«Факты и курьезы для любознательных из литературных полей»

«Ваши друзья спросят, возможно, куда удалится этот несчастный старик? Может ли он оставаться в метрополии, где его жизни так часто угрожали, а его дворец так часто атаковали? Если он вернется в Уоберн, его ждут презрение и насмешки; он должен создать одиночество вокруг своего поместья, если хочет избежать лица упрека и насмешки. В Плимуте его уничтожение было бы более чем вероятным; в Эксетере — неизбежным. Ни один честный англичанин никогда не забудет его привязанности, ни один честный шотландец не забудет его предательства по отношению к лорду Бьюту. В каждом городе, в который он входит, он должен менять свои ливреи и имя. В какую бы сторону он ни летел, крик страны преследует его.

«В другом королевстве, действительно, благословения его администрации были ощутимы более чувствительно, его добродетели поняты; или, в худшем случае, они не забудут свое гостеприимство ради него одного. С таким же успехом Веррес мог бы вернуться на Сицилию. Вы дважды избежали, милорд; остерегайтесь третьего эксперимента. Негодование целого народа, ограбленного, оскорбленного и угнетенного, каким они были, не всегда будет разочаровано.

«Напрасно, поэтому, менять сцену; вы не можете больше убежать от своих врагов, чем от самого себя. Преследуемый за границей, вы ищете утешения в своем собственном сердце и не находите ничего, кроме упреков и отчаяния. Но, милорд, вы можете покинуть поле деятельности, хотя и не поле опасности; и хотя вы не можете быть в безопасности, вы можете перестать быть смешным. Я боюсь, вы слишком долго слушали советы тех пагубных друзей, с чьими интересами вы подло объединили свои собственные и ради которых вы пожертвовали всем, что должно быть дорого человеку чести. Они все еще достаточно низки, чтобы поощрять глупости вашей старости, как они когда-то делали пороки вашей юности. Столь же мало знакомые с правилами приличия, как и с законами морали, они не позволят вам извлечь выгоду из опыта, ни даже проконсультироваться с уместностью плохого характера. Даже сейчас они говорят вам, что жизнь — это не более чем драматическая сцена, в которой герой должен сохранять свою последовательность до конца; и что, поскольку вы жили без добродетели, вы должны умереть без раскаяния».

Раскин о велосипеде

Вот что Джон Раскин думал о велосипеде: «Некоторое время назад я записал себя как антагониста дьявольской игрушки, велосипеда. Я хочу повторить со всем акцентом сильного языка, что я осуждаю все виды двух-, трех-, и 4-, 5-, 6-, или 7-колесных транспортных средств. Любое приспособление или изобретение, предназначенное для замены использования человеческих ног на Божьей земле, проклято. Ходьба, бег, прыжки и танцы — это законные и естественные радости тела, и любая попытка шагать на ходулях, болтаться на веревках или извиваться на колесах — это оскорбление Всевышнего. Вы не можете улучшить Богом назначенный способ ходьбы, заменив его улучшенным колесом от телеги».

Серьезное прерывание

Забавная история о покойном бароне Джеймсе де Ротшильде, который был столь же саркастичен, сколь и проницателен, сейчас ходит по французской прессе. Она заключается в том, что барон однажды ночью играл в вист, «игру финансиста» — то есть на умеренные ставки — с богатым маркизом д’Алигром и компанией, когда маркиз, уронив луидор на пол, настоял на том, чтобы остановить игру, пока не найдет его. Барон, узнав причину прерывания, воскликнул патетическим тоном: «Луидор на полу? Ах! это серьезное дело», и хладнокровно вынув из кармана стофранковую банкноту, свернул ее, зажег от свечи и с глубокой серьезностью опустил горящую бумагу к ковру, чтобы помочь маркизу в его поисках!

Имитация комментаторов Шекспира

«Стилтонский сыр». — Так, некоторые из старых копий; однако 4to, 1600, читает «Тилтон». Но я признаюсь, слово Тилтон не дает мне никакого представления. Я нахожу, что Стилтон — это деревня в Хантингдоне, знаменитая своим сыром — факт, который ясно доказывает уместность чтения в старой копии и оправдывает мою поправку.

Theobald.

Здесь у нас очень критическое примечание! Слово Тилтон не может дать мистеру Теобальду никакого представления. И это правда, слова не могут дать человеку того, в чем природа ему отказала. Но хотя наш критик может быть невежественен в этом, хорошо известно, что во времена рыцарства «Тилтинг» (рыцарский турнир) был очень распространенным развлечением в Англии; и я нахожу, что во время исполнения этих воинских упражнений зрителей часто угощали своего рода сыром, который, по случаю, на котором он был сделан, назывался «Тилтинг», а в искажении — «Тилтонский» сыр. Поправка мистера Теобальда, следовательно, как ненужная и поистине абсурдная, должна быть во что бы то ни стало отвергнута.

Warburton.

Поправка, на мой взгляд, не более абсурдна, чем замечание, которое сделал по ее поводу ученый аннотатор. Существует, действительно, глупая ошибка в некоторых старых копиях. Но противоречивые мнения не всегда бесполезны, и при большом волнении истина выявляется. Я думаю, изменение мистера Теобальда правильное.

Johnson.

Стилтон — это деревня в Хантингдоне на большой Северной дороге. Тилтон, хотя и не так хорошо известен, — это деревня в Лестере. В старом сборнике песен, черным шрифтом, без даты, мы читаем «Тилтонская домашняя еда», что все критики признают, может означать только сыр. В старой рукописи, от которой я не помню ни даты, ни названия, говорится, что Тилтон изобилует богатыми пастбищами; оба эти обстоятельства делают весьма вероятным, что наш автор написал не, как предполагает мистер Теобальд, «Стилтон», а «Тилтон»; хотя я признаюсь, отрывок не лишен трудностей.

Steevens.

Лошадь Вордсворта

Will Wordsworth was a steady man,

That lived near Ambleside,

And much he longed to have a horse,

Which he might easy ride.

It chanced one day a horse came by,

Of pure Arabian breed,

Gentle, though proud, and strong of limb;

It was a gallant steed!

Full many a noble rider bold

This gallant steed had borne;

And every one upon his brow

The laurel wreath had worn.

Those noble riders dead and gone,

And in the cold earth laid,

The gallant steed by Wordsworth’s door

Without an owner strayed.

No more ado; the steed is caught;

Upon him Wordsworth gets;

The generous courser paws and rears,

And ’gainst the bridle frets.

“He’s too high mettled,” Wordsworth says,

“And shakes me in my seat;

He must be balled, and drenched, and bled,

And get much less to eat.”

So balled, and drenched, and bled he was,

And put on lower diet;

And Wordsworth with delight observed

Him grow each day more quiet.

At first he took from him his oats,

And then he took his hay;

Until at last he fed him on

A single straw a day.

What happened next to this poor steed

There’s not a child but knows;

Death closed his eyes, as I my song,

And ended all his woes.

And on a stone, near Rydal Mount,

These words are plain to see,—

“Here lie the bones of that famed steed,

High-mettled Poesy.”

Лесная греза

Сцена, парк Хаварден. [Мистер Гладстон обнаружен за рубкой дерева, в окружении четырнадцати сотен либералов Болтона. Он наносит несколько ударов; толпа громко приветствует. Мистер Гладстон прерывает свои труды, размышляет несколько мгновений, а затем поет вполголоса:]

How sweet are the sounds of the popular voice

In an ex-ministerial ear!

How surely I know that the national choice

Must go with the noisiest cheer!

As I gaze upon votaries faithful as those,

And their incense of worship ascends,

I forget for a moment the malice of foes

And—still better—the coldness of friends.

I feel I am great, and I know I am good,

And no longer regret my position

As statesman who’s taken to chopping of wood

And abandoned the paths of ambition.

Is it vanity prompting me? Is it self-love?

Can I, safe in my conscience, decide

That it is not such feelings my bosom that move?

Yes ... I think it’s legitimate pride.

I am not—or I hope not—a lover of praise;

I am humble—I hope so at least.

It will do me no harm—on occasional days—

Such a rich popularity-feast.

For perhaps I am great, and I think I am good,

And it’s surely a mark of submission

To take, though a statesman, to chopping of wood,

And abandon the paths of ambition.

[He strikes a few more blows with his axe; then again pauses. The cheering is renewed.]

How simple I look! how unconsciously grand,

As I rest from my toil for a space,

With my waistcoat thrown off, and my axe in my hand,

And humanity’s dew on my face!

Oh, my brethren in toil, who stand wond’ring around,

By what ties have I bound you to me?

An orator, scholar and statesman renowned,

Condescending to cut down a tree!

Yes, I know I am great, something tells me I’m good;

And I feel it’s a lofty position,

A statesman’s, who’s taken to chopping of wood,

And forsaken the paths of ambition.

[He gazes round him for a few moments with visibly increasing complacency.]

The consular woodman! this citizen host!

Could the old world’s imperial Queen

In the days of her early simplicity boast

A more nobly republican scene?

Let me think, as I watch the admirers who note

The simple pursuits of my home,

Of Lucius Quintus summoned by vote

Of the state from the furrow to Rome.

Yes, I feel I am great, and I know I am good,

And I’m greater by far, with submission,

As statesman, when occupied chopping of wood

Than when treading the paths of ambition.

But Rome? Is it Roman or Greek that’s recalled?

’Tis the heroes so dear to my pen,

Pelides, whose war-cry the Trojans appalled,

Agamemnon the leader of men.

For have I not led men aright when astray?

Turned them back from the false to the true?

And do not the Tories and Turks with dismay

Recollect what my war-cry can do?

Yes, yes, I am great, and I surely am good,

Or I could not endure the position

Of statesman resigned to the chopping of wood,

And renouncing the paths of ambition.

But both Roman dictator and Danaan chief

In one cardinal point I excel,

For I am—as I hazard the humble belief—

Conscientiously Christian as well.

And content with all this, let detractors repeat—

As with angry persistence they do—

That my claim to the homage I p’r’aps might complete

Were I only an Englishman too.

Let them rave—I am great; let them sneer—I am good;

And they vex not the happy condition

Of statesmen who, taking to chopping of wood,

Have abandoned the paths of ambition.

Карлейль как маскарадник

Он был маскарадником великих способностей и еще большей эрудиции. Если мы читаем его работы с тщательным изучением, мы не находим в них ничего нового, кроме его странного и варварского способа выражения своих идей. Его оригинальность — в его языке, который является жалкой моделью, не предоставляющей читателю никаких улучшенных форм выражения. Он принял характер цензора; но он не сказал публике никаких новых истин и стремился поддерживать общественный интерес к своим сочинениям своими дикими личными нападками. Он, кажется, маскировался под доктора Джонсона; но он не мог сравниться со своим оригиналом, кроме как в том, что было оскорбительно. Если он был разрушителем идолов, он немедленно устанавливал их снова для поклонения людей после того, как склеивал куски вместе в нелепые формы.

УКЛОНЕНИЯ ОТ ДВУСМЫСЛЕННОСТИ

Греческие лексикографы

Доктор Генри Лидделл, ставший знаменитым благодаря своему греческому лексикону, был одно время директором Вестминстера. Однажды он потребовал, чтобы мальчики в его классе написали английскую эпиграмму, каждый должен был выбрать свою тему. Среди тех, что были сданы, была следующая:

Two men wrote a lexicon,

Liddell and Scott;

One-half was clever,

And one-half was not.

Give me the answer, boys,

Quick to this riddle,

Which was by Scott,

And which was by Liddell?

Доктор Лидделл, получив ее, только сказал: «Я думаю, вы довольно суровы».

Религия мудрых людей

Джон Толанд в своем «Клидофорусе» (ключнике) рассказывает случай, о котором ему поведал близкий родственник старого лорда Шефтсбери. Последний, обсуждая однажды с майором Уайлдманом множество религиозных сект в мире, пришел наконец к выводу, что, несмотря на бесконечные разделения, вызванные интересами священников и невежеством народа, все мудрые люди одной религии; whereupon дама в комнате с некоторым беспокойством спросила, что это за религия? На что лорд Шефтсбери прямо ответил: «Мадам, мудрые люди никогда не говорят».

Обманщик

Когда Джонни спросили, почему его помолвка с мисс Х. была расторгнута, он закатил глаза, выглядел очень огорченным и простонал: «О, она оказалась обманщицей». Но он забыл упомянуть, что он был тем обманщиком, которого она выставила.

Подтверждение

Ричард Бринсли Шеридан, автор «Школы злословия», имел очень остроумную манеру отвечать заявителям на литературное внимание с его стороны. Он обычно писал: «Я получил вашу книгу и, несомненно, буду в восторге после того, как прочитаю ее». Но означало ли это удовлетворение томом или удовлетворение от завершения утомительной задачи — это то, чего никто не мог выяснить.

Ловкий увертчик

Когда Талейран был министром иностранных дел, и в Париже ходил слух о смерти Георга III, банкир, полный спекулятивных тревог, спросил его, правда ли это. «Некоторые говорят, — ответил он, — что король Англии умер; другие говорят, что он не умер; но вы хотите знать мое мнение?» «С большим нетерпением, принц». «Ну, тогда я не верю ни тому, ни другому. Я упоминаю это вам по секрету; но я полагаюсь на вашу осмотрительность: малейшая неосторожность с вашей стороны скомпрометировала бы меня самым серьезным образом».

В другой раз, когда Талейран сидел за обедом между мадам де Сталь и мадам Рекамье, знаменитой красавицей, мадам де Сталь, чьи красоты, безусловно, не были красотами лица, ревнуя к его вниманию к своей сопернице, настаивала на том, чтобы узнать, кого бы он спас, если бы они обе тонули. После тщетных попыток уклониться от нее, он наконец повернулся к ней и сказал со своим обычным пожатием плеч: «Ах, мадам, vous savez nager» (вы умеете плавать).

Румяна

Святой Франциск Сальский, когда с ним посоветовалась дама о законности ношения румян, ответил: «Некоторые люди могут возражать против этого, а другие могут не видеть в этом вреда, но я выберу средний путь, позволив вам румяниться на одной щеке».

Разница

Судья, отчитывая преступника, назвал его негодяем. Заключенный: «Сэр, я не такой большой негодяй, как ваша честь» — здесь преступник остановился, но наконец добавил — «считает меня». «Сблизьте свои слова», — сказал судья.

Который?

Один адвокат был вынужден извиниться перед судом. С величественным достоинством он встал со своего места и сказал: «Ваша честь права, а я неправ, как ваша честь обычно бывает». В глазах судьи появилось ошеломленное выражение, и он едва знал, чувствовать ли себя счастливым или оштрафовать адвоката за неуважение к суду.

Божественная служба

Дама, которая очень восхищалась проповедью доктора Чалмерса и была очень склонна следовать за популярными ораторами, отправила ему свои комплименты в одно воскресное утро и попросила узнать, намерен ли он проповедовать в тот день в церкви Святого Георгия. Достойный доктор ответил: «Скажите леди ——, что сегодня в церкви Святого Георгия определенно будет Божественная служба».

Сомнительный комплимент

На фестивале печатников был предложен следующий тост: «Женщина! Вторая после прессы в распространении новостей». Дамы до сих пор не решили, считать ли это комплиментом или нет.

Король или претендент?

Следующая эпиграмма, хотя и популярно приписываемая Джонатану Свифту в то время, когда она появилась, была написана Джоном Байроном. Однажды, во время восстания 1745 года, когда Манчестер с энтузиазмом принял дело принца Чарльза, Байрона в смешанной компании, когда его попросили выпить за здоровье короля, осторожно ответил —

God bless the King! I mean our faith’s defender;

God bless—no harm in blessing—the Pretender;

But who Pretender is, or who is King,—

God bless us all! that’s quite another thing.

Юридический вопрос

В Греческой антологии нам рассказывают о несчастном человеке, который пошел к Диодору за советом и инструкцией о детях рабыни. Следующая метрическая версия дела принадлежит Меривейлу:

A plaintiff thus explained his cause

To counsel learned in the laws.

“My bond-maid lately ran away,

And in her flight was met by A,

Who, knowing she belonged to me,

Espoused her to his servant B.

The issue of this marriage, pray,

Do they belong to me or A?”

The lawyer, true to his vocation,

Gave signs of deepest cogitation;

Looked at a score of books, or near,

Then hemmed and said, “Your case is clear.

Those children, so begot by B

Upon your bond-maid, must, you see,

Be yours or A’s. Now this, I say,

They can’t be yours, if they to A

Belong. It follows then, of course,

That if they are not his, they’re yours.

Therefore, by my advice, in short,

You take the opinion of the Court.”

Судья, подобный Соломону

Две коровы заблудились в Ньюпорт-Ньюс, Вирджиния. Одна принадлежала негру, а другая — белому человеку по имени Шилдс. Корова, отвечающая описанию любого из двух животных, была куплена фермером вскоре после этого. Пострадавшие мужчины услышали о покупке, и каждый заявил права на животное и представил доказательства, одинаково убедительные. Дело дошло до судьи, и присяжные выслушали показания, но поскольку свидетели каждой стороны описывали одну и ту же корову, они не смогли вынести решение. Тогда судья сказал, что выгонит корову на лужайку. Если она пойдет к ферме негра, она будет его, если она пойдет к ферме Шилдса, она будет его. Корову выгнали, но она нашла траву настолько сытной, что не пошла ни в ту, ни в другую сторону.

Мясники

Когда Наполеон I приехал после серии побед посетить аннексированную Бельгию, он обнаружил при въезде в Гент триумфальную арку, воздвигнутую гильдией мясников, с надписью: «Маленькие мясники Гента — Наполеону великому» (мяснику). Дьякон гильдии попросил умного дворянина (который ненавидел Наполеона) написать надпись, сарказм в которой достойный дьякон не обнаружил.

Решение трудности

Меривейл рассказывает историю о квакере, который жил в сельском городке в Англии. Он был богат и доброжелателен, и всегда откликался на призывы к целям местной благотворительности и полезности. Горожане хотели перестроить свою приходскую церковь, которая приходила в упадок, и был назначен комитет для сбора средств. Было решено, что Друга нельзя просить подписаться на объект, столь противоречащий его принципам; но тогда, с другой стороны, столь верный и общественно мыслящий друг города мог бы обидеться, если бы с ним не посоветовались по вопросу, представляющему такой общий интерес. Поэтому один из них пошел и объяснил ему их проект; старая церковь должна была быть удалена, и такие-то шаги должны были быть предприняты к строительству новой.

«Ты прав, — сказал квакер, — в предположении, что мои принципы не позволили бы мне помогать в строительстве церкви. Но разве ты не говорил что-то о сносе церкви? Ты можешь записать мое имя на сто фунтов».

Трудный свидетель

Впрочем, даже адвокат, сколь бы искусен он ни был в перекрестном допросе, не может заставить свидетеля говорить правду, если тот намерен ее скрыть. Невозможно сформулировать вопрос настолько точно, чтобы он вынуждал дать желаемый ответ. Однажды в суде возникла необходимость принудить свидетеля дать показания о том, как некий мистер Смит обращается со своей лошадью. «Ну, сэр, — произнес адвокат со слащавой и обезоруживающей улыбкой, призванной развеять любые подозрения относительно его скрытых целей, — как мистер Смит обычно ездит верхом?» Свидетель невинно посмотрел на него и ответил: «Полагаю, сэр, обычно он ездит верхом, сидя в седле». Адвокат спросил снова: «Но, сэр, каким аллюром он ездит?» Невозмутимый свидетель ответил: «Он вообще никаким аллюром не ездит, сэр; но я видел, как его мальчишки ездят всеми аллюрами на ферме». Адвокат понял, что наткнулся на крепкий орешек, и его следующий вопрос был весьма вкрадчивым: «Как мистер Смит ездит, когда находится в компании других? Я требую ясного ответа». «Ну, сэр, — сказал свидетель, — он не отстает от остальных, если его лошадь способна на это, а если нет, то он отстает». К этому моменту адвокат был уже почти вне себя и спросил: «А как он ездит, когда он один?» «Не знаю, — последовал ответ, — я никогда не был с ним, когда он был один», и на этом дело было закрыто.

Перекладывание ответственности

Как сообщает Pall Mall Gazette, в решении одного российского мирового судьи, о котором пришло известие из Одессы, проявился некий восточный лукавый юмор. По-видимому, близ города должно было открыться новое кладбище, и два греческих купца, каждый из которых стремился обеспечить себе наиболее удобное или почетное место упокоения, по чиновничьей ошибке получили разрешение купить один и тот же участок. Когда ошибка обнаружилась, ни один из них не пожелал уступить свои права, и дело было передано окружному судье. Нашла коса на камень, и борьба грозила стать ожесточенной, когда судья, с проницательностью, достойной Соломона, уладил дело самым простым способом, применив правило «кто первый пришел, того и тапки» и предложив, чтобы тот, кто умрет первым, получил право на желанное место упокоения. Стороны разошлись примиренными и довольными. Не уточняется, должны ли они были найти поручителей, гарантирующих, что никто из них не воспользуется несправедливым преимуществом перед другим, совершив самоубийство.

Острота Эрскина

Лорд Эрскин имел обыкновение делать весьма эффектную паузу во всех письмах, содержащих отказ на просьбы о подписке. Он писал:

«Сэр: Я весьма польщен вашим обращением ко мне и осмеливаюсь подписаться» — здесь читателю приходилось перевернуть страницу — «вашим покорнейшим слугой» и т. д. Один из лучших примеров такой паузы встретился в письме, полученном популярным врачом. Этот джентльмен был доволен определенной газированной водой и своими рекомендациями сумел обеспечить ей некоторую известность. За это он не ожидал ни награды, ни благодарности. Представьте же его удивление, когда однажды он получил от производителей газированной воды восторженное письмо, в котором говорилось, что его любезные рекомендации принесли столько пользы, что они осмеливаются прислать сотню — (здесь страница перевернулась). «Этого еще не хватало, — сказал доктор. — Это очень любезно, но я и думать не буду о том, чтобы что-то принимать». Тут он перевернул страницу и обнаружил, что фраза продолжается: «наших рекламных проспектов для распространения».

Погребальная игра слов

Двусмысленные выражения встречаются в литературе на надгробиях, как в следующих примерах:

Мария Браун, жена Тимоти Брауна, восьмидесяти лет от роду. Она прожила со своим мужем пятьдесят лет и скончалась в твердой надежде на лучшую жизнь.

Здесь покоится Бернард Лайтфут, который был случайно убит на сорок пятом году жизни. Этот памятник был воздвигнут его благодарной семьей.

Here lies —— who died —— aged — years.

The Lord gave, and the Lord hath taken away.

Blessed be the name of the Lord.

КОМИЧЕСКИЕ ОШИБКИ

Дезинфекция телеграммы

Миланская газета Pungolo рассказывает, что туринский купец, имевший корреспондентов во французском департаменте Буш-дю-Рон, получил в своем частном доме в Пинероло телеграмму из Марселя. Прочитав ее, он к своему великому неудовольствию обнаружил, что она, должно быть, была отправлена за двадцать четыре часа до того, как была доставлена ему. Он потребовал от телеграфного клерка объяснений по поводу задержки, и честный человек сразу признался, что депеша действительно пролежала сутки в его конторе. Далее он серьезно пояснил, что, поскольку она пришла из места, где, как известно, свирепствовала холера, он счел себя обязанным, в соответствии с правилами итальянских санитарных властей, продезинфицировать ее, подвергнув воздействию паров горящей серы!

Не того человека сделали графом

Когда король Швеции Густав III находился в Париже, его посетила делегация Сорбонны. Это ученое собрание поздравило короля со счастливой судьбой, даровавшей ему такого великого человека, как Шееле, первооткрыватель магния, в качестве подданного и соотечественника. Король, мало интересовавшийся успехами науки, почувствовал себя несколько пристыженным тем, что он настолько невежествен, что никогда даже не слышал о прославленном химике. Он немедленно отправил курьера в Швецию с лаконичным приказом: «Шееле должен быть немедленно возведен в достоинство и титул графа». «Его величество должен быть послушен, — сказал премьер-министр, читая приказ, — но кто, черт возьми, такой Шееле?» Секретарю было поручено навести справки. Он вернулся с исчерпывающей информацией: «Шееле — славный малый, — сказал он, — лейтенант артиллерии, отличный стрелок и первоклассный игрок в бильярд». На следующий день лейтенант стал графом, а прославленный ученый и естествоиспытатель остался простым бюргером.

Stiefel

М. Бушитте, ученый француз, допустил любопытную ошибку в «Dictionnaire de la Conversation». Он составил биографию Якоба Бёме и дополнил ее списком многочисленных сочинений философа-сапожника. Среди них он цитирует «Reflections sur les bottes d’Isaie». Идея сапожника, посвящающего некоторое время размышлениям о сапогах Исайи, кажется вполне соответствующей известной аксиоме, придуманной для наставления этого ремесла. Но дело в том, что Якоб написал эссе о богословской диссертации профессора Исайи Штифеля. А «Stiefel» по-немецки означает «сапоги», и в этой мере М. Бушитте был вполне прав, полагая, что Якоб Бёме предавался размышлениям о сапогах Исайи.

Счастливая мысль

На званом обеде в городе в августе присутствовали две сестры: одна — вдова, только что вышедшая из траура, другая — недавно вышедшая замуж, чей муж недавно уехал в Индию на короткий срок. Молодому барристеру, присутствовавшему там, было поручено проводить вдову к обеду. К несчастью, он был под впечатлением, что его дама — это замужняя леди, чей муж только что прибыл в Индию. Разговор между ними начался с замечания дамы о том, как жарко. «Да, очень жарко», — ответил молодой барристер. Затем его посетила счастливая мысль, и он добавил с веселой улыбкой: «но не так жарко, как в том месте, куда отправился ваш муж». Взгляд, которым дама ответила на эту «счастливую мысль», будет преследовать этого несчастного юношу до самой смерти.

Не удалось его одурачить

Это было в Питтсбурге, и мистер Ирвинг играл Шейлока, когда из галереи «голос упал, как падающая звезда»: «Великий Боже!» Он исходил от фермера из тауншипа Мун, который, когда спектакль закончился, подошел к служебному входу и хотел поколотить актера. Но не стал. Позже в отеле его спросили, видел ли он Шейлока. «Да, я видел его, — сказал он, — и это не первый раз». «Когда вы видели его раньше?» «Да как же, я видел этого парня в тауншипе Мун на прошлой неделе, торговал всякой всячиной. Это тот же самый жид, и можете поспорить на сотню, если он еще раз сунется туда, мы не будем с ним церемониться насчет фунта плоти, потому что Фрэнк Макгиннис и я с живого с него шкуру спустим». «Вы определенно ошибаетесь насчет этого человека». «Нет, сэр. Он менял запонки на шерсть, и у него были те же самые весы и тот же самый мерзкий вид». «Но тот жид на сцене был Генри Ирвинг, знаменитый английский актер». «Довольно; меня не одурачить. Я знаю своего человека, и я сам был в такой же переделке, как тот молодой Антонио. Тот молодой парень, Антонио, был на «лесосплаве» и развлекался с ребятами, а этот жид Шейлок одолжил ему денег, а потом потребовал весь мир, и он бы убил молодого парня этим тесаком, если бы я не был прямо там». Критики, пожалуйста, никогда больше не говорите, что игра мистера Ирвинга «неестественна».

Венера Гибсона

Когда вице-король Египта был в Лондоне во время великой выставки, там выставлялась прекрасная статуя Венеры работы Гибсона. Вице-король однажды остановился перед статуей и некоторое время продолжал созерцать ее красоты и изучать черты лица. Когда один из его адъютантов заметил ему, что день проходит и многое еще предстоит увидеть, вице-король сказал: «Нет, не беспокойте меня. Я хочу иметь возможность узнать ее, ибо я собираюсь обедать с ней сегодня вечером». Тогда выяснилось, что египетский правитель спутал Венеру Гибсона с женой Милнера Гибсона, члена кабинета министров, в доме которого он был приглашен обедать в тот вечер. Обнаженную статую он принял за реалистичное изображение прелестей своей хозяйки.

Хайгейт

Забавная история рассказывается о дочери известного лондонского олдермена, которую недавно провожал к обеду судья, игравший заметную роль в процессе Тичборна. Разговор зашел о привычном месте жительства молодой леди, которым оказался Хайгейт. «Разве вы не находите Хайгейт красивым?» — спросила она. К несчастью, она была несколько неуверенна в своих придыханиях. Его светлость бросил на нее один быстрый взгляд, полный крайнего изумления. «Вы красивы?» — ответил он, галантно восстанавливая самообладание. — «Нет, мисс ——, я думаю, вы были красивы всегда». Однако, будучи в ужасе от комплимента, молодая леди вполне оправдала его своим густым румянцем.

Обе стороны

«Ваша комната была по левому или по правому борту судна?» — спросил старый путешественник у новичка, только что вернувшегося из своей первой поездки в Европу. «О, у меня была одна и та же комната в обе стороны, — был ответ. — Она была по левому борту, когда я плыл туда, и, конечно, по правому борту, когда я возвращался».

Безнадежный случай

Одному джентльмену из Филадельфии врач прописал путешествовать для поправки здоровья. Он отправился в Англию, и, устав от Лондона, решил нанять экипаж и осмотреть красоты внутренней Англии с достойным комфортом и роскошью. Как раз тогда он познакомился с сердечным, добродушным англичанином, и, поскольку они вскоре стали закадычными друзьями, американец пригласил того сопровождать его в поездке на экипаже.

Сын Джона Буля согласился, и в последующие дни каждый часто и в шутливой манере пользовался любым случаем, чтобы восхвалять свою страну и выражать презрение к другой. Вечером четвертого дня, когда они ехали по пыльной дороге, американец внезапно остановил лошадей и принялся читать вывеску: «До Манчестера 20 миль», а под ней были слова: «Если вы не можете прочитать эту вывеску, обратитесь за информацией в кузницу».

«Ну, будь я проклят, — сказал американец, — если это не самая нелепая вывеска, которую я когда-либо видел».

«Боже, старина, — ответил англичанин, — с этой вывеской все в порядке, не так ли? Я не вижу в ней ничего странного».

«Не видите, э? Ну тогда переспите с этой мыслью и посмотрите, что вы об этом подумаете утром».

На следующее утро англичанин спустился сияющим.

«Послушай, старина, — сказал он мудро, — это была забавная вывеска, ведь ты же понимаешь, что кузнеца может не оказаться на месте, понимаешь».

Вопрос вместимости

Один джентльмен в Ирландии, построив большой дом, не знал, что делать с мусором. Его управляющий посоветовал ему вырыть яму, достаточно большую, чтобы вместить его. «А что, — сказал джентльмен, — мне делать с землей, которую выкопают из ямы?» На что управляющий ответил: «сделайте яму достаточно большой, чтобы вместить все».

Неожиданный прием

Однажды в воскресенье, во время мессы в часовне маленькой деревни Гленгарифф, три дамы протестантского вероисповедания были вынуждены укрыться от одного из тех сильных летних ливней, которые так часто случаются на юге Ирландии. Служащий священник, зная, кто они такие, и желая проявить к ним уважение, наклонился к своему помощнику, или клерку, который стоял на коленях, и прошептал ему:

«Три стула для протестантских дам».

Клерк, будучи невежественным человеком, не расслышал слова, встал и прокричал прихожанам:

«Три ура протестантским дамам!», которые прихожане немедленно подхватили и прокричали три сердечных «ура», в то время как священник стоял ошеломленный.

Полуправда

Мистер Д., ирландский джентльмен, был однажды приглашен на обед известным шотландским жителем, за чьим щедрым столом он встретил немало соотечественников хозяина. Разговор зашел об ирландских быках, о которых один за другим повторяли несколько историй, пока вся компания не разразилась хохотом. Наш ирландский друг хранил молчание, пока его терпение не иссякло. Затем он выпалил: «Постойте, мистер С., а знаете ли вы, что я думаю?» «Ну, в самом деле, что вы думаете, мистер Д.?» «Конечно, сэр, а знаете ли вы, что я думаю, в самом деле, что не более половины этих лживых историй, которые они рассказывают об ирландцах, — правда». Можно сказать, что это «положило на лопатки» весь стол.

Случайность неожиданного

Свидетель однажды был допрошен перед парламентским комитетом со следующим результатом. Сержант А. (свидетелю): «И в четверг, тринадцатого числа, вы говорите, что заходили к мистеру Джонсу?» Свидетель: «Да». Сержант А.: «И что он сказал?» Сержант Б. возразил против этого вопроса. Сержант А. доказывал, что его можно задать, и привел несколько прецедентов. Младшие юристы перерыли все дела. Сержант Б. ответил подробно и изложил свои прецеденты. Эти споры длились два часа. Затем комитет удалился, чтобы рассмотреть, следует ли задавать вопрос или нет, и после отсутствия около часа они вернулись и заявили, что его можно задать. Тогда встал сержант А. и сказал свидетелю: «И в четверг, тринадцатого числа, вы говорите, что заходили к мистеру Джонсу?» Свидетель: «Да». Сержант А. (с торжествующим видом): «И что он сказал?» Свидетель: «Его не было дома». Табло!

Великий ум

В индексах книг встречаются любопытные ошибки. Искатель знаний, пробегая глазами индекс на букву Б, дошел до ссылки: «Бест, мистер судья, его великий ум». Желая лучше ознакомиться с подробностями этого утверждения, он перевернул страницу, на которую ссылались, и там к своему полному удовлетворению обнаружил: «Мистер судья Бест сказал, что у него есть большое желание (a great mind) предать свидетеля суду за увертки».

Псориаз

Тот преподобный шутник, Сидней Смит, осматривая теплицу одной дамы, которая очень гордилась своими цветами и имела привычку неточно использовать обилие ботанических терминов, спросил ее: «Мадам, есть ли у вас Septennis psoriasis?» «Нет, — сказала она, — он был у меня прошлой зимой, и я отдала его архиепископу Кентерберийскому; весной он прекрасно проявился». Для немедицинских читателей можно отметить, что «Septennis psoriasis» — это семилетняя чесотка.

Обмен ошибками

При чтении очень солидной книги о ходе церковных разногласий в Ирландии, написанной уроженцем этой страны, после большого количества утомительного и досадного материала благодушие читателя восстанавливается бесхитростным утверждением о том, как некое выдающееся лицо «отказалось от заблуждений Римской церкви и приняло заблуждения Англиканской церкви».

Пари на молитву Господню

Западный ранчер, как гласит старая история, поспорил с приятелем на пять долларов, что тот не сможет правильно прочитать молитву Господню. Пари было принято, и после нескольких мгновений раздумий вызванный на спор повторил строки: «Теперь я ложусь спать» и т. д. «Ну, клянусь, — сказал проигравший, передавая пятерку, — я не думал, что ты сможешь это сделать».

У этой истории есть очень старый английский аналог, который изначально рассказывался следующим образом:

Один негодяй однажды поспорил с товарищем на гинею, что тот не сможет повторить Символ веры. Пари было принято, и его друг повторил молитву Господню. «Будь ты проклят, — закричал первый, который вообразил, что слушал Символ веры, — я и не думал, что у тебя такая память; вот твои деньги».

Противоречивая фразеология

Судья Брэкенридж из Западной Пенсильвании имел обыкновение рассказывать следующее:

Однажды у меня был вирджинский адвокат, который возражал против выражения в одном из актов Ассамблеи Пенсильвании, которое гласило: «что двор Капитолия в городе Филадельфия должен быть окружен кирпичной стеной и оставаться открытым ограждением навсегда».

Но я поставил его на место, процитировав один из актов законодательного собрания его собственного штата, который озаглавлен: «Дополнение к акту, озаглавленному как акт, делающий уголовно наказуемым изменение метки на немеченой свинье».

Индивидуумы

Один священник в Массачусетсе более века назад адресовал письмо Генеральному суду по какому-то интересующему вопросу, который тогда обсуждался. Клерк прочитал письмо, в котором, казалось, была эта весьма примечательная фраза: «Я обращаюсь к вам не как к магистратам, а как к индейским дьяволам». Клерк замялся, внимательно посмотрел и сказал: «Да, он обращается к вам как к индейским дьяволам». Гнев достопочтенного собрания был возбужден; они проголосовали за порицание и написали преподобному джентльмену за объяснением, из которого выяснилось, что он обращался к ним не как к магистратам, а как к индивидуумам.

Неуместности

Нельзя не улыбнуться неуместности таблички, недавно установленной в Пятой авеню Пресвитерианской церкви в Нью-Йорке в память о докторе Джоне Холле. В ней просто указаны даты его рождения и смерти и сказано, что он был «пастором этой церкви с 3 ноября 1867 года по 17 сентября 1898 года», а затем заканчивается этим странным текстом: «Посему для народа Божия еще остается субботство». То, что его уход должен дать покой народу Божьему, — это то, что некоторые, кто помнит разногласия в той церкви в последние год-два его жизни, не хотели бы, чтобы это подразумевалось. Это не то, что комитет имел в виду под отрывком из Писания; также не имел в виду Каупер в строках —

“And Satan trembles when he sees

The weakest saint upon his knees,”

то, что предположила маленькая девочка, которая спросила свою мать, почему какой-либо святой должен хотеть забраться на колени к Сатане.

«Достаточный» дорожный указатель

Две восторженные бостонские девушки гуляли однажды в пригороде Хаба, когда наткнулись на маленький старомодный верстовой столб, забытый в ходе прогресса. Одна из них наклонилась и, раздвинув траву, обнаружила полустертую надпись «I. m. from Boston», после чего восторженно воскликнула: «Вот могила, возможно, какой-то молодой девушки, которая хотела, чтобы на ее надгробии было написано: «Я из Бостона». Как трогательно! так просто и так достаточно!»

Faux Pas

Преподобный доктор Уолкотт Калкинс в The Congregationalist рассказывает интересную историю о своем визите к мистеру Макколлу, миссионеру к французам. Мистер Макколл рассказывал ему забавные истории, среди которых была одна об англичанине, который взялся выступать на собрании в одном из залов на ломаном, но беглом французском языке. Через некоторое время его подготовка, по-видимому, иссякла, и он запнулся, пока в отчаянии не воскликнул: «Mes chers amis! Je regrette beaucoup de ne pas connaître mieux la belle Française!» Это был конец собрания. Улыбка переросла в смех, и вся аудитория вскоре была в смятении. Англичанин не знал, что выразил сожаление по поводу своего недостаточного знакомства с красивой француженкой.

Одна форма тщеславия

Крепкий крестьянин из Тироля, сообщает Fremdenblatt, стоял у витрины магазина в Вене, глядя на репродукцию прекрасной группы Рауха «Три грации». Крестьянин, казалось, не был нечувствителен к совершенству формы, но через некоторое время разразился: «Что за дуры эти девки! У них нет денег, чтобы купить себе костюм; а то немногое, что у них есть, они тратят на то, чтобы сфотографироваться».

«Удары», а не репа

Разгневанная мать маленькой девочки, ученицы нью-йоркской гимназии, возмущенно потребовала от директора уволить учителя музыки в этой школе. Когда ее спросили, почему она хочет уволить учителя, мать сказала, что накануне во время урока она попросила ребенка сказать ей, сколько реп в паке. Это, добавила она, вероятно, было сделано, чтобы унизить ее дочь.

Посчитав это самым странным вопросом, который учитель мог задать, директор вызвал ее. Изумленный учитель не мог вспомнить, чтобы задавал такой вопрос; но, узнав имя ученицы, ее осенило. «О, — сказала она, — ваша дочь меня неправильно поняла. Я спросила ее, сколько ударов (beats) в такте».

Разумное оправдание

Говорят, что следующее было постскриптумом к письму, полученному недавно спортивным дворянином в Ланкашире от своего управляющего: «Прошу вашу светлость извинить меня за то, что я взял на себя смелость написать это в рубашке, но чрезмерная жара заставила меня совершить это неуважение».

Отправка постскриптума

Жена ирландского джентльмена внезапно заболела, и он приказал слуге подготовить лошадь, чтобы ехать за доктором. Однако к тому времени, когда лошадь была готова, а записка доктору написана, леди оправилась от своего внезапного недомогания. Тогда он добавил следующий постскриптум к своей записке и отправил с ним слугу: «Моя жена поправилась, вам не нужно приходить».

Не понял квакерский язык

В доме квакерской семьи, живущей в Филадельфии, произошла странная сцена. Хозяйка дома дала объявление о поиске служанки, и одна многообещающая девушка, недавно прибывшая, обратилась по объявлению.

«Когда вы делаете стирку?» — спросила девушка.

«Мы хотели бы, чтобы ты делала ее каждый второй день (Second-day)», — ответила квакерша.

«Каждый второй день? Пусть святые сохранят нас! Конечно, не мне стирать для вас через день всю неделю!» — сказала девушка, уходя.

Иоанн Креститель

Цветной священник баптистского толка, чтобы укрепить и утвердить веру своей паствы, взял в качестве текста своей проповеди первый стих третьей главы Матфея: «В те дни приходит Иоанн Креститель и проповедует в пустыне Иудейской». «О, — сказал он, — как я люблю читать эти драгоценные слова в благословенной Библии. Вы нигде не прочитаете в ней об Иоанне Пресвитерианине, или Иоанне Методисте, или Иоанне Епископале. Нет, это Иоанн Креститель. О, как я люблю это читать».

Немецкий Пиквик

В Германии действительно есть Пиквик, без лукавства, согласно истории, рассказанной Schweizerische Dorfkalender. Антиквар стоял перед дверью конюшни в восторге, созерцая камень, закрепленный в арке, на котором была надпись 1081. Позвав фермера-арендатора, он сказал: «Разве я не прав, мой друг, полагая, что вы добыли этот камень из руин замка на холме вон там?» «Может быть, — ответил владелец, — что мой дед притащил его, когда строил конюшню». Профессор спросил, сколько он возьмет за камень. «Раз уж вы, кажется, положили на него глаз, — сказал фермер, — заплатите мне 40 гульденов, и я оставлю его у вашего дома». «Это довольно большая сумма, — сказал профессор; — неважно; принесите его мне завтра утром, и вы получите 40 гульденов». На следующее утро, когда крестьянин привез камень на тележке, ревностный антиквар с нетерпением перевернул его, чтобы освежить глаза видом его хронологической надписи. «Почему, — вскричал он в изумлении, — что это? Это не тот камень. Вчера я прочитал дату 1081, в то время как этот несет дату 1801, что доказывает, что тот был ровно на 720 лет старше этого». «Герр профессор не должен беспокоиться об этой мелочи, — ответил мужлан. — Видите ли, сэр, каменщики перевернули камень вверх ногами, когда устанавливали его в дверном проеме, потому что так он лучше подходил. Вы можете повернуть его как хотите теперь, когда он ваш, но, конечно, я должен получить 40 гульденов». Деньги были выплачены.

Не хироподист

Во время своего первого визита в Париж герр Лассаль, выдающийся немец, представился в доме известной дамы, которой он заранее отправил рекомендательные письма. Когда служанка открыла дверь и получила его карточку, она проводила его в будуар и велела сесть, сказав: «Мадам сейчас придет».

Вскоре вошла дама. Она была в неглиже, и ее ноги были босы, покрыты только свободными туфлями. Она небрежно поклонилась ему и сказала: «А, вот и вы; доброе утро».

Она бросилась на диван, уронила туфлю и протянула Лассалю свою очень красивую ножку.

Лассаль был, естественно, совершенно изумлен, но он вспомнил, что у него на родине в Германии было принято иногда целовать даме руку, и он предположил, что в Париже принято целовать ногу. Поэтому он не колеблясь запечатлел поцелуй на очаровательной ножке так близко от него, но не мог не сказать: «Благодарю вас, мадам, за этот новый способ знакомства с дамой. Это гораздо лучше и, безусловно, щедрее, чем целовать руку».

Дама вскочила, крайне возмущенная. «Кто вы, сэр, и что вы имеете в виду?»

Он назвал свое имя.

«Вы, значит, не врач по мозолям?»

Незнакомая фамильярность

Профессор Фелпс имел обыкновение с радостью рассказывать о том, как он приобрел репутацию человека, знающего вещь, которую он ненавидел. Он прогуливался с профессором Ньютоном, который жил в мире высшей математики, и сразу же начал обсуждать абстрактную задачу. Ум мистера Фелпса не мог следовать за ним и блуждал в других вещах. Наконец его позвали обратно, когда профессор закончил словами: «что, как вы видите, дает нам X». «Дает?» — вежливо спросил мистер Фелпс. «Почему, разве нет?» — взволнованно воскликнул профессор, встревоженный возможностью ошибки в своих расчетах. Его ум быстро вернулся назад и обнаружил ошибку. «Вы правы, мистер Фелпс; вы правы, — закричал профессор. — Это не дает нам X; это дает нам Y». И с того времени на мистера Фелпса смотрели как на математического вундеркинда, первого человека, который когда-либо подловил профессора.

Предполагаемая опасность быстрого движения

В архивах Нюрнбергской железной дороги в Фюрте, которая была первой линией, построенной в Германии, был найден протест против железных дорог, составленный Королевской коллегией баварских врачей. В нем встречается следующий отрывок: «Путешествие в экипажах, влекомых локомотивом, должно быть запрещено в интересах общественного здоровья. Быстрое движение не может не вызвать у пассажиров психическое расстройство, известное как delirium furiosum. Даже если путешественники готовы пойти на риск, правительство должно, по крайней мере, защитить общественность. Одного взгляда на быстро проходящий локомотив достаточно, чтобы вызвать такое же церебральное расстройство; следовательно, абсолютно необходимо построить забор высотой в десять футов с каждой стороны железной дороги».

Аарон и Ор

Один известный священник сказал: «Возвращаясь домой со службы, где я проповедовал по словам: «Аарон же и Ор поддерживали руки его», один из прихожан, видный человек в городе, сказал мне: «Удивляюсь, что вы не коснулись аргумента в пользу женского влияния в этом тексте сегодня вечером». Я ответил, что «не вижу, где это там есть». «Как же, — сказал он, — там сказано, что она (her) поддерживала его руки так же, как Аарон». Он подумал, что Hur — это местоимение her для she. Я выкрутился, откровенно признавшись: «Я никогда раньше об этом не думал». Но это научило меня быть очень осторожным в объяснении терминов, если человек, который должен быть таким же умным, как любой из моих слушателей, мог допустить такую ошибку».

Двадцать данкардов с буквой R

Группа из двадцати пяти данкардов направлялась на Генеральную конференцию через Сент-Луис. Никакой агент их не сопровождал, и была отправлена телеграмма агенту пассажирского депо Юнион Боннеру: «встретить двадцать данкардов».

Религиозное образование телеграфиста, получившего сообщение, было запущено. Он никогда не слышал о данкардах и, предположив, что была допущена ошибка, просто вставил букву «r», и когда Боннер получил сообщение, оно гласило: «Встретить № 4. Двадцать пьяниц (drunkards) на борту. Позаботьтесь о них».

Боннер был несколько ошеломлен. Он не знал, не сбежал ли приют для пьяниц, но в любом случае требовались решительные действия. Двадцать пьяниц должны быть отчаянными людьми, иначе депеша не была бы отправлена, и на дороге могло быть совершено убийство.

Боннер помчался в штаб-квартиру полиции, и его история не потеряла в красках при пересказе. Начальник полиции, осознавая неотложность ситуации, выделил специальный отряд из десяти полицейских и патрульный фургон.

Полицейские выстроились в линию у депо, и среди многочисленных бездельников в депо царило сильное волнение, так как распространился слух, что на прибывающем поезде находится банда отчаянных грабителей поездов.

В свое время поезд прибыл, но никакой группы буйных пьяниц не вышло. Группа в поезде состояла из нескольких благочестивых джентльменов в широкополых шляпах, которые стояли вокруг, как будто ожидая кого-то.

Боннер подошел к одному из них и спросил:

«Были какие-нибудь неприятности в дороге?»

«Нет, брат, — сказал джентльмен, — никаких, о которых я знаю. А теперь я задам вам вопрос. Вы знаете джентльмена по имени Боннер?»

«Да, я мистер Боннер», — был ответ.

«Ну, эти братья и я — данкарды, и вы должны были встретить нас и посадить на правильный поезд. Вы не получали телеграмму?»

Боннер был полностью разбит. Он извинился и, отведя сержанта полиции в сторону, сказал ему, что это все ошибка, и он и его люди могут возвращаться в штаб-квартиру. Затем он распрощался со своими религиозными друзьями, пошел и выругал телеграфиста, после чего ему пришлось «выставиться» для всей полиции под обещание держать язык за зубами.

Экономия природы

Молодой человек на лодке до Статен-Айленда объяснил своей прекрасной спутнице, что маяк Роббинс-Риф был построен на скале в заливе.

«Ах, да, — сказала она. — Забавно, что скала оказалась именно там, где им нужен был маяк, не так ли?»

Желательное единообразие

Мистер Колвилл читал своей жене газету в субботу утром, когда увидел этот абзац: «Мистер и миссис Джеймс Кларк из Пуласки, штат Нью-Йорк, оба пришли в мир в один и тот же день, оба умерли в один и тот же день и оба были убиты раком».

«Ну, клянусь! разве это не странно?» — заметила миссис Колвилл. — «Родились в один день, умерли в один день и от одной болезни. Вот если бы они еще поженились в один день, дело было бы завершено».

«Что это?» — внезапно спросил мистер Колвилл, с любопытством глядя на нее поверх газеты.

«Я говорю, — повторила она, — если бы они оба поженились в... ну, конечно...» — смущенно добавила она, заметив забавное выражение его лица, — «то есть... интересно, подумала ли я поставить воду для посуды», и она поспешила на кухню, чтобы заняться этим.

Ложное учение

Женщина в деревне в Кенте потеряла троих детей от дифтерии, и когда жена священника пришла выразить ей соболезнование, она обрушилась на врачей и сказала, что не может понять, как они могут ходить в церковь, читать ту молитву, а потом идти и практиковать на людях, как они это делают. В ответ на вопрос, какую молитву она имеет в виду, она сказала: «Как же, они молятся об избавлении от ложного учения (doctoring), ереси и раскола, а потом ходят и занимаются ложным лечением и убивают детей».

Бедные дети

Газета из Мобила, говоря о Дэне Брайанте, пишет: «Брайант умер и, после жизни, принесшей большую прибыль, оставил жену и пятерых детей такими же бедными, какими они были, когда он женился». Это очень выразительное предложение, насколько это касается детей.

Помощь свыше

Жена Эмиля де Жирардена имела самую абсолютную веру в его силы. Через несколько дней после революции 1848 года дама, которая была очень расстроена политическими событиями и обеспокоена будущим, пошла навестить мадам де Жирарден, чья гостиная находилась прямо под кабинетом и рабочей комнатой ее мужа. «О, мой дорогой друг, — сказала посетительница, — в какие ужасные времена мы живем! Какие ужасные события! Кто же может избавить нас от них?» «Есть только один. Тот, кто наверху (là haut), может это сделать!» — серьезно ответила мадам де Жирарден. «Да, это так — добрый Господь; вы правы!» «Нет; я говорю об Эмиле!»

Заниматься своим делом

Старые солнечные часы в Темпле, Лондон, имели любопытный девиз: «Убирайтесь заниматься своим делом». Мастер, желая узнать, какой девиз требуется для часов, отправил своего мальчика выяснить это. Мальчик обратился, когда члены совета обедали, и один из них, раздраженный несвоевременным прерыванием, коротко сказал: «Убирайтесь заниматься своим делом». Мальчик, думая, что это и есть желаемый девиз, сообщил его своему хозяину, и часы, соответственно, несли эту новую надпись до тех пор, пока здание, на котором они были размещены, оставалось стоять. Цент Соединенных Штатов, который обычно называют центом Франклина, потому что его максима была предложена философом, нес другую легенду: «Mind your business» (Занимайтесь своим делом). Это часто цитировалось неверно и изменялось на «Mind your own business» (Занимайтесь своим собственным делом), что, конечно, имеет совершенно другой смысл.

Прямая информация

Покойная миссис Джейн У. была одинаково примечательна добротой сердца и рассеянностью. Однажды к ней обратился нищий, чей крепкий и здоровый вид вызвал у нее мгновенное сомнение в необходимости благотворительности в данном случае. «Почему, — воскликнула добрая старая леди, — вы выглядите вполне способным работать». «Да, — ответил проситель, — но я глухонемой уже семь лет». «Бедный человек, какое тяжелое горе!» — воскликнула миссис У., одновременно подавая ему помощь щедрой рукой. Вернувшись домой, она упомянула об этом факте, заметив: «Какая ужасная вещь — быть лишенным таких драгоценных способностей!» «Но как, — спросила ее сестра, — вы узнали, что бедный человек был глухонемым семь лет?» «Почему, — был спокойный и неосознанный ответ, — он сам мне сказал».

Неправильный перевод

Дочь Джеймса Фенимора Купера однажды заметила, что переводчик, который первым перевел роман ее отца «Шпион» на французский язык, среди прочих ошибок сделал следующую: «Читатели революционного романа помнят, что резиденция семьи Уортон называлась «Саранча» (The Locusts). Переводчик обратился к своему словарю и нашел перевод слова как Les Sauterelles, «Кузнечики». Но когда он обнаружил, что один из драгун изображен привязывающим свою лошадь к одной из саранчей на лужайке, казалось бы, он мог бы заметить ошибку. Однако, ничуть не смутившись, а приняв как должное, что американские кузнечики должны быть гигантских размеров, он серьезно сообщает своим читателям, что кавалерист закрепил своего скакуна, привязав уздечку к одному из кузнечиков перед дверью, по-видимому, стоящему там для этой цели».

«Много смеха вызвал французский литератор, который претендовал на то, что он «doctus utriusque linguæ». Пьеса Сиббера «Последний ход любви» была переведена французом, который говорил по-английски, как «La Dernière Chemise de l’Amour»; «Скорбящая невеста» Конгрива — другим как «L’Epouse du Matin»; а французский ученый включил в свой каталог работ по естественной истории эссе об «Ирландских быках» Эджуортов. Жюль Жанен, великий критик, в своем переводе «Макбета» переводит «Out, out, brief candle!» как «Sortez, chandelle». А другой, который оклеветал Шекспира, совершает столь же забавную ошибку при переводе знаменитой речи Нортумберленда в «Генрихе IV». В отрывке

“‘Even such a man, so faint, so spiritless,

So dull, so dead in look, so woe-begone.’

выделенные курсивом слова переведены как «ainsi douleur! va-t’en!» — «так горе, убирайся вон!». Вольтер не сделал ничего лучшего своими переводами нескольких пьес Шекспира; в одной из которых «многоликий» заставляет персонажа отказаться от всех претензий на сомнительное наследство с твердым решением вырезать себе состояние мечом. Вольтер переложил это на французский, который при обратном переводе гласит: «Что мне до земель? Своим мечом я сделаю состояние, нарезая мясо».

«Французский переводчик одного из романов сэра Вальтера Скотта, не зная ничего об этом привычном названии для поджаренного сыра, «валлийский кролик» (Welsh rabbit), перевел его буквально как «un lapin du pays de Galles», или кролик из Уэльса, а затем сообщил своим читателям в сноске, что кролики Уэльса имеют превосходный вкус и очень нежны, что делает их очень востребованными в Англии и Шотландии».

Неуместное рвение

«Однажды меня вызвали к человеку, принявшему лауданум, — рассказывал врач. — Я поспешил на место и обнаружил, что двое его друзей водят несостоявшегося самоубийцу взад-вперед по комнате так быстро, как только могут. Когда они усадили его на стул, чтобы я мог осмотреть пациента, один из них заметил: “Ужасно рады вас видеть, доктор; мы водим Джима взад-вперед уже полтора часа. Стоило огромных усилий поддерживать в нем жизнь все это время”».