Теперь она уже сделана, и ты ее упустил». «Ох, это моя беда, как ни крути, — и, ей-богу, двойная беда, потому что я ничего другого не делал, кроме как развлекал себя». «Развлекал себя, — сказал я, — и не думал о деле?» «Ей-богу, это сущая правда; но я расскажу вашей чести, как это вышло. Я работал последние три дня на свою хозяйку, что, конечно, идет в счет аренды; а когда я вернулся домой вчера вечером, клянусь, кроме того, что я взял кусок еды у жены и детей, ни крошки не мог получить — вот я и говорю: Бидди, дорогая, мне очень плохо, совсем худо, и я не могу ничего есть. Ну, она уговаривала меня, но я не стал. Посидев немного, я вспомнил, что на перекрестке будет волынщик, а я к тому времени смертельно проголодался; вот я и говорю себе: пойду протанцую голод — так я и сделал: вот так я себя и развлекал». Теперь я не сомневаюсь, что многие ирландцы протанцевали мысль о голоде так же, как Джек. Но следующий случай докажет, что врожденное чувство этого народа — извлекать лучшее из своих страданий.

Думаю, это было зимой 1840 года, когда в Дублине наступили две недели суровейшей погоды. В 1838 году в Лондоне я пострадал от «самого холодного дня Мерфи» и думал, что это действительно самый холодный день, который я когда-либо чувствовал; но 1840 год завоевал бы приз, если бы вопрос решал Его Величество император России. В дополнение к черному морозу подул кусачий, пронизывающий восточный ветер, который, казалось, замораживал и иссушал все, на что натыкался. Во время этого испытания (ибо признаюсь, я страдал от ишиаса не меньше, чем от восточного ветра), я вышел из дома довольно рано утром, закутанный в два пальто, плащ, шарф, «сердечного друга» (манишку), шерстяные напульсники и шерстяные перчатки; и все же, закрывая дверь, я наполовину пожалел, что вышел навстречу ветру.

Не пройдя и двадцати ярдов от своего жилища, я нагнал маленькое существо, мальчика лет восьми или девяти, одетого — из всех холодных вещей на свете — в жесткий вельветовый костюм, который должен был сидеть плотно; но его жалкая, промерзшая фигурка, казалось, отпрянула от одежды и съежилась внутри себя. Полагаю, на нем не было ни другой нитки одежды. Его маленькие ручки были засунуты в карманы почти по локоть в поисках хоть какого-то тепла от собственного тела; и он пробирался передо мной, будучи одной из самых жалких картин нищеты, на которую когда-либо падал мой взгляд.

Созерцая его, я не мог не сравнить свои собственные блага с его нищетой. Я сомневался, стоит ли покидать комфорт своего дома, хотя был бодр, сыт здоровой, возможно, роскошной пищей, и одет сверх меры; в то время как существо передо мной, вероятно, не пробовало пищи в тот день и было едва прикрыто. Таковы были мои мысли; и я только что сказал себе, что мы не знаем, или, по крайней мере, не ценим и десятой доли тех благ, которыми обладаем, когда это маленькое существо преподало мне урок, который я запомню на всю жизнь. Он показал мне, что может противостоять своим бедам и даже относиться к ним легко.

В тот момент, о котором я говорю, я увидел, как одна рука медленно вытянулась из кармана, и, пытаясь избавить ее от оцепенения, он крутил и вертел ее, пока она, казалось, снова не ожила. Затем появилась другая рука, и она проделала ту же операцию, пока обе не обрели некоторую силу. Затем он пожал одним плечом, потом другим, пытаясь вдохнуть жизнь и туда; и, наконец, взмахнув руками два или три раза, он подпрыгнул на месте и воскликнул с акцентом, в котором было поровну боли и радости: «Ура! Холодным утрам!» — и умчался вверх по улице передо мной, поддерживая жизнь внутри себя той врожденной природной силой выносливости, которую я описал, явно с решимостью извлечь лучшее из своих страданий и не пасть духом перед лицом несчастья. Какая благородная черта характера — но как мало оцененная!

Имея такую основу, кем только не могли бы стать эти люди? И то, что они обладают интеллектом почти превосходного порядка, не подлежит сомнению. Одни только их находчивые ответы доказывают это; а их обычный успех где угодно, кроме собственной страны, говорит об этом правдиво. Несколько лет назад я стоял, разговаривая с английским джентльменом по особому делу на паромной переправе в Дублине, ожидая лодку. Мальчик, тоже ожидавший ее, несколько раз подходил, чтобы показать книги, которые у него были на продажу, и действительно раздражал моего друга своей назойливостью, тот внезапно обернулся и воскликнул: «Убирайся, негодник, а то я дам тебе пинка, который отправит тебя на другой берег». В мгновение ока последовал ответ: «Ох, благодарю вашу честь за это — ведь это как раз сэкономит мне полпенни». Они до крайности сообразительны — и обладают большой активностью и способностью к труду и усилию, если только их кормить, что может увидеть каждый англичанин, который смотрит и думает. Угольщики на Темзе, подсобные рабочие, или каменщики Лондона, рабочие-мостовщики и тому подобные — почти все они ирландцы. Но их нужно кормить, иначе они не могут трудиться так, как здесь. Относитесь к ним по-доброму, доверяйте им, и будь то добро или зло; я имею в виду вознаграждение или наказание, никогда не нарушайте обещания, и вы можете делать с ними что угодно. Мой собственный опыт обширен; но один человек, которого сейчас уже нет в живых, мой ближайший родственник, имел сорок лет испытаний, и он, будучи генеральным инспектором маяков Ирландии, в разгар восстаний 97-го и 98-го годов, только руками ирландцев построил сооружение, которое, возможно, превосходит знаменитый Эддистоун — а именно маяк Саут-Рок в трех милях от берега, на северо-восточном побережье Ирландии, — каждый камень которого был уложен ирландскими рабочими. И к чести народа будет сказано, когда вспыхнуло восстание, было известно, что на береговых работах хранится большой запас пороха для взрывных работ и свинца; однако ни одной унции ни того, ни другого не было взято. Было также известно, что их работодатель в то время командовал бригадой йоменов, сформированной для защиты восточной части Дублина; все же его свинец и порох лежали в безопасности на севере Ирландии. Но что еще более удивительно, после битвы при Баллинахинче, где повстанцы были разбиты, его яхта была захвачена группой из них, чтобы бежать в Англию; и чтобы с ней не случилось беды, по прибытии в Уайтхейвен они бросили жребий, чтобы трое из них доставили ее сборщику портовых пошлин и сообщили, кому она принадлежит. Их немедленно арестовали, как они, конечно, и ожидали, и с большим трудом их жизни были впоследствии спасены.

Я мог бы рассказать несколько подобных случаев, которые произошли с другими; но я приведу только один, случившийся с беззащитной женщиной. Моя бабушка по материнской линии во время того восстания занимала замок Дангалф в графстве Уэксфорд, родовую резиденцию. Это была старая крепость, регулярно укрепленная и окруженная рвом с подъемным мостом; и когда она покинула его, чтобы укрыться в форте Данканнон вместе с другими дворянами графства, он был немедленно занят отрядом повстанцев из графства Килкенни как ценное место обороны и т. д. Они оставались там около двух недель и за это время забили двадцать овец, найденных в поместье. По истечении этого срока повстанцы из окрестностей, которые в это время участвовали в битве при Россе, вернулись, заставили других покинуть замок, и когда моя родственница вернулась в свою резиденцию, она обнаружила, что двадцать овец были пригнаны из другой части страны и помещены вместе с ее собственными в поместье; которые, будучи отслежены по клеймам, оказались собственностью фермера из графства Килкенни, того самого графства, откуда пришел отряд повстанцев; таким образом, овцы были пригнаны из того же места, откуда пришли повстанцы — предполагалось, что это был акт возмездия. Я должен также добавить, что в то время, когда происходили эти события, наследник имущества участвовал в обороне Росса, где многие из его собственных арендаторов были убиты или ранены как повстанцы военными под его командованием.

Естественно, ум ирландского крестьянина добр, честен и благодарен — но он был испорчен нищетой и пренебрежением; и это происходит все больше и больше ежедневно на родине; в то время как, уезжая за границу, они, кажется, наследуют все свои изначальные хорошие качества.

Это также факт, известный всем, кто их знает, что, поселяясь в Англии в качестве рабочих, они почти неизменно делятся своими заработками с родственниками на родине. Денежные переводы только из Лондона в Ирландию ежегодно составляют многие тысячи. Нет никакой возможности установить точную сумму; но я сам знаю многочисленные случаи, и об этом можно судить по фактам, которые приводятся в следующих заявлениях, недавно опубликованных в «Таймс» и «Морнинг Кроникл», показывающих сумму, которая ежегодно поступает из Америки.

«Любопытный факт представлен в письме корреспондента из Нью-Йорка, показывающий, что не только Англия в большом долгу перед ирландскими собственниками за поддержку их бедняков. Обычно считалось, что ирландские эмигранты в Соединенные Штаты всегда очень полно переводили свои тяжелые заработки своим родственникам на родине, но большинство людей будут удивлены, услышав о масштабах этой щедрости. «Несколько дней назад, — говорит наш корреспондент, — я посетил различные дома в Нью-Йорке, которые ежедневно практикуют выдачу небольших тратт на Ирландию, от пяти долларов и выше, и попросил у них точную ведомость суммы, которую они таким образом перевели для ирландских рабочих, мужчин и женщин, за последние шестьдесят дней, а также за весь 1846 год. Вот результат — «Общая сумма, полученная в Нью-Йорке от ирландских рабочих, мужчин и женщин, в течение ноября и декабря 1846 года, 175 000 долларов, или 35 000 фунтов стерлингов; то же самое за 1846 год, 808 000 долларов, или 161 600 фунтов стерлингов». Понимается, что эти переводы составляют в среднем от 3 до 4 фунтов стерлингов на каждую тратту, и они отправляются во все части Ирландии и каждым пакетботом. «Из года в год, — добавляет наш корреспондент, — они продолжают увеличиваться с ростом эмиграции, и они самым убедительным образом доказывают, что когда ирландцам предоставляется возможность зарабатывать и копить деньги, они трудолюбивы и бережливы. Я хотел бы, чтобы эти факты были представлены миру, чтобы показать богатым, что бедные сделали для страдающей Ирландии, и особенно чтобы ирландские лендлорды могли узнать, что их бывшие арендаторы делают для нынешних. Я могу подтвердить под свою ответственность, что указанная сумма не преувеличена, а также что из Бостона, Филадельфии, Балтимора и Нового Орлеана делаются аналогичные переводы, хотя и не в таком размере». Что касается отношения в Америке к бедствию, от которого в настоящее время страдает ирландский народ, тот же автор отмечает: «Собираются средства для их помощи, но бедствие настолько всеобщее, что наши благотворители почти побоялись что-либо предпринимать; они считают, что только британское правительство и ирландские землевладельцы способны справиться с этой задачей».» — «Таймс», 3 февраля 1847 г.

«Американское сочувствие. — Мы не думаем, что можем лучше выразить сочувствие, которое сейчас так повсеместно ощущается в Соединенных Штатах к страданиям народа этой страны, чем заявив, что сразу после того, как были обнародованы новости, доставленные «Камбрией», жителями Нью-Йорка было оплачено 1500 проездов в фирму Джорджа Шерлока и компании для переправки их друзей из Ирландии в страну изобилия. Через ту же фирму, последним пакетботом, прибыли переводы на сумму 1300 фунтов стерлингов в суммах, варьирующихся от 2 до 10 фунтов стерлингов». — «Дублин Ивнинг Пост». — «Морнинг Кроникл», 5 апреля 1847 г.

Что касается пороков ирландского крестьянина, то несколько лет назад их можно было определить как три — пьянство, алчность и склонность к объединениям. Первого больше не существует, и если мы ищем доказательства добрых намерений и желаний народа, это дает их убедительно. Имея пищу только одного вида, которая не обладает стимулирующей силой, ни способностью придавать приятное тепло, как «броуз» шотландцев или суп континентального крестьянина; а климат холодный и влажный до крайности, они, естественно, можно сказать, использовали единственный стимул, который могли получить. И если мы подумаем, как тревожно мы ищем таковой под влиянием сырости и холода (мы, у которых есть все удобства и все разнообразие и роскошь пищи) — можно ли удивляться, что ирландский крестьянин, работающий весь день в зимнем тумане, с одеждой, пропитанной насквозь, и не имеющий возможности переодеться, когда он возвращался в свою жалкую хижину, был искушен принять этот стимулирующий яд? Но под нежным руководством одного доброго и великого человека они были отведены от зла, не получив никакой замены тому, от чего отказались; не получив ничего взамен, они отказались от своей единственной роскоши по его призыву. Что только нельзя сделать с таким народом?

Но у крестьянина есть два порока, которые все еще продолжаются — алчность и стремление к объединениям. Странно, что среди всех зол, вменяемых ему в вину, первое было обойдено вниманием. Оно существует в значительной степени, и вместо того, чтобы быть безрассудным в отношении денег, он слишком жадно хватается за них, когда представляется возможность; отсюда и объединения, которые время от времени возникали при выполнении общественных, а также частных работ. Он портит свою цель своим невежеством. Это произошло главным образом из-за прискорбной частоты общественных работ, вызванных голодом или бедствием. В любом таком случае он воспринимал это, выражаясь его собственными словами, как «удачу» и стремился любыми средствами извлечь из этого максимум, пока это длилось. Затем, при частных работах, когда он воображал, что существует необходимость в их выполнении, он стремился извлечь максимум, требуя более высокой заработной платы и заставляя благонамеренных присоединиться к требованию. Это факт, что он страдает от естественной алчности, и ее зло было усилено названными обстоятельствами, последствия которых потребуют осторожности для преодоления, если будет предпринята попытка его возрождения; и, возможно, при всех обстоятельствах, этому нельзя удивляться. Возможность получить деньги за свой труд выпадала так редко, что когда она появлялась, он не мог устоять перед искушением получить как можно больше, чтобы обеспечить себя на день, который, как он знал, скоро снова наступит, когда он останется только с картофелем; и в этом вопросе его нужно будет направлять и учить, как и в других вещах. Но ирландский крестьянин, по сути, сейчас находится в том положении, которое страшно созерцать. Только из-за характера своей пищи он долгое время деградировал в физических способностях и, конечно, в энергии ума. Невозможно, чтобы существа, живущие исключительно на одном виде пищи, независимо от того, что это такое, могли существовать в силе и здоровье. Но если пища такого характера, что, используемая так, как картофель, имеет тенденцию производить зло из-за количества, необходимого для потребления, чтобы дать телу скудное питание для поддержания существования, должно быть очевидно, что само количество будет вызывать апатию и недостаток энергии, в то время как сама система получает едва ли достаточно для поддержания своих жизненных сил.

Моя собственная память (а я не настолько стар, чтобы считать полувеками) показывает очевидное изменение в общем физическом облике и способностях крестьянина-рабочего. Он не тот же самый, даже за двадцать лет; а для тех, кто помнит пятьдесят, изменение должно быть болезненно велико.

Немного размышлений покажет, что иначе и быть не могло. Картофель, съедаемый так, как он есть, просто вареный, и, как я снова и снова указывал, без чего-либо еще, кроме соли! — а иногда даже и без нее, содержит лишь немногим более двух фунтов веса того описания питательных веществ (глютена или животного вещества), которые необходимы для поддержания силы, по сути, для воссоздания костей и мышц в системе, на каждые сто фунтов веса, которые несчастное существо, обреченное жить исключительно на нем, вынуждено поглощать, чтобы поддерживать свои животные силы.

Среднее количество картофеля, которое взрослый крестьянин-рабочий потребляет в день, составляет около десяти фунтов — его еда обычно составляет четверть стоуна (около 3,5 кг) на завтрак, обед и ужин; таким образом, он получает в свою систему каждые двадцать четыре часа около 3 унций того, что необходимо для того, чтобы дать ему силу выполнять свои функции труда. Другими словами, он съедает за это время лишь 3 унции эквивалента мяса. Что бы сказал железнодорожный «землекоп» Англии — что бы сказал сельскохозяйственный рабочий, — если бы каждому из них выдавали по 3 унции говядины или баранины в день для работы? И если бы он казался апатичным и лишенным энергии, его бы тогда попрекали именем «ленивого, безрассудного, никчемного». Тем не менее, мои несчастные соотечественники получали это количество пищи со смирением веками; и вместе с ним получали эти унизительные прозвища, как достойную награду за свою «выносливость».

Теперь медицинские исследования полностью установили, что количество животного вещества, будь оно получено из растительной пищи или иным образом, фактически необходимое для поступления в систему просто для воспроизводства костей и мышц, изнашиваемых обычным рабочим в течение рабочего дня, составляет 5 унций! Поэтому нельзя сомневаться, что ирландский рабочий в Ирландии деградирует и деградировал в физических способностях, а следовательно, и в умственной энергии из-за недостатка надлежащего питания.

Таково было его положение веками; и мое твердое убеждение заключается в том, что его страдания не переносились бы так долго, если бы не надежда, которая время от времени поддерживалась в нем. Увы, как обманчиво! В «Эмансипации» — его учили видеть избавление от своих страданий — возможно, уменьшение арендной платы. В «Отмене унии» — «много работы и много денег; и скот остается дома, и свиней ест он сам, вместо саксов».

Несчастное обозначение и несчастное заблуждение, которые держали страны врозь, вместо того чтобы быть одним и тем же во всем. Но он жил этой надеждой до сих пор, когда она исчезла для него навсегда. И вместе с его надеждой ушла и пища, которая едва поддерживала в нем жизнь. Он лишен всего, что удерживает существование и душу вместе, и не видит перед собой, даже если он выживет, ничего, кроме непрекращающейся борьбы и непрекращающихся страданий. Может ли такое существо помочь себе? Не более, чем инвалид, ослабленный и бессильный от болезни. Помощь должна быть оказана ему теми, у кого есть сила и знания, иначе он погрузится, если не в смерть, то в то, что будет хуже — в безнадежную, беспомощную деградацию.

И станет ли тогда Ирландия «правой рукой Англии»? Нет; она будет пятном на ее благородном гербе — возможно, «жерновом», который потопит ее в том океане, над которым она сейчас так гордо и славно властвует.

Доказано, что более 4 000 000 крестьян Ирландии живут на картофель, который они получают в качестве оплаты за свой труд — около, или почти половина населения страны, и от которых должно, и теперь исходит почти все ее богатство. Их руки, с Божьего позволения и воли, производят средства, чтобы прокормить себя; прокормить оставшуюся половину населения и давать Англии многомиллионные доходы ежегодно; что поддерживает аристократию Ирландии и платит налоги нации. Гуманность и справедливость, следовательно, не единственные требования к нам; личный интерес, более того, самосохранение требуют, чтобы те, кто дает нам пищу и комфорт, имели достаточно пищи и комфорта сами — чтобы те, кто помогает одевать нас, имели по крайней мере достаточно одежды, чтобы защитить их от суровости и влажности климата, в котором они трудятся — чтобы они имели дома, приспособленные для жителей цивилизованной страны, а не вигвамы, худшие, чем у дикарей — чтобы их учили, направляли и поддерживали, пока они не поймут и не смогут практиковать дома искусство надлежащего трудолюбия — чтобы дать блага не только себе, но и нации в целом. Тогда Ирландия была бы поистине «правой рукой Англии»; но более того, она имела бы ее сердце, которое сейчас лежит открытым, жаждущим получить и дать привязанность. Я хорошо знаю свою страну и ее чувства — я имею в виду чувства ее народа; и нет нигде более искренней благодарности, чем в ее сердце. Причины и обстоятельства, уже объясненные, заключили его в ледяное сомнение по отношению к Англии; но теперь Англия доказала свою сердечную жалость; не только ее деньги, но добрые, высокие и благородные люди рисковали своими жизнями, чтобы распределять пищу, помощь и одежду несчастным существам, пока они балансировали между жизнью и смертью. И я не знаю этого народа, если не могу поручиться, как человек и христианин, что каждый данный кусок (не через общественные работы), каждое предоставленное утешение, каждое нежное, доброе и утешительное слово, произнесенное, неизгладимо запечатлено в их чувствах и будет жить там. Воспользуйтесь же возможностью объединить Ирландию с народом Англии. Не бойтесь пустых историй прошлого; смотрите только на настоящее и думайте о славном будущем, которое может осуществить руководство и помощь Англии. Англия трудилась ради своих слав и завоевала их своим трудом. Учите Ирландию, и она тоже завоюет славу — не только для себя, но и для общего блага. Ведите ее по-доброму сейчас, и она бросится в ваши передовые ряды в час опасности — а не молитесь об этом часе, чтобы он дал ей шанс на спасение от ее нищеты.

Должен ли я закончить и пребывать в надежде на всеобщее сочувствие? Нет; хотя оно великолепно проявило себя.

История дает несколько тысяч фактов, показывающих, что человек ведом к добру женщиной; лишенный ее нежного руководства к этому добру, он обычно опускается до зла. Не сдерживаемый примером ее терпения, нежности и веры, он часто предается бездумному распутству, — в то время как, покоясь под сияющим влиянием ее любви и сочувствия, он тает и формируется в форму, приближающуюся к ее собственной. К счастью для Великобритании, это мирное, блаженное влияние проливает свои лучи почти на все судьбы людей, отсюда ее общественные добродетели, ее личное счастье; и отсюда причина моего нынешнего обращения к леди Великобритании!

Простите меня, прекрасные леди! если я обращаюсь к вам по поводу того, что можно счесть «деловым вопросом»; но я не из тех, кто считает женский ум неприспособленным к трудам и трудностям жизни и созданным только для ее удовольствий — совсем наоборот. И я не буду обращаться к вам под сладким фимиамом лести, которая, как говорят, является облаком, дающим вам приятный аромат — я в это не верю. И я не буду рассказывать вам о доблести человека в его ратных делах; ни о его славе среди убитых или умирающих; ибо, слава Богу! сердце англичанки содрогается при этой мысли. Человек не будет моей темой. Я пришел рассказать вам о бедах и страданиях несчастных женщин! — существ, подобных вам в нежных и добрых чувствах, хотя и бедных — подобных вам в любви и привязанности, хотя и несчастных — женщин, по правде говоря, добрых, ласковых и хороших; благословение для своих — женщин во всем, кроме того, что является ее должным и правом в Великобритании — заботы и уважения к ее полу и добродетелям. Те, чье дело я защищаю, наделены такими же чистыми и незапятнанными душами, как и ваши собственные — хотя одна может быть облачена в грубую ткань или лохмотья, другая окутана кружевами — и они умирают не от ужасов войны или чумы, а от голода и холода.

В моем описании коттеджа общего крестьянства вы видели, и я не сомневаюсь, помните этот факт, что на долю около 2 000 000 вашего пола в Ирландии выпадает деградация проводить часы отдыха с семьей, все в одном месте для отдыха, и получать тепло, будучи вынужденными «ютиться со скотом в поле». Подумайте об этом унижении и скажите, должно ли оно существовать дольше?

Вам обязано окончательное совершение одного из самых благородных актов Англии — отмена рабства в Вест-Индии. Битва была начата мужчиной и велась мужественно; но без вашей помощи он не смог бы победить так, как он это сделал. Ваши щедрые голоса подбадривали его, и он стал непобедимым. И так будет всегда в Великобритании. О! дайте же ту же помощь сейчас, и вы совершите по крайней мере равное благо.

Если вы принадлежите к аристократии, скажите тем, чьи залы вы украшаете, что крестьянка Ирландии может получить достаточно тепла, чтобы спастись от гибели и дать ей сон, только ютясь со своей свиньей! Скажите: «Женщина спит так!» — и спросите: «Должно ли так быть?» Возможно, когда женщина в своей прелести и силе так вступается за женщину в ее нищете и бедности, может быть затронута струна, которая провозгласит грех и приведет к его искоренению.

Если особняк богатых направляется или благословляется твоим присутствием, провозгласи этот страшный факт и шепотом спроси: «Для чего Бог дает богатство?» Ответ может не прийти сразу, или в течение некоторого времени; но прошепчи снова — и говорят, что ангельские шепоты наполняют воздух милосердием и любовью. Так, возможно, будет и твой — и богатство может по твоему призыву помочь спасти женщину от такой деградации.

Если средний класс (из которого проистекает величие Англии) претендует на тебя как на свою собственную, расскажи всем вокруг правду, которая говорит о позоре Британии — что ирландка вынуждена ютиться со скотом! Вступайся и скажи: «Разве я не женщина, и разве она не моя сестра?» И постепенно твои мольбы затронут сердце мужчины, ибо придет к нему мысль: «О! если бы та, которую я люблю, попала в такую долю», и его голос присоединится к твоему в правдивости и милосердии, чтобы привлечь других к задаче искоренения зла.

Если ты бедна, мне не нужно вступаться. Бедные сочувствуют бедным и уделяют даже кое-что из своей бедности. Их сердца могут рассказать о муках бедности, и жалость наполняет их любовью, милосердием и сожалением о том, что бедность делает их бессильными. Но все же у тебя есть голос. Возвысь его и призови к позору тех, кто может, но не хочет спасти нацию от пятна этого глубокого унижения женщины!

И как, можете вы спросить, это должно быть сделано? Самым простым образом. Ирландия обладает богатством в почве — в топливе — в минералах — в рыболовстве — в водной энергии — короче говоря, во всем, что приспособлено для развития великой и удивительной деловой способности, знаний и капитала Англии; но последняя боялась без веских причин — на нее воздействовали беспочвенные предрассудки и страхи, чтобы предотвратить те деловые отношения и коммерческое предпринимательство, для которых Ирландия предлагает такое выгодное открытие; и она была оставлена на произвол судьбы, анархии, бесхозяйственности и пренебрежения, пока не погрузилась в нищету. Одним словом, пусть Англия просто вложит справедливую часть своего предпринимательства, капитала и таланта в Ирландию, вместо того чтобы искать возможность сделать это за границей. Делая это, она займет людей полезными занятиями, весьма прибыльными, и по мере того, как это будет сделано, нищета Ирландии исчезнет, а богатство Великобритании увеличится. Просите об этом; — и чтобы крестьянину-рабочему платили деньгами, а не картофелем. И если вы попросите от всего сердца, вы преуспеете.

Тогда, прекрасные заступницы за моих соотечественниц! — тогда ваши труды могут прекратиться — ибо даже те, кто обладает вашей привязанностью, не ценят и не могут ценить их выше; ни те, кто держит вас в своих сердцах, не любят более искренне, чем крестьянин Ирландии. Ваши труды могут прекратиться — ибо тогда его трудом любви будет охранять и защищать свою собственную от оскорблений и унижений. И когда вы будете отдыхать после своей славной победы, ваша подушка, возможно, даже не помнется от давления прекрасной щеки на нее, настолько легким и сладким будет сон, следующий за таким добрым и хорошим делом.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Короткая табачная трубка.

[2] См. Сравнительную ведомость преступлений Англии и Ирландии в «Обращении в защиту ирландского крестьянства».

Примечание транскрибатора: Незначительные опечатки были исправлены без примечаний. Диалектные написания были сохранены. Пунктуация была стандартизирована. В оригинальный текст были внесены следующие значительные поправки:

Страница 17, добавлено «that» к «When this occurs ... it is impossible that the poor labourer can ...»

Страница 39, удалено лишнее «you» из «And if you ask from your heart, you you will succeed.»

ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ PROJECT GUTENBERG™