«Эссе о вещах»

И за завтраком все члены компании должны есть или покинуть комнату. Печальный опыт — быть в отеле или в вагоне-ресторане, когда какой-нибудь знакомый подходит бодро и говорит: «Я уже позавтракал, но посижу и поговорю с вами, пока вы едите свой». Это означает, что он намерен смотреть, как вы едите, и, как раз когда ваш рот полон еды, он задаст вам вопрос. Я наблюдал много терпеливых людей, страдающих от пыток таким образом. Я даже наблюдал, как огромная масса непережеванной пищи раздувала их горло, когда они поспешно проглатывали ее в попытке ответить на вопросы. Змея может проглотить жабу, но конституция змеи отличается от человеческой.

Если бы я мог есть только один раз в день, это был бы завтрак. После хорошего американского завтрака — апельсиновый сок, хлопья, кофе, тост, бекон и яйца — я готов ко всему. Если день начинается правильно, его ход будет удовлетворительным. И лучшее из всех правил диеты — есть то, что вам нравится, и находить на это время.

XXIX РОДНОЙ ЯЗЫК

Судьи 12:6 — «И сказали ему: скажи: шибболет, а он сказал: сибболет, и не мог иначе выговорить. Тогда они взяли его и закололи у переправ через Иордан: и пало в то время у Ефремлян сорок две тысячи».

Если было сорок две тысячи сынов Ефремовых, которые не могли говорить правильно и отчетливо, мы можем быть уверены, что сыны и дочери Америки не безупречны. Действительно, у нас есть ежедневные доказательства не только на улице и в вагонах поездов, но и в школах, церквях, колледжах и театрах лингвистического матереубийства — смертельных атак на родной язык, совершаемых безнаказанно в отсутствие топора. Во времена Ветхого Завета у них, как мы видим из текста этой проповеди, были радикальные методы установления правильных стандартов произношения; те, кто не говорил точно, устранялись.

Помимо страданий, причиняемых чувствительным и сочувствующим ушам, в сердце этого нынешнего евангелиста есть чувство стыда за то, что американская государственная школа, которая должна быть храмом, где к английскому языку относятся с почтением, на самом деле является сценой циничного — поскольку все небрежное цинично — осквернения. Я не осуждаю разговорный сленг, который в своей метафорической живописности часто является самой жизнью речи, а скорее низкопробное уродование слов, имеющих законное и постоянное хождение.

Важнее изучения иностранных языков — непринужденно правильное произношение того языка, который сейчас слышен в самых отдаленных частях земли. Более того, сами трудности английского произношения делают успешное их преодоление славным достижением, тем, что должно привлекать Дух Юности, который инстинктивно любит отчаянное предприятие.

Немецкий язык практически фонетический; если оставить в стороне вопрос ударения, американцу при надлежащем обучении легче произносить немецкие слова правильно, чем покорить дикую и беззаконную армию английских слогов. Давайте же не будем преуменьшать силу врага; пусть это лучше станет вдохновением.

Позвольте мне сказать две вещи всем школьным и университетским учителям: неважно, какой предмет вы преподаете, греческий, химию или физику, всякий раз, когда вы слышите, что один из ваших учеников неправильно произносит английское слово, поправьте его, чтобы он и другие члены класса узнали что-то ценное здесь и сейчас. И когда вы делаете это, скажите классу, что если кто-то из них услышит, что вы неправильно произносите слово, вы будете благодарны за немедленное и публичное исправление.

Во-вторых, не позволяйте ни одному ученику говорить на английском лучше, чем вы. В наших школах и колледжах есть несколько учеников, которые говорят на языке так хорошо, что превосходят учителя; учитель не должен позволять такому продолжаться. Хотя я вырос в культурной семье, в детстве я усвоил значительное количество плохих произношений; я изменил их на лучшие, потому что был полон решимости, чтобы никто из моих студентов не говорил правильнее, чем я.

Бернард Шоу сказал мне, что он был в специальном комитете, назначенном для стандартизации английского произношения в Великобритании; этот комитет, состоящий из очень немногих, говорит всем радиовещателям точно, как произносить длинный список слов, в надежде, что таким образом миллионы «слушающих» научатся говорить на своем собственном языке.

Нет причин, по которым американцы должны подражать британцам в произношении определенных слов, которые культурные граждане обеих стран произносят совершенно по-разному — я имею в виду такие слова, как schedule, clerk, capitalist, trait, fracas, lieutenant и последнюю букву алфавита, которую Шекспир называет плохим именем.

Чистая аффектация — подражать британцам в таких особых вопросах, как аффектация — подражать тому, что называется оксфордским акцентом, где слово smoke произносится так, как если бы оно писалось smilk — см. восхитительную книгу Джулиана Стрита «In Need of Change». Вчера днем я слышал, как английская актриса на нью-йоркской сцене произнесла No так, как если бы оно писалось NAAO. Но в конце концов, Англия — родина английской речи; и я хотел бы, чтобы Соединенные Штаты, Канада, Австралия, Новая Зеландия, Кейптаун и другие места могли в целом следовать лучшим английским правилам правописания и произношения. Например, американцам, безусловно, лучше произносить слово been как священный овощ Бостона, чем как первый слог христианского имени Франклин.

В Америке из пяти наших гласных наиболее позорно обходятся с буквой U, а также с сочетанием букв EW, которое по точности должно было бы напоминать U, как сейчас оно часто напоминает о грехе. Должно существовать четкое различие между звуком U и двойным O, которое на самом деле улавливается невооруженным ухом в таких словах, как Duke, Duty, Tutor, Constitution, Enthusiasm, Tuesday, News.

Чтобы добиться этого различия, нужно помнить, что английский язык — единственный, где истинный звук U звучит как YU; тогда как русские, итальянцы и немцы произносят U как OO, а французы — иначе, чем все они. Подобно тому как русские произносят E, как если бы это было YE, так и американцы, когда они втайне упражняются в таких словах, как evolution, должны представлять себе Y перед U; это им поможет.

Самая популярная буква в нашем алфавите, E, отвратительно трактуется в таких словах, как cellar, yellow, Philadelphia, где ей так оскорбительно придают звук U, как в слове «skull»; это еще более распространено и еще более неприятно в двух полезных словах: Very и American.

Образованные англичане и американцы смеются над кокни за то, что те не произносят H там, где она должна звучать; но сами они в равной и даже более непростительной степени виновны в пропуске H в сочетании Wh. Должна быть разница в произношении Whine и Wine; однако большинство образованных людей в обеих странах говорят об играх в Wist и произносят Wen, Wich и Wy. Пусть сначала исцелят себя, прежде чем смеяться над кокни.

У «собачьей буквы» R странная судьба в американских устах: она либо чрезмерно акцентируется в таких словах, как Here и Dinner (на Среднем Западе), либо (на Востоке) приклеивается к концу таких слов, как idea и saw, где она выглядит так же нелепо, как матрос верхом на лошади. Послушайте обычного янки, когда он говорит «I have no idea of it», и вы увидите, что он говорит правду.

XXX НАШ ЮГ КАК ЛЕКАРСТВО ОТ ГРИППА

Главная причина моего нынешнего пребывания в Огасте — грипп, который настиг меня в Коннектикуте несколько недель назад. Американское использование слов «flu» и «grip» одновременно современно и интересно. Эпидемии гриппа, которые, кажется, пересекают океан из Европы в Америку, не претерпевая никаких морских изменений, были более или менее обычным явлением с тех пор, как пилигримы высадились в Плимуте. Ричард Хилдрет в своей замечательной «Истории Соединенных Штатов» описывает эти приступы в колонии Массачусетс в XVII веке; и из его реалистичных описаний следует, что они ничем не отличались от недавних общенациональных эпидемий гриппа.

Если я правильно помню, слово «grip» не использовалось в Америке повсеместно до эпидемии 1889–1890 годов, которая была одновременно тяжелой и массовой; оно было предметом постоянных обсуждений в газетах, и всеобщее мнение склонялось к тому, что это французское заимствование, где оно было известно как la grippe. В Америке это превратилось в «grip», за исключением некоторых изолированных районов, где его называли «the la grippe». Но слово, как в своей французской, так и в английской форме, не было широко распространено в Америке до сезона 1889–1890 годов, когда Франция преподнесла его Соединенным Штатам в качестве рождественского подарка.

Слово «flu» было британским сленгом некоторое время, прежде чем проникло в Америку; это была одна из многочисленных бесполезных вещей, которые наша страна приобрела во время войны. В разговоре, который у меня был с романистом Уильямом Де Морганом в Лондоне в 1911 году, он мимоходом употребил слово «flu», и я на мгновение не угадал его значения. Затем я понял, что это сокращение. Когда болезнь пересекла океан в 1918 году, она принесла с собой свое британское прозвище, которое, будучи повсеместно распространенным в Америке сегодня, было, как я полагаю, неизвестно здесь до последнего года войны.

Точную разницу между flu и grip я оставляю определять врачу; оба отличаются от простуды тем, что неизменно сопровождаются лихорадкой, и в обоих случаях пациент чувствует себя хуже всего после того, как выздоравливает.

Но скорость, с которой микробы перемещаются по воздуху, остается загадкой. Я помню одну эпидемию гриппа, которая поразила Нью-Йорк утром и уже к полудню следующего дня свирепствовала в отдаленных сельских районах Мичигана. Очевидно, следовательно, что эта проклятая вещь не зависит от сравнительно медленного способа передачи от одного человека к другому.

Если можно позволить себе время и деньги, лучший способ избавиться от последствий гриппа — покинуть ледяной Север зимой и отправиться на Юг. В каждом вагоне слышится множество кашляющих, но вскоре после прибытия сюда они умолкают.

На самом деле, если есть возможность, хорошо приехать на Юг зимой, независимо от того, болен ты или здоров. «Сначала посмотри Америку» особенно актуально в зимний сезон. Европу следует посещать только летом, потому что ни один американец не чувствует себя комфортно в Европе в другое время. Джордж Эйд однажды попытался провести зиму в Венеции и чуть не замерз. Он заявил, что следующую зиму проведет в Дулуте, где есть паровое отопление и он сможет согреться.

Невыносимая вещь в большинстве «зимних курортов» Европы заключается в том, что на улице там гораздо теплее, чем в помещении. Американец совершает приятную прогулку под мягким солнцем, и, когда его тело приятно согрето, он входит в свой гостиничный номер, в котором царит могильный холод. Я знаю одного человека, который, всякий раз входя в свой номер, надевал пальто, меховую шапку, перчатки, арктические галоши и только тогда садился, чтобы устроиться как можно удобнее.

Один небогатый студент, который провел зиму в университете на континенте в комнате, где, по-видимому, никогда не было отопления, рассказал мне, что согревался всю зиму с помощью всего одной палки. В ответ на мой вопрос он сказал, что его комната была на пятом этаже; он учился десять минут, затем выбрасывал палку в окно. Он сбегал по пяти пролетам лестницы, подбирал палку, взбегал обратно и обнаруживал, что это энергичное упражнение согревало его ровно на десять минут, после чего он снова выбрасывал палку в окно. Это был оригинальный метод, но он применим только для тех, кто молод и полон сил. Он был бы почти бесполезен для пожилой дамы со стенокардией.

В зимний сезон я особенно рекомендую наши южные штаты, Аризону или Калифорнию. Для тех, кто желает вечного лета со всем его приятным теплом и прелестями морских купаний, лучше всего подходит Южная Флорида; для тех, кто среднего и пожилого возраста и хочет играть в гольф и теннис в бодрящую, похожую на осеннюю погоду, несравненна Джорджия. Здесь, в Огасте, погода часто напоминает лето; в этот благословенный январский день, например, температура 78 градусов. Но в целом январская и февральская погода здесь похожа на мягкий октябрь в Новой Англии, с ласковыми днями и прохладными ночами, благоприятными для сна.

Когда я был молод, очень немногие северяне ездили на Юг зимой; все, кто мог себе это позволить, летом отправлялись в горы или к морю. Но сегодня, когда в городах есть много способов охладиться, а загородный клуб доступен каждый день и вечер, огромное количество деловых людей остаются «на посту» летом, а отпуск берут зимой.

Идеальный климат зимой находится всего в двадцати четырех часах пути от Нью-Йорка. Более того, для северных мужчин и женщин, живущих на Юге в зимний сезон, это целое образование — познакомиться с нашими южанами, «которых узнать — значит полюбить». Для меня, янки с Дальнего Востока, встреча с этими очаровательными, любезными мужчинами и женщинами Юга — истинное удовольствие; и особое наслаждение — слышать южный акцент, особенно из уст прекрасных дам.

Хотел бы я прожить еще сто лет. Тогда, благодаря ученым мужам, каждый год в ноябре будет наступать день, когда в наших университетах Новой Англии будет даваться общее объявление для всех преподавателей и студентов быть в помещении в определенный час. В назначенный момент все общежития, лекционные залы, офисы и лаборатории величественно поднимутся в воздух, неся свой человеческий груз. Они спокойно поплывут на Юг и через несколько часов мягко опустятся на луг в Джорджии или Флориде, чтобы оставаться там до середины апреля.

XXXI ПОХОД В ЦЕРКОВЬ В ПАРИЖЕ

В Париже не так много протестантских церквей, потому что там не так много протестантов; и из огромной толпы американцев, посещающих Париж каждое лето, я полагаю, сравнительно немногие ходят в церковь. Среднестатистический турист не посещает Париж с мыслью о посещении церквей, кроме как в качестве туриста. Тем не менее Американская церковь в Париже, пастором которой является преподобный доктор Джозеф Уилсон Кокран, — процветающее учреждение. Аудитория заполнена каждое воскресное утро, а вся работа церкви в воскресной школе, бойскаутах, классах для студентов, благотворительных предприятиях и т. д. настолько активна и успешна, что возникла необходимость в новом здании. Они возводят прекрасную церковь в великолепном месте на набережной Орсе; стальной каркас уже на месте, и к следующему году здание должно быть завершено. Кроме того, есть Американская кафедральная церковь Святой Троицы, часовня Святого Луки, католическая церковь Святого Иосифа, Методистская мемориальная церковь, Баптистская скиния, Первая церковь Христа-Ученого и Вторая церковь Христа-Ученого.

Теперь я хожу в церковь не неохотно, потому что думаю, что должен, или из чувства долга, и уж тем более не из фарисейской попытки подать пример моим менее благочестивым соседям. Я хожу в церковь, потому что мне это нравится, потому что я действительно хочу идти, потому что христианская церковь — мой духовный дом.

В прошлое воскресенье я посетил французскую протестантскую церковь Оратории на улице Сент-Оноре. Отношение духовенства и мирян в этой церкви очень похоже на отношение преподобного доктора Гарри Эмерсона Фосдика и его прихожан в Нью-Йорке. В прошлое воскресенье большая церковь была заполнена, и службы, с единственным отличием, что все было на французском языке, были похожи на службы любой евангелической протестантской церкви в Америке. Ритуалов не было. Молитвы были импровизированными, и среди исполняемых гимнов был знакомый гимн на знакомый мотив «Lord, I Hear of Showers of Blessing», который звучал на французском так же хорошо, как и на английском.

Я чувствовал, что нахожусь среди своих людей, тех, с кем я вырос, хотя американцев было очень мало. Французская аудитория, казалось, состояла из тех же людей, которых видишь в любой методистской или баптистской церкви в Америке. Пастор проповедовал о притче о сеятеле и объяснял аудитории значение евангелической протестантской церкви, в отличие от более формального и ритуалистического католического института. Католики обеспечивают прекрасную музыку, достойный ритуал, который очень впечатляет, сказал он; «но мы обращаемся не к глазу и уху, а к разуму и сердцу». Я не думаю, что он хотел быть враждебным по отношению к католикам; он пытался дать понять своим прихожанам, что есть веская причина посещать церковь, даже если служба может иметь мало или совсем не иметь воздействия на чувства.

Для меня было особенно интересно услышать, как подчеркивается этот аспект религиозного поклонения, ибо в предыдущее воскресенье в Лондоне я посетил службу в англо-католической церкви, где проповедником был преподобный Т. П. Фрай, муж знаменитой писательницы Шейлы Кей-Смит. Его проповедь подчеркивала только одно — Святое Причастие. Он остановился на его высшей важности, на его огромном значении, на том, что оно должно значить для каждого, кто его принимает. Служба была прекрасной, с продуманным ритуалом, и было ясно, что проповедник думает только об одном — о Мессе.

Английский писатель Комптон Маккензи недавно написал трилогию романов, подробно и с большими деталями рассказывающую о жизни и карьере молодого английского священника. Мистер Маккензи, как и Г. К. Честертон и Морис Бэринг, перешел в католическую церковь, и хотя эти три романа — «Ступени алтаря», «Путь пастора» и «Небесная лестница» — являются откровенной католической пропагандой, я нашел их интересными и ценными, потому что я был воспитан в крайне протестантской точке зрения, и для меня важно слышать и, если возможно, понимать нечто совершенно иное. Молодой пастор мистера Маккензи говорит, что ему все равно, если он никогда не преуспеет в произнесении хорошей проповеди. Его единственный интерес — дать прихожанам Святое Причастие.

Одна превосходная католическая леди однажды сказала мне: «Вы не понимаете нашу религию». Я ответил: «Вы не должны говорить «религия»; ваша религия — это моя религия. У нас абсолютно одна и та же религия. Что я не вполне понимаю, так это вашу форму поклонения, значение различных частей вашего ритуала».

Это повод для большой радости, что старый антагонизм между католиками и протестантами в значительной степени исчез. Прискорбно, что какое-либо раздражение или недопонимание должно оставаться. В мире, столь полном порока, столь полном скептицизма и, прежде всего, столь полном безразличия к религии, не должно быть ни малейшей тени враждебности между приверженцами христианства. Мы не должны быть разделены в присутствии непримиримых врагов.

Великолепный пример истинного христианского духа был дан в начале этого века одним из величайших людей современности, Папой Львом XIII. Он публично вознес молитву о восстановлении здоровья королевы Англии Виктории. Если подумать об историческом антагонизме, это был благородный и по-настоящему религиозный поступок.

Однажды в соборе в Кельне, во время Мессы, я сидел между набожным немецким католиком и американским туристом. Немец кланялся, преклонял колени, крестился; американец использовал театральный бинокль, как будто он был на зрелищном спектакле. Я хотел бы дать своему соотечественнику небольшую брошюру, написанную католическим священником, под названием «Что они делают у алтаря?», чтобы он мог понять, что происходит, и хотя бы проявить некоторое почтение.

Есть одна важная вещь, которой мы, протестанты, должны научиться у наших католических друзей. Многие протестанты ходят в церковь только для того, чтобы послушать проповедь, и если проповедник в то утро не в духе, они чувствуют разочарование, почти обиду, как будто они пошли в кино, а фильмы оказались плохими.

Поход в церковь не должен быть просто пассивным: пойти и посмотреть, сможет ли священник нас развлечь. Это должна быть общинная служба, где аудитория участвует и где можно получить духовное обновление и стимул. Если мы ходим в церковь только для того, чтобы послушать популярного проповедника, то мы могли бы так же хорошо остаться дома и прочитать популярную книгу. Чувство реального участия — высшая потребность протестантской церкви сегодня; нужны не более умные проповедники, а искренний голод в прихожанах по духовной пище.

XXXII ОПТИМИЗМ И ПЕССИМИЗМ

Меня часто называют оптимистом, и так оно и есть; но, возможно, не в общепринятом значении этого слова. Когда мирской мудрец называет человека оптимистом, он обычно относится к нему с интеллектуальным презрением, точно так же, как подчеркнутая вежливость по отношению к женщинам в эпоху рыцарства едва скрывала цинично-чувственное отношение. Оптимизм во многих умах ассоциируется либо с невежеством в жизни, либо с умственной неполноценностью; и когда определенные люди называют других оптимистами, берегитесь их!

Таким образом, недавние определения оптимиста иллюстрируют превосходное отношение пессимиста: «Оптимист — это дурак, не знакомый с фактами». «Оптимист — это тот, кто выпадает из окна четвертого этажа, и, пролетая мимо третьего, говорит: «Пока все хорошо». «Оптимист — это тот, кто ночью делает лимонад из лимонов, которые ему подсовывали весь день». «Пессимист — это тот, кто живет с оптимистом».

А вот этот неприятный, хлопающий по плечу, жизнерадостный человек с талантом к неуместности не обязательно является оптимистом. Он — зануда. Он был хорошо известен и внушал ужас, как чума, среди древних евреев. См. Книгу Притчей, 27:14: «Кто громко хвалит друга своего с раннего утра, того сочтут за проклятие», и 25:29: «Что снимающий с себя одежду в холодный день, что уксус на соду, то поющий песни сердцу печальному».

* * * * *

Человек, который пытается утешить другого, преуменьшая его беды или делая вид, что все обстоит не так, как есть на самом деле, далеко не уйдет. Можно с таким же успехом в январе притворяться, что сейчас июнь. Вы не можете избавиться от препятствий, игнорируя их, так же как не можете решить проблемы, забыв о них. Нельзя утешить страдальцев, напоминая им о горестях других или неуместно подчеркивая другие вещи.

Если человек поскальзывается на банановой кожуре, которую какой-то идиот оставил на тротуаре, и ломает ногу, вы не поможете ему, сказав: «Вчера здесь человек упал и сломал шею». Если многодетный отец теряет одного из своих сыновей в автомобильной аварии, вы не поможете ему, сказав: «Не унывай! У тебя осталось еще трое сыновей».

«Довольно для каждого дня своей заботы». Эти страшные слова были сказаны не раздражительным инвалидом или банкротом, а Светом Мира. Он всегда и везде признавал силы зла и никогда не притворялся, что жизнь — это сплошное солнце. Религия не делает вид, что все легко и комфортно, ибо религия предназначена не для того, чтобы наполнять наши умы иллюзиями, а скорее стойкостью. Наш Господь пришел в мир, чтобы показать нам, как нести бремя жизни весело и храбро; жизнь нелегка, но Его иго благо.

Истинный оптимист — это тот, кто признает печали, тревоги, недостатки, несчастья жизни, ее несправедливость и неравенство. Но, видя все это, оптимист верит, что, как бы сильна ни была ошибка, истина в конечном итоге восторжествует, даже если это будет не наша истина.

Оптимист верит, что в конечном счете добродетель обладает большей выносливостью по сравнению с пороком; что добро в конечном итоге победит зло; что жизнь что-то значит; что характер имеет значение; что мужчины и женщины важнее воробьев; короче говоря, что это Божий мир и что моральный закон так же непоколебим, как закон всемирного тяготения.

Кто же тогда пессимист? Пессимист — это тот, кто верит, что эволюционный процесс — это трагедия вселенной или, как выразился Марк Твен, что жизнь — это худшая практическая шутка, когда-либо сыгранная судьбой с человеком. То, что из одной первичной клетки развились все сложные формы жизни через растительное царство, через низшие формы животного существования вплоть до человека, обычно рассматривается как прогресс. Истинный пессимист рассматривает это как непоправимую катастрофу, как худшую из всех возможных ошибок. По его мнению, было бы лучше, если бы эволюционный марш остановился на низших формах животной жизни и никогда не достиг самосознания.

Рыбе, например, живется лучше, чем мужчинам и женщинам. Рыба функционирует идеально. Она делает именно то, что должна делать, у нее нет пытки самосознательного мышления, нет страха смерти, и она умирает в назначенное время. Но у человека есть мысли, мечты и стремления, которые, кажется, принадлежат вечной жизни и вечному развитию, тогда как на самом деле он умирает, как рыба; только со всеми своими несбывшимися мечтами и стремлениями и с постоянным страхом и ужасом уничтожения во вселенной, где, какими бы возвышенными или далеко идущими ни были его мысли, он в действительности не важнее рыбы и в конце концов должен разделить ту же участь.

Принимая это жесткое определение, есть ли тогда настоящие пессимисты? Конечно, есть. Томас Харди был именно таким пессимистом. В своем последнем томе стихов он утверждал, что человек был бы счастливее, если бы мог остаться на стадии низшего животного развития, без способности мыслить. Альфред Хаусман, великий поэт-лирик, говорит, что мы все могли бы быть счастливы, если бы только не думали. Именно когда мы думаем, нас охватывает уныние.

Обычай поздравлять других с днем рождения — это на самом деле согласие с оптимизмом. Мы инстинктивно (и, я считаю, справедливо) рассматриваем жизнь как актив. Но Свифт считал, что худшее, что когда-либо случалось с ним, — это рождение. Поэтому он, как честный человек, проводил свои дни рождения как дни поста и траура. Он носил черное и отказывался от еды.

Что касается меня, я нахожу повседневную жизнь не всегда радостной, но всегда интересной. У меня бывают печальные дни и ночи, но ни одного скучного. По мере того как я продвигаюсь глубже в долину лет, я живу с постоянно возрастающим вкусом и волнением. Я уверен, что все это что-то значит; в конечном анализе я оптимист, потому что верю в Бога. Те, у кого нет веры, вполне естественно являются пессимистами, и я их не виню.

XXXIII ПЕРЕВОДЫ

Конечно, лучше всего читать каждую книгу на языке, на котором она была написана изначально; но никому еще не удавалось это сделать. Элиху Берритт, «ученый кузнец», мог, как я слышал, написать понятное предложение на пятидесяти языках, но было гораздо больше пятидесяти языков, которых он не знал. Подавляющее большинство даже умных американцев не знают никакого языка, кроме своего собственного, да и его они знают не слишком хорошо. Поэтому становится необходимым, если только не хочешь отрезать себя от иностранной мысли и литературы, прибегать к переводам; читатель газеты делает это каждый день, хотя и не всегда осознает этот факт.

Поскольку величайшие произведения литературы были многократно переведены на английский язык, довольно важно знать, какой перевод лучший; никто, управляя автомобилем, не поехал бы по плохой дороге, если бы была доступна лучшая.

Великие переводчики встречаются реже, чем великие творческие авторы. Чтобы достичь наилучшего возможного перевода, нужно, во-первых, абсолютно владеть двумя языками, что встречается не так часто, как принято считать. Действительно, это слишком часто ошибочно предполагается самим переводчиком.

* * * * *

В истории мировой литературы есть четыре величайших поэта; никто не может назвать пятого, который был бы в их классе. Эти четверо, в хронологическом порядке: Гомер, Данте, Шекспир и Гёте. Каждый читатель, каждый любитель хороших книг должен знать что-то о творчестве этих четырех могучих, ибо существует заметная разница между лучшим и вторым по качеству. Шедевр Гёте — «Фауст», и так случилось, что у нас есть английский перевод «Фауста», который настолько лучше всех других английских переводов, что сравнение невозможно. Это перевод американца Бэйарда Тейлора.

Это была главная работа его жизни; он потратил много лет усердного, добросовестного труда, совершенствуя ее. У него три замечательные особенности: английский стиль прекрасен; он настолько буквален, насколько это совместимо с элегантностью, в этой работе удивительно буквален; он сохраняет в каждом случае оригинальные метры, которые так часто меняются в немецком языке. Если вы хотите узнать, насколько Тейлор превосходит всех других переводчиков «Фауста», просто прочитайте вслух четыре строфы Посвящения в любой другой английской версии, а затем попробуйте тот же эксперимент с Тейлором. Те, кто не может читать по-немецки и все же хочет соприкоснуться с «самым просторным умом со времен Аристотеля», имеют удовлетворение знать, что они очень близки к оригиналу — как в мысли, так и в выражении — читая Тейлора.

Гёте — не только один из величайших поэтов мира; он имеет честь быть автором лучшего немецкого романа «Вильгельм Мейстер». Лучший перевод этого произведения был написан и опубликован Томасом Карлейлем более ста лет назад. Читая этот перевод, таким образом, читаешь в одной книге произведения двух гениев. У Карлейля почти не было возможности слышать разговорную немецкую речь; он был в значительной степени самоучкой. Но было характерно для его честности, трудолюбия, совести, а также его литературных дарований, что он выполнил эту трудную работу так хорошо, что никто не смог ее превзойти.

В ходе романа встречается изысканная лирика «Ты знаешь край?». Лучший английский перевод этой песни был сделан около пятнадцати лет назад покойным Джеймсом Элроем Флекером.

Ни одного абсолютно первоклассного перевода Данте на английский язык не существует. Лучший план — вероятно, прочитать один в прозе и один в стихах; прозу Чарльза Элиота Нортона, стихи Кэри.

Большое количество английских писателей пробовали свои силы в Гомере. Джордж Чепмен, чья версия вдохновила Китса, создал громоподобную елизаветинскую поэму. Поуп, по словам его современника Янга, одел Ахиллеса в юбки, но перевод Поупа во всяком случае имеет то достоинство, что он неизменно интересен. Батчер и Лэнг вместе создали отличную прозаическую версию «Илиады» и «Одиссеи», в то время как последняя поэма была художественно переведена на ритмическую прозу Джорджем Гербертом Палмером.

Существует английский перевод другого произведения, которое стоит рядом с «Фаустом» Тейлора как почти безупречное. Это версия Эдварда Фицджеральда строф Омара Хайяма. Фицджеральд действительно написал великую английскую поэму; достаточно сравнить его версию с буквальным прозаическим переводом в замечательном издании Натана Хаскелла Доула, чтобы увидеть, как велик наш долг перед Фицджеральдом. Если Омар и Эдвард встретились на том свете, я уверен, что старина Фиц получил должное признание.

Великие русские романисты Тургенев, Достоевский и Чехов были великолепно переведены Констанс Гарнетт. Она также перевела на английский некоторые романы Толстого и Гоголя. У нее настоящий дар к переводу. В юбилейный год — 1928 — началась совершенно новая версия полного собрания сочинений Толстого Эйлмера Мода. Мистер Мод близко знал Толстого и сам является замечательным писателем.

XXXIV МУЗЫКА СФЕР

Когда я был маленьким мальчиком в Хартфорде, я часто видел Марка Твена, стоящего на открытом воздухе в рубашке, с вечной сигарой во рту и бильярдным кием в руке. Бильярдная находилась на верхнем этаже его дома, и крошечный балкон выступал из одного из окон; почти все дома, построенные в семидесятых годах, имели странные выступы такого рода. Пока его противник делал удар, Марк выходил на эту площадку, чтобы глотнуть воздуха. Бильярд был единственной игрой, которая его интересовала; он отнюдь не любил физические упражнения. Он всегда говорил: «Никогда не стой, если можешь сидеть; никогда не сиди, если можешь лежать». Много лет спустя, когда он жил в Нью-Йорке, он часто посещал профессиональные бильярдные матчи, и зрители часто отводили взгляд от стола на великолепную львиную голову и благородное старое лицо Марка.

Другой известный современный писатель также находил свой единственный отдых в бильярде — это был Герберт Спенсер. Каждый день после обеда он давал себе и непознаваемому отдых и отправлялся в клуб «Атенеум» в Лондоне на партию, где его собственный кий до сих пор хранится как памятник. Если никто из его приятелей не был свободен, он вызывал незнакомца. Его философия не давала утешения в поражении. Однажды, когда его сильно обыграли, он положил кий на полку и раздраженно заметил, что хорошо играть в бильярд — это достижение; играть слишком хорошо — признак бесцельно прожитой жизни.

Довольно странно, поскольку большинство наших американских игр заимствованы у англичан, что мы взяли бильярд у французов. Мало какие игры в Соединенных Штатах встречаются реже, чем английский бильярд; крикет — не такое уж необычное зрелище.

Почти каждый американский мальчик хочет играть в бильярд. Когда мне было четырнадцать, один из моих школьных товарищей нашел человека, который хотел продать небольшой стол — у него были резиновые трубки вместо бортов, — но цена была непомерной, двадцать долларов. Нашими общими активами были семьдесят пять центов. Мы вспомнили, что сестра моего друга получила двадцатидолларовую золотую монету в подарок на день рождения. Какая от нее могла быть польза? Мы убедили ее пожертвовать ее на благое дело, и если кто-то думает, что наши способности к убеждению были экстраординарными, он думает правильно, ибо впоследствии я убедил ее стать моей женой. Мы купили стол и установили его у меня дома поздно в субботу вечером, увы, слишком поздно, чтобы играть. Отец не разрешил мне прикасаться к нему в воскресенье, а рано утром в понедельник мне нужно было идти в школу. Мы вышли в четыре часа, направились прямо к этому столу и играли до одиннадцати вечера, не останавливаясь, чтобы поесть.

Я не знаю ни одной игры, в которой профессиональное мастерство развивалось бы быстрее, чем в бильярде. Кажется невероятным, но всего пятьдесят лет назад на столе было четыре шара, а обычная дружеская партия шла до 34 очков! Почти любой профессионал сегодня мог бы набрать тысячу очков — более того, он мог бы продолжать бесконечно.

Я сожалею, что прекрасная игра в карамболь с бортами, столь распространенная в восьмидесятых годах среди профессионалов, стала устаревшей. В этой игре нельзя было «нянчить» шары, потому что нужно было заставить биток удариться о борт либо до совершения карамболя, либо после удара по прицельному шару. Джентльменами зеленого сукна, которые были наиболее искусны в этой игре, были Виньо, француз, и американцы «Джейк» Шефер, отец нынешнего эксперта с таким же именем; Слоссон, Секстон и Саттон. В зале Аллин в Хартфорде я видел великий матч между Виньо и Шефером. М. Виньо был крупным мужчиной и очень важным; в своем вечернем костюме он выглядел как премьер-министр. Мистер Шефер был таким маленьким, что Морис Дэйли называл его «маленьким мальчишкой». Их официально представил зрителям судья, который с огромным пафосом заметил: «Мистер Шефер никогда в жизни не играл в пиджаке; он просит любезного разрешения аудитории снять его». Эта привилегия была предоставлена с бурными аплодисментами. Когда игра начала складываться не в его пользу, М. Виньо также снял свой фрак.

В то время самая большая серия, которая когда-либо была сделана в карамболе с бортами, составляла 77 очков, что было достигнуто Секстоном. В тот вечер, благодаря ослепительной игре на открытом столе, Шефер сделал серию из 70 очков. Его называли Волшебником, потому что он играл с чрезвычайной быстротой, в точности противоположно Слоссону, который был известен как Студент.

Сейчас популярная профессиональная игра — это балклайн 18.2. Недавний чемпион — Эдуард Хореманс из Бельгии, который выиграл титул у молодого Шефера в захватывающем матче в Сан-Франциско. Хореманс — левша и во всех отношениях достойный чемпион. Его игра у бортов феноменальна. Я видел, как он давал показательное выступление во время своего первого визита в Америку в 1920 году, и было ясно, что он опасный конкурент.

Кто величайший игрок в истории? Трудно сказать, но я подозреваю, что не было игрока величе Наполеона Айвза. Он был одним из первых, кто использовал кий весом более двадцати унций, и был почти непобедим. Шефер (старший) однажды победил его с помощью «якорного удара», который впоследствии был запрещен. К сожалению, туберкулез скосил Айвза в расцвете сил. Нагретая комната, меловая пыль и волнение от напряженных состязаний были для него слишком тяжелы.

XXXV КНИГИ О СОБАКАХ

Собака, за исключением очень высоких широт, не так полезна, как лошадь, мул, верблюд, осел; она не может обеспечить пищей и питьем, как корова и коза; но, несмотря на это, она среди всех низших животных — лучший друг человека. Даже здесь, как и у двуногих, мы ценим наших друзей не за то, что они могут для нас сделать, а за их умственные и моральные качества.

Если бы можно было собрать в одну кучу все книги и статьи, которые люди написали в похвалу собакам, это был бы небоскреб. Я не могу сказать, каково самое раннее литературное упоминание собак; но я считаю странным, что Библия так молчалива. Эти книги, представляющие социальную историю евреев на протяжении многих веков, содержат самую прекрасную поэзию и прозу, когда-либо написанную, а также самые нежные и утешительные заверения; но они почти не проявляют интереса к животным как к компаньонам или домашним питомцам. Слово «собака» неоднократно используется как термин унижения, и по какой-то неизвестной причине евреям было запрещено приносить в святилище плату за собаку, которая была поставлена в один ряд с платой за грех. Единственное упоминание, которое я нашел о собаке как о компаньоне, находится в Апокрифах, в одиннадцатой главе Товита: «И пошли они, и собака пошла за ними». Даже здесь собака, по-видимому, должна была навязывать свое внимание человеку, что является ее привычкой, когда ее не ценят.

Тот факт, что в Новом Завете собаки ели крошки со стола и что уличные собаки лизали язвы нищего Лазаря, ничего не доказывает в плане признательности; другие животные свободно перемещались по домам в Палестине, и их не держали ради прелести их компании.

Но в старых индийских книгах Востока, за много веков до Христа, верность и социальная привлекательность собаки ценились; как показывает хорошо известная история о праведном паломнике, пришедшем к вратам рая со своей собакой. Ему сказали входить. «А моя собака?» «О, собаки не допускаются». «Хорошо, тогда я не войду». Этот человек думал, что рай не был бы раем без собак, как Зигмунд не заботился о рае без Зиглинды.

Поуп намекал на индийскую любовь к собакам:

“But thinks, admitted to that equal sky,

His faithful dog shall bear him company.”

Греки любили собак. Один из самых трогательных эпизодов в «Одиссее» Гомера — это когда Улисс возвращается после долгих лет скитаний и, будучи в лохмотьях, никто его не узнает. Но его собака Аргос, которая все эти годы с нетерпением ждала своего хозяина, мгновенно видит и узнает его и сквозь нищенское обличье приветствует короля. Он виляет хвостом и умирает от радости.

Английская литература полна собакопоклонничества. «Раб и его друзья» (1858) доктора Джона Брауна стали маленькой классикой. Теннисон боготворил собак и всегда держал двух или трех огромных собак в комнате, пока сочинял стихи, которые читал им вслух. Его стихотворение «Owd Roa» (Старый Ровер) описывает, как собака спасла семью, когда дом был в огне. Брет Гарт сделал изумительный набросок странного внешнего вида и характеристик собаки Бундер. Стивенсон написал причудливое эссе «Характер собак», в котором он убедительно доказывает, что многие собаки — снобы. Они, безусловно, таковы; они будут ластиться к хорошо одетым незнакомцам и пытаться укусить разносчика льда.

Метерлинк заявил, что собака — единственное сознательное существо в мире, которое знает и уверено в своем боге; в «Синей птице» он превозносил моральный характер собаки, хотя мне трудно простить ему его клевету на кошку. Шедевр Ричарда Хардинга Дэвиса — среди всех его блестящих коротких рассказов — «Бар Синистер», образное исследование собак. Редьярд Киплинг воспевал достоинства собак как в прозе, так и в стихах.

Вивисекция и собаки вызвали к жизни много стихов, из которых два наиболее примечательных — «Трей» Роберта Браунинга и «Сердце собаки» Перси Маккея.

Шедевр Джека Лондона — «Зов предков», где великая собака вернулась к первобытным импульсам и привычкам. Это нетленное произведение литературы, и хотя оно написано в форме прозаического романа, оно обладает многим из возвышенности и величия поэзии. Среди современных писателей Альберт Пейсон Терхьюн специализировался на собаках и проделал замечательную работу в области собачьего психоанализа. Покойный сенатор Вест, будучи молодым человеком, произнес в суде речь о собаках, которая переживет его политические ораторские выступления.

Но из всех произведений в прозе или стихах, древних или современных, которые воспевают достоинства собаки, самым замечательным является роман «Боб, сын битвы» покойного Альфреда Олливанта. Он был опубликован в 1898 году и был его первой книгой, написанной при особых обстоятельствах. Мистер Олливант был молодым англичанином, который повредил позвоночник, играя в футбол; затем, по-видимому, выздоровев, он получил звание в артиллерии в возрасте девятнадцати лет. Падение с лошади навсегда сделало его инвалидом, так что он оставался им до конца жизни — он умер в 1927 году. Первые несколько лет он не мог вставать с постели, и в возрасте двадцати лет, лежа в боли и слабости, начал писать «Боба». Ему потребовалось три года, чтобы закончить книгу. В Англии она была опубликована под неудачным названием «Owd Bob» и не привлекла никакого внимания; но в Америке издатели мудро изменили название на аллитерационное «Боб, сын битвы», и книга разошлась сотнями тысяч экземпляров. (Те, кто интересуется первыми изданиями, должны знать, что первое английское издание отличается по стилю от первого американского; лондонские издатели отложили публикацию, и автор пересмотрел историю, не испортив ее.)

Любопытный факт, что эта книга, написанная англичанином для англичан и имеющая дело исключительно с английскими сценами и обычаями, не привлекла никакого внимания на родине, в то время как расходилась как горячие пирожки в каждом городе и деревне Америки. На публичных лекциях в Техасе, Калифорнии и по всему Среднему Западу и Востоку мне стоило только упомянуть название этого романа, как волна радостного узнавания охватывала аудиторию. Но даже через десять лет после своего появления она была практически неизвестна в Англии. Я спрашивал Уильяма Де Моргана, Генри Артура Джонса и Уильяма Арчера, читали ли они ее; они никогда о ней не слышали.

Несколько лет спустя, однако, дешевое издание было опубликовано в Великобритании, и книга медленно пробила себе путь, и теперь там, как и здесь, является признанной классикой. Ее популярность возросла благодаря тому, что по ней был снят кинофильм, а мистер Олливант был избран в «Атенеум».

Две самые замечательные собаки, которых я когда-либо встречал в художественной литературе, обе находятся в «Бобе, сыне битвы» — герой, Боб, Серый пес из Кенмюра, и злодей Рыжий Вул. Их постоянное соперничество имеет эпическую силу и пыл. Это вечная борьба между Силой Света и Силой Тьмы.

XXXVI ПОЕЗДКА В ГОНОЛУЛУ

Не забудьте произносить первый слог так, чтобы он рифмовался со словом «bone», а не с «on». Но, прежде всего, помните, когда вы там, никогда не говорите, что приехали из Соединенных Штатов или из Америки — вы находитесь в Соединенных Штатах. Называйте свой дом «материком». Однажды я читал лекцию в Калифорнии и бездумно начал предложение так: «Когда я вернусь в Америку» — я так и не закончил это предложение. Только благодаря чувству юмора, присущему аудитории, я смог закончить лекцию.

Люди, которые путешествовали по всему миру, говорят, что есть только два места, которые можно точно назвать раем; это Гавайские острова и Цейлон. Если ветер дует правильно, вы почувствуете пряный аромат Цейлона еще до того, как остров станет виден, как написано в миссионерском гимне. Я никогда не видел Цейлона, но Гавайи вполне сойдут за земной рай. Самое яркое и заманчивое описание его вышло из-под пера Марка Твена и находится в конце этого гениального произведения «Налегке». В некотором смысле Марк всегда тосковал по этим островам. Он видел их в юности и помнил их в старости.

В честь лорда Сэндвича капитан Кук в 1778 году назвал их Сэндвичевыми островами. В следующем году он был убит там, и местный вождь утверждал, что съел сердце капитана. Надеюсь, это вызвало у него несварение желудка.

Острова были завоеваны местным королем Камеамеа I, который умер в 1819 году. Он был великим человеком, сочетанием воина и государственного деятеля, как Вильгельм Завоеватель.

В 1820 году прибыли американские миссионеры. Они нашли туземцев дружелюбными, как многие дети солнца, но без религии, морали или образования. Просто самое благословенное состояние, которое только можно вообразить, говорят многие наши современные писатели, чей высший идеал для человечества — животное состояние. Преимущество такого идеала в том, что не нужно бороться, чтобы достичь его, — отсюда его популярность.

Эти миссионеры были героическими людьми. Они огибали мыс Горн на парусных судах, и им приходилось отправлять своих детей обратно на материк для получения образования тем же путем. Все служители Евангелия верят в образование и идут ради него на жертвы.

Король Калакауа был колоритным и добродушным монархом, который любил выпить. Его кругосветное путешествие было поучительной экскурсией во всех смыслах этого слова. Когда он был при британском дворе, возник ужасный вопрос этикета, который озадачил мудрецов. Должен ли он, входя к обеду после королевы Виктории, идти перед Эдуардом, принцем Уэльским, или после него? Вопрос был решен тактом и остроумием принца. «Человек либо король и должен идти передо мной, либо он должен войти в столовую с салфеткой на руке».

В 1893 году королева Лилиуокалани попыталась принять новую Конституцию, дающую больше власти трону. Произошла американская революция — третья в нашей истории, — и была установлена республика с покойным Сэнфордом Б. Доулом в качестве президента. В 1898 году республика была присоединена к Соединенным Штатам, а в 1900 году стала Территорией Гавайи. Когда-нибудь она станет штатом.

Путешествие туда из Сан-Франциско обычно занимает шесть дней. Покидая Золотые Ворота в холодном тумане, видишь горбатых китов, а в тридцати милях — единственную землю, Фараллоновы острова, безлюдное, меланхоличное место для школьных учителей. Но школьные учителя привыкли получать худшее. Погода холодная в течение двух дней, затем мягкая, затем теплая; много летучих рыб днем, странная фосфоресценция в море ночью и над головой незнакомые звезды. Появляется Южный Крест, предмет для споров.

Климат небесный — слишком хорош для этого мира. В Гонолулу никогда не бывает жарко, никогда не бывает холодно. Круглый год здесь обычно минимум 70, максимум 83 градуса. Постоянные северо-восточные пассаты делают климат подходящим для цивилизованного человека, но они также приносят частые ливни. Жители не признают, что эти ливни — дождь, они называют их «жидким солнцем». Они действительно жидкие. На одной возвышенности ветер дует так сильно, что трудно стоять прямо, а на вершине одной горы я видел водопад, текущий вверх, а не вниз, ветер подхватывал его, как только он покидал скалу. Но на небольшом острове Оаху, где находится Гонолулу, можно найти огромное разнообразие ветра и погоды. Те, кто не любит ливни, могут жить там, где практически никогда не бывает дождя; в других местах царит приятная, безветренная жара, а в третьих — прохладный, благотворный бриз.

Это интернациональное место, где братья живут в единстве. Улицы заполнены американцами, гавайцами, японцами, китайцами, португальцами, англичанами, немцами и другими людьми, которые, по всей видимости, прекрасно ладят друг с другом. Колледж Пунахоу был основан в 1841 году и является старейшим американским колледжем или университетом к западу от Миссисипи. Там я увидел замечательное историческое представление, на котором присутствовали экс-президент Доул и экс-королева Лил. Один из местных жителей произнес длинную речь, обращенную к королеве, которую, как мне хотелось бы, я мог бы понять. Ее лицо было серьезным и бесстрастным, и когда меня представили ей, я был глубоко впечатлен ее анахроничным выражением. Казалось, она живет в прошлом.

Я посетил многие школы. В школе Кайулауи среди учеников было пятьдесят восемь национальностей — я помню точное число, так как оно было на одну больше, чем мистические пятьдесят семь. Вынесли флаг Соединенных Штатов; дети спели «Знамя, усыпанное звездами». Затем они прочитали отрывок из поэмы Лонгфелло «Постройка корабля». В начальном классе другой школы учительницей была японка. Дети кажутся совершенно свободными от фанатизма национализма. Слово «иностранец» не является ругательством, и дети демонстрируют редчайшую из всех человеческих черт — демократию.

Природные чудеса на самом большом острове архипелага, Гавайях, не поддаются описанию. Вы должны увидеть их сами. Но меня всегда больше интересовала человеческая природа, чем природа как таковая. Я редко видел последнюю и никогда не видел, чтобы первая проявлялась в более выгодном свете, чем в этих восхитительных оазисах посреди океана.

XXXVII ГИМНЫ

Церковь, к которой я принадлежу, как раз сегодня обзавелась новым комплектом сборников гимнов; когда завтра утром я войду в свою привычную церковную скамью, я найду там привлекательные новые тома. Этот факт подводит меня к размышлениям о гимнах в целом.

Худшие стихи в мире можно найти среди эпитафий и похвал умершим. Я помню один городок в Коннектикуте, где местный поэт кружил у постели умирающего, словно стервятник, наблюдающий за больной лошадью. Прежде чем труп успевал остыть, этот поэтический упырь уже публиковал в деревенской газете свое стихотворение об «останках». Нужно было встать очень рано утром, чтобы умереть раньше, чем он успеет вас опередить, как сказал бы Мэтью Арнольд. Он добавил новые ужасы к смерти.

Что ж, вероятно, по количеству плохих стихов гимны занимают почетное второе место после эпитафий. Существует так много плохих гимнов, что некоторые скептики полагают, будто хороших совсем мало. Такое обобщение далеко от истины. Литература гимнологии содержит множество шедевров; бесчисленные церковные гимны столь же прекрасны в поэтическом искусстве, сколь и благочестивы в своих стремлениях. Если бы мы изъяли все гимны из английской литературы, потеря была бы огромной.

Если бы можно было провести тайное голосование среди всех слоев населения, чтобы определить любимый гимн, я думаю, выяснилось бы, что гимн кардинала Ньюмена «Ведущий свет» набрал бы большинство голосов.

Мне довелось быть в Лондоне во время смерти Ньюмена в 1890 году, который был ровесником девятнадцатого века. Тогда старые горькие споры были забыты; католики, протестанты и люди вне конфессий объединились в дани уважения гению и красоте ума и характера великого кардинала. И поскольку вероучения на мгновение были забыты, на уста каждого инстинктивно пришли слова этого внеконфессионального гимна Ньюмена, столь же свободного от догм, как и молитва Господня.

Перипетии литературной славы невозможно предугадать. Кто, включая прежде всего самого Ньюмена, мог мечтать, что, когда молодой человек сочинит это стихотворение, оно переживет его научную, полемическую, пиетистскую и литературную прозу восьмидесяти лет? И все же это факт.

16 июня 1833 года, во время штиля в море, на борту апельсинового судна, размышляя о своих доктринальных затруднениях, эти строки пришли Ньюмену на ум; так же внезапно, так же необъяснимо и так же удачно, как строфы «Пересекая бар» пришли Теннисону на пароме, пересекавшем пролив Солент. Ньюмен назвал это стихотворение «Столп и облако».

За подробностями относительно его создания и за некоторыми интересными критическими замечаниями о самом стихотворении я отсылаю читателей к замечательной книге доктора Джозефа Дж. Рейли «Ньюмен как литератор».

Двое из наших лучших американских авторов гимнов — это двое наших национальных поэтов: Уиттьер и Холмс. Гимны Уиттьера прекрасны в своей простоте, искренности и универсальности применения:

In simple trust like those who heard,

Beside the Syrian sea,

The gracious calling of the Lord,

Let us, like them, without a word,

Rise up and follow Thee.

и повсеместно известный гимн, начинающийся со слов

We may not climb the heavenly steeps.

Великолепный гимн Оливера Уэнделла Холмса, начинающийся со слов

Lord of all being, throned afar,

поется где-нибудь каждое воскресенье.

Два гимна Аддисона, написанные более двухсот лет назад, знакомы всем прихожанам: один — «Просторный небосвод в вышине», который был любимым у Теккерея, а другой, начинающийся со слов

When all Thy mercies, O my God.

Мне всегда особенно нравилась одна строфа этого гимна:

Ten thousand thousand precious gifts

My daily thanks employ;

Nor is the least a cheerful heart

That tastes those gifts with joy.

Перечисляя многие благословения, за которые он благодарен Богу, Аддисон совершенно справедливо включает дар веселого сердца. Те, кто всегда привередлив, трудноугодлив и ни за что не благодарен, упускают много счастья.

Король авторов гимнов — Исаак Уоттс (1674–1748). Хотя прихожане поют его гимны каждое воскресенье, он никогда не получал должного литературного признания за свои великолепные духовные стихи. «Когда я созерцаю дивный крест» — это гимн огромной страсти. В одном из своих романов Арнольд Беннетт называет его «этим удивительным гимном». В других гимнах Уоттса присутствует суровое величие.

Фредерик Уильям Фабер (1814–1863) — еще один мастер искусства написания гимнов. «Внемли, внемли, душа моя!» и «В милосердии Божьем есть широта» известны повсюду. Ни одна боевая песня не была более вдохновляющей, чем «Вера наших отцов» с ее волнующей второй строфой. Я часто задаюсь вопросом, когда люди поют эту строфу в церкви, поют механически, думая о другом, что было бы, если бы они восприняли ее буквально:

Our fathers, chained in prisons dark,

Were still in heart and conscience free;

And blest would be their children’s fate,

If they, like them, should die for Thee.

Faith of our fathers, holy faith,

We will be true to Thee till death.

Один из величайших гимнов всех времен, «Ближе, Господь, к Тебе», был написан Сарой Флауэр, подругой молодого поэта Роберта Браунинга. Впервые он прозвучал публично, когда Сара и Элиза Флауэр спели его дуэтом в церкви преподобного мистера Фокса. Мало кто из этих сестер догадывался, что они добавили в христианскую церковь по всему миру бессмертную песню.

Можно было бы упомянуть множество других гимнов, гимнов, возвышенных и страстных по чувству и стремлению, благородно поэтичных по выражению.

Жаль, что мы так редко слышим хорошее хоровое пение. Люди в наши дни позволяют другим петь за них, так же как и молиться. Если посмотреть на лица прихожан в церкви и заметить, что, хотя их рты открыты, звука не исходит, это напомнит вам кошку на заднем крыльце в зимнее утро. Вы смотрите на кошку, животное открывает рот, как будто хочет мяукнуть, но у него не хватает энергии, чтобы издать членораздельное мяуканье — просто выражение смутного дискомфорта. Так и во время пения гимнов я вижу людей без оживления на лицах и с открытыми, безмолвными ртами, как сухое мяуканье кошки.

XXXVIII СТАРОМОДНЫЕ СНОБЫ

Полагаю, в истории человеческого общества никогда не было времени без снобов — то есть без молодых людей из высшего общества, которые хотели считаться видными представителями «золотой молодежи». Сленг разных эпох называл их макарони, денди, дудами, тоффами, свеллами — но под разными названиями существо остается тем же, с теми же привычками. Есть определенные люди, которые культивируют поверхностную элегантность и никогда не бывают застигнуты врасплох или в неформальной обстановке. Лоуэлл говорил, что если бы Н. П. Уиллис жил в Эдемском саду, он привлек бы внимание тем, как носил свою кожу.

Около трех столетий назад, в просторные времена королевы Елизаветы, как мы узнаем из пьес Шекспира и его современников, а также из сатирического путеводителя, написанного Томасом Деккером, типичный молодой сноб в Лондоне проводил обычный день следующим образом: