«Эссе по истории и литературе»

Доказательств воскресения в обычном смысле слова может быть достаточно, чтобы показать, что произошло нечто экстраординарное; но недостаточно, если мы не принимаем факт как истинный на совершенно иных основаниях, чтобы вызвать какое-либо абсолютное и безоговорочное убеждение; и поскольку воскресение является краеугольным камнем христианства, вера в него должна быть чем-то гораздо большим, чем то приостановленное суждение, в котором нас оставила бы одна лишь история.

Человеческое свидетельство, повторяем, при самых благоприятных обстоятельствах, не знает ничего об «абсолютной уверенности»; и если исторические факты связаны с вероучением и если они должны быть приняты с той же полнотой, что и законы совести, они покоятся и должны покоиться либо на божественной истине Писания, либо на божественном свидетельстве в нас самих. На основании человеческих свидетельств чудеса святой Терезы и святого Франциска Ассизского установлены так же хорошо, как чудеса Нового Завета.

М. Эрнест Ренан недавно представил изложение евангельской истории, которое, будучи написанным человеком благочестия, интеллекта и воображения, быстро распространяется в образованном мире. Проводя принципы, с помощью которых протестанты очистили современную историю от чудес, до их логического завершения, он отбрасывает все чудесное из жизни нашего Господа и пытается воспроизвести первоначального галилейского юношу, который жил, учил и умер в Палестине тысячу восемьсот лет назад. У нас нет намерения рецензировать М. Ренана. Его скоро прочитают многие, кому лучше было бы позаботиться о своем душевном спокойствии, оставив его в покое. Что касается нас, мы не можем понять, по какому праву, если он отвергает чудесную часть повествования, он сохраняет остальное; воображение и легковерие, которые изобретают экстраординарные инциденты, изобретают и обычные инциденты; и если божественный элемент в жизни легендарен, то и человеческий может быть легендарным. Но во введении есть один ясный отрывок, который мы рекомендуем к прочтению полемизирующим богословам:—

Ни одно чудо, подобное тем, которыми полны ранние истории, не происходило при условиях, которые может принять наука. Опыт показывает, без исключения, что чудеса происходят только в те времена и в тех странах, в которых в чудеса верят, и в присутствии лиц, которые склонны в них верить. Ни одно чудо никогда не было совершено перед собранием зрителей, способных проверить его реальность. Ни необразованные люди, ни даже светские люди не обладают необходимой способностью; нужны большие предосторожности и долгая привычка к научным исследованиям. Разве мы не видели, как светские люди в наше время становились жертвами самых детских и абсурдных иллюзий? И если верно, что никакие современные чудеса не выдерживают проверки, не возможно ли, что чудеса прошлого, если бы мы могли исследовать их в деталях, оказались бы в равной степени содержащими элемент ошибки? Не во имя той или иной философии, а во имя опыта, который никогда не меняется, мы изгоняем чудеса из истории. Мы не говорим, что чудо невозможно, мы говорим лишь, что ни одно чудо еще не было доказано. Пусть завтра появится чудотворец с претензиями, достаточно серьезными, чтобы заслужить проверку. Предположим, он объявит, что способен воскресить мертвого. Что будет сделано? Будет назначен комитет, состоящий из физиологов, врачей, химиков и лиц, привыкших к точному исследованию; затем будет выбрано тело, в отношении которого комитет удостоверится, что оно действительно мертво; и будет выбрано место, где эксперимент должен состояться. Будет принята каждая предосторожность, чтобы не оставить места для неопределенности; и если при этих условиях воскрешение будет осуществлено, будет достигнута вероятность, которая будет почти равна уверенности. Эксперимент, однако, всегда должен допускать повторение. То, что человек сделал однажды, он должен быть способен сделать снова, и в чудесах не может быть вопроса о легкости или трудности. Исполнителя попросят повторить операцию при других обстоятельствах на других телах; и если он будет преуспевать в каждом случае, будут установлены два пункта: во-первых, что в этом мире могут существовать такие вещи, как сверхъестественные операции; и, во-вторых, что сила совершать их делегирована или принадлежит конкретным лицам.

Но кто не видит, что ни одно чудо никогда не было совершено при таких условиях?

Мы процитировали этот отрывок, потому что он выражает с чрезвычайной точностью и ясностью принцип здравого смысла, который мы применяем ко всем сверхъестественным историям нашего времени, который протестантские богословы используют против всего цикла католических чудес и который М. Ренан лишь доводит до логического завершения, применяя к истории нашего Господа, если Евангелия испытываются простыми тестами исторической критики. Сами Евангелия говорят нам, почему условия М. Ренана никогда не были удовлетворены. Чудеса не демонстрировались в присутствии скептиков для установления научных истин. Когда род прелюбодейный искал знамения, знамение не было дано; более того, даже говорится, что в присутствии неверия наш Господь не мог совершать чудес. Но наука меньше уважает эту несомневающуюся и покорную готовность верить; и совершенно точно, что если мы попытаемся установить истину Нового Завета на принципах Пейли, если вместе с профессором Джоветтом «мы будем интерпретировать Библию как любую другую книгу», элемент чуда, который испарился со всей поверхности человеческой истории, не удержится на священной почве Евангелий, и факты христианства растают в наших руках, как снежок.

Ничто меньшее, чем чудесная история, не может поддержать достоверность чудес, и ничто не могло бы быть более вероятным, если откровение — реальность, а не сон, чем то, что история, содержащая его, должна быть спасена в своем составе от примеси человеческой немощи. Это позиция, в которой инстинкт давно научил протестантов укрепиться и где единственно они могут надеяться удержать свои позиции: однажды утвердившись на этих рубежах, они были в безопасности и неприступны, если только не могло быть продемонстрировано, что какой-либо факт или факты, изложенные в Библии, были определенно неверны.

И не было бы необходимости говорить больше на эту тему. Те, кто верил в христианство, признали бы это допущение; те, кто не верил в христианство, отвергли бы его. Аргумент был бы сужен до этого ясного и единственного вопроса, и пространные трактаты о внешних доказательствах перестали бы дискредитировать дело своей слабостью. К сожалению — и это истинный секрет наших нынешних раздоров — кажется несомненным, что так или иначе эта вера в само вдохновение требует пересмотра. Мы вынуждены более точно исследовать, что мы подразумеваем под этим словом. Рассказ о сотворении человека и мира, который дается в Книге Бытия и который сделан святым Павлом основой его богословия, еще не примирен с фактами, которые наука знает как истинные. Смерть была в мире до греха Адама, и если только возраст Адама не отодвинуть на расстояние, которое никакая изобретательность не может заставить букву Писания признать, мужчины и женщины жили и умирали на земле целые тысячелетия до того, как Ева Священной Истории прислушалась к искушению змея. Также никакой такой потоп, как тот, от которого, согласно принятой интерпретации, ковчег спас Ноя, не проносился по земному шару в человеческий период. Нам говорят, что не было целью Бога предвосхитить естественный ход открытий: как история сотворения была написана на человеческом языке, так и детали ее могли быть адаптированы к существующему состоянию человеческих знаний. Библия, говорят, не предназначалась для того, чтобы учить людей науке, но чтобы учить их тому, что было необходимо для морального воспитания их душ. Может быть, это правда. Духовная благодать влияет на моральный характер людей, но оставляет их интеллект нетронутым. Самые религиозные люди так же подвержены незнанию обычных фактов, как и атеисты, и вдохновение может быть непогрешимым только тогда, когда оно касается истин, необходимых для спасения. Но если это так, есть много вещей в Библии, которые должны стать такими же неопределенными, как ее геология или астрономия. Существует долгая светская история еврейского народа. Пусть будет однажды установлено, что есть место для ошибки где угодно, и у нас нет безопасности для светской истории. Вдохновение Библии — это основа всей нашей веры; и это серьезное дело, если мы не уверены, до какой степени оно простирается или сколько и что оно гарантирует нам как истинное. Мы не можем жить на вероятностях. Вера, в которой мы можем жить мужественно и умереть в мире, должна быть уверенностью, насколько она претендует быть верой вообще, или она ничто. Может быть, все интеллектуальные усилия достичь ее тщетны; что она дается тем, кому она дается, и удерживается от тех, от кого она удерживается. Может быть, существующее верование претерпевает молчаливую модификацию, подобную тем, которым последовательно подвергались установления религии; или, опять же, может быть, что к вероучению, как оно уже установлено, нечего добавить и нечего больше отнять. В этот момент, однако, самые энергичные умы, кажется, меньше всего видят путь к заключению; и несмотря на все школьное и церковное строительство, расширенный епископат и религиозные газеты, общее сомнение поднимается, как гроза против ветра, и чернит небо. Те, кто наиболее упорно цепляется за веру, в которой они были воспитаны, все же признаются в недоумении. Они знают, во что верят; но почему они верят в это или почему они должны требовать от других верить, они не могут сказать или не могут прийти к согласию. Между авторитетом Церкви и авторитетом Библии, свидетельством истории и свидетельством Духа, установленными фактами науки и противоречивыми фактами, которые, кажется, открыты, умы людей мечутся из стороны в сторону, измученные изменившимся отношением, в которое научное исследование поставило нас всех к рассказам о сверхъестественных событиях. Мы отталкиваем предмет в сторону; мы ищем убежища в практической работе; мы верим, возможно, что ситуация отчаянная и безнадежная для улучшения; мы отказываемся позволить вопросу быть потревоженным. Но мы не можем убежать от своей тени, и дух неопределенности будет преследовать мир, как беспокойный призрак, пока мы не возьмем его за горло, как мужчины.

Мы возвращаемся тогда к точке, с которой начали. Время для репрессий прошло. Деспотизм сделал свое дело; но день деспотизма прошел, и единственное средство — полное и честное расследование. Вещи никогда не исправятся сами собой, если их оставить в покое. Праздно говорить «мир», когда нет мира; и скрытый нарыв опаснее открытой раны. Закон в этой стране отложил наш суд, но не может спасти нас от него; и вопросы, которые волновали континент, волнуют нас наконец. Студент, который двадцать лет назад довольствовался греческими и латинскими отцами и англиканскими богословами, теперь читает Эвальда и Ренана. Церковные власти все еще отказываются смотреть своим трудностям в лицо: они прописывают от душевных болезней установленные дозы Пейли и Пирсона; они отвергают опасные вопросы как греховные и ходят по кругу общих мест в безмятежном комфорте. Но это не поможет. Их ученики вырастают в мужей и ведут битву за себя, без помощи тех, кто должен был стоять рядом с ними в их испытании, и не могли или не хотели; и горечь этих конфликтов и конец большинства из них в разбитой горем неопределенности или беззаботном безразличии слишком известны всем, кто заботится знать о таких вещах.

Мы не можем позволить себе год за годом отвлекаться на пробный скептицизм эссеистов и рецензентов. В здоровом состоянии общественного мнения такая книга, как книга епископа Коленсо, осталась бы незамеченной, или, скорее, никогда не была бы написана, ибо трудности, с которыми она имеет дело, были бы давно встречены и разрешены. Когда вопросы возникали в ранние и средние века Церкви, они решались советами мудрейших: те, кто был наиболее способен судить, встречались вместе и сравнивали свои мысли, и приходили к заключениям, которые индивидуумы могли принять и на основании которых могли действовать. В начале английской Реформации, когда протестантское учение боролось за признание и старое верование сливалось с новым, страна намеренно удерживалась в формальном ожидании. Протестантам и католикам было велено проповедовать поочередно по воскресеньям с одной и той же кафедры; предмет обсуждался свободно в ушах народа, и наконец, когда все было сказано с обеих сторон, Конвокация и Парламент воплотили результат в формулах. Советы больше не ответят цели; духовенство больше не обладает превосходством интеллекта или культуры; и конференция прелатов со всех частей христианского мира, или даже со всех департаментов Английской Церкви, не представила бы назидательного зрелища. Парламент больше не может вмешиваться в мнения, если только для того, чтобы развязать цепи, которые он выковал три столетия назад. Но лучше, чем Советы, лучше, чем проповеди, лучше, чем Парламент, — это свободная дискуссия через свободную прессу, которая является лучшим инструментом для открытия истины и самым эффективным средством для ее сохранения.

Нам скажут, возможно, что мы бьем воздух, что пресса свободна и что все люди могут и пишут, что хотят. Это не так. Дискуссия не свободна до тех пор, пока духовенство, которое принимает любую сторону, кроме одной, подвержено преследованию и лишению средств к существованию; она не свободна до тех пор, пока выражение сомнения считается грехом общественным мнением и преступлением законом. Мы настолько далеки от свободной дискуссии, что мир еще не согласился, что свободная дискуссия желательна; и пока он не согласится, существенный интеллект страны не бросится в этот вопрос. Битва будет продолжаться аутсайдерами, которых достаточно, чтобы нарушить покой, который они не могут восстановить; и тот коллективный голос национального понимания, который один может вернуть нам мирное и уверенное убеждение, не будет услышан.

СПИНОЗА

Бенедикт де Спиноза. Трактат о Боге, человеке и его счастье. Наброски и примечания к Богословско-политическому трактату. Издал и проиллюстрировал ЭДУАРД БЕМЕР. Галле-на-Заале. Дж. Ф. Липперт. 1852.

Этот небольшой том — одно из многих свидетельств интереса, который продолжает испытывать немецкое студенчество к Спинозе. Фактическая ценность самой книги невелика или отсутствует; но она показывает усердие, с которым они собирают в библиотеках Голландии любые следы его, которые могут восстановить; и мельчайшие фрагменты его сочинений приобретают ту искусственную важность, которая прикрепляется к самым незначительным реликвиям признанного величия. Такое усердие не может не быть похвальным, но мы не думаем, что в настоящее время оно направлено вполне мудро. Вряд ли будет обнаружено что-то, что сильно прольет свет на философию Спинозы. Он сам потратил лучшую часть своей жизни на то, чтобы очистить язык, на котором он ее выразил, от двусмысленностей; и такие более ранние наброски его системы, которые, как предполагается, все еще существуют в рукописях, и образец которых М. Бемер считает, что обнаружил, способствуют лишь неясности того, что не нуждается в дополнительных трудностях. О частной истории Спинозы, напротив, богатой, какой она должна была быть, и обильных следах ее, которые должны существовать где-то в его собственной и его друзей переписке, мы знаем лишь достаточно, чтобы почувствовать, как огромна пропасть, которую предстоит заполнить. Не часто человек в этом мире живет жизнью, столь достойной описания, как жил Спиноза; не из-за поразительных инцидентов или крупных событий, связанных с ней; но потому что (и никакая симпатия к его своеобразным мнениям не располагает нас преувеличивать его заслуги) он был одним из самых лучших людей, которых видели эти современные времена. Отлученный, лишенный наследства и брошенный в мир, когда был еще мальчиком, чтобы искать себе пропитание, он сопротивлялся побуждениям, которые со всех сторон склоняли его выйти в люди; отказываясь от пенсий, наследств, денег во многих формах, он содержал себя шлифовкой стекол для оптических инструментов, искусству, которому был обучен в ранней жизни и в котором превосходил лучших мастеров Голландии; и когда он умер, что было в раннем возрасте сорока четырех лет, привязанность, с которой к нему относились, проявилась своеобразно в индоссаменте счета торговца, который был прислан его душеприказчикам, в котором он был описан как М. Спиноза «блаженной памяти».

Рассказ, который остался о нем, мы обязаны не восхищенному ученику, а священнику, для которого его теории были отвратительны; и его биограф признает, что самое злобное исследование не смогло обнаружить пятна в его характере — что, за исключением того, что его мнения были предосудительны, он жил по всем внешним признакам без изъяна. Мы желаем, в том, что собираемся сказать о нем, избежать оскорбительного столкновения даже с популярными предрассудками, и еще более с искренними убеждениями серьезных людей: наше дело — рассказать, кем он был, и оставить другим формировать свои собственные выводы. Но один урок, кажется, лежит в такой жизни такого человека — урок более глубокий, чем любой, который можно найти в его философии, — что везде, где есть подлинная и полная любовь к добру и добродетели, никакая умозрительная надстройка мнений не может быть настолько экстравагантной, чтобы лишиться тех благодатей, которые обещаны не ясности интеллекта, а чистоте сердца. На прекрасном языке Спинозы — «justitia et caritas unicum et certissimum verae fidei Catholicae signum est, et veri Spiritus sancti fructus: et ubicumque haec reperiuntur, ibi Christus revera est, et ubicumque haec desunt deest Christus. Solo namque Christi Spiritu duci possumus in amorem justitiae et caritatis». Мы можем отрицать его выводы; мы можем считать его систему мышления нелепой и даже пагубной, но мы не можем отказать ему в уважении, которое является правом всех искренних и честных людей. Мы скажем, действительно, столько: что везде и по каким бы вопросам хорошие люди ни оказывались по разные стороны, одна из трех альтернатив всегда верна: либо пункты разногласий чисто умозрительны и не имеют морального значения, либо существует недопонимание языка и под разницей слов имеется в виду одно и то же, либо же реальная истина — нечто иное, чем то, что удерживается кем-либо из спорящих, и каждый представляет какой-то важный элемент, который другой игнорирует или забывает. В любом случае, определенное спокойствие и добрый нрав необходимы, если мы хотим понять то, с чем не согласны, или хотим противостоять этому с успехом. Влияние Спинозы на европейскую мысль слишком велико, чтобы его отрицать или отбрасывать, и если его доктрины ложны отчасти или ложны полностью, мы не можем сделать их работу более верно, чем клеветой или искажением — самая очевидная прописная истина, которую никто из ныне живущих не будет отрицать на словах и которая через век или два, возможно, начнет производить некоторые эффекты на популярное суждение.

Имея это в виду, тогда, сами, насколько мы способны, мы предлагаем исследовать пантеистическую философию в первой и единственной логической форме, которую она до сих пор приняла. Каким бы ни был случай с его учениками, у автора этой системы не было нежелания смотреть на нее пристально или следовать ей до ее выводов; и какими бы другими достоинствами или недостатками ни обладал Спиноза, по крайней мере, он сделал столько, сколько можно сделать языком, чтобы быть полностью понятым — достоинство, в котором нельзя сказать, что его последователи подражали ему — пантеизм, как он известен в Англии, будучи синонимом расплывчатости и мистицизма.

Факт в том, что как у друга, так и у врага была неохота видеть Спинозу таким, каким он был на самом деле. Школа Гердера и Шлейермахера претендовала на него как на христианина — позиция, для которой было необходимо немало маскировки, чтобы сделать ее приемлемой; ортодоксальные протестанты и католики называли его атеистом — что еще более экстравагантно; и даже человек, подобный Новалису, от которого, можно было ожидать, было бы что-то разумное сказать, не мог найти лучшего имени для него, чем «Gott trunkner Mann» — человек, опьяненный Богом; выражение, которое цитировалось всеми, кто с тех пор писал на эту тему, и которое примерно так же неприменимо, как обычно бывают эти трудолюбиво многозначительные изречения. С должной скидкой на преувеличение, такое имя описывало бы сносно трансцендентальных мистиков, Толера, Беме или Сведенборга; но с какой справедливостью оно может быть применено к осторожному, методичному Спинозе, который носил свои мысли с собой двадцать лет, намеренно формируя их, и который дал их наконец миру в форме более строгой, чем с такими предметами когда-либо даже пытались? С ним, как и со всеми великими людьми, не было стремления к возвышенным эмоциям. Простой, практичный человек, его целью в философии было только найти правило, на которое он мог бы положиться, чтобы управлять своими собственными действиями и своим собственным суждением: и его трактаты содержат не более чем выводы, к которым он пришел в этом чисто личном поиске, и основания, на которых он их покоил.

Мы не можем поступить лучше, чем последовать его собственному рассказу о себе, как он изложил его в начале своего неоконченного трактата «Об усовершенствовании разума». Его язык очень красив, но сложен и многословен; и, поскольку нам предстоит долгий путь, мы должны ограничиться его изложением.

Оглядываясь вокруг себя в начале жизненного пути и спрашивая себя, каково его место и дело в нем, он обратился за примерами к своим ближним и нашел мало такого, чему мог бы решиться подражать. Что бы они ни провозглашали, все они на самом деле руководствовались своими собственными представлениями о том, что считали желательным; и поскольку сами эти представления покоились не на более надежном основании, чем смутный, противоречивый опыт — опыт одного не был опытом другого, — люди, так сказать, скорее экспериментировали с жизнью, чем жили, и большая их часть терпела жалкое поражение. Поскольку их ошибки, как казалось Спинозе, проистекали из неадекватного знания — вещи, которые в одно время казались желательными, разочаровывали ожидания, когда их удавалось достичь, а более мудрый путь часто скрывался под непривлекательной внешностью, — он стремился заменить догадки уверенностью и попытаться найти с помощью какого-то более верного метода, в чем заключается подлинное благо человека. Все это может звучать очень по-язычески, и, возможно, так оно и есть. Мы должны помнить, что он был воспитан как иудей и был изгнан из иудейской общины; поэтому его разум соприкасался с голыми фактами жизни, и между ними и им не было никакого вероучения или системы, которые служили бы их истолкователем. Однако он полагал, что должно существовать некое истинное объяснение вещей, и вопрос заключался в том, как его найти. Он размышлял, что из всех форм человеческого мышления только одна допускает ту уверенность, которая ему требовалась, — математическая; и поэтому, если достоверное знание вообще достижимо, его следует искать с помощью математического или демонстративного метода, выводя из ясно постигнутых идей следствия, которые формально в них содержались. Вопрос, следовательно, состоял в том, что это за идеи, эти verae ideae, как он их называет, — что они такое и как их получить: если они должны были служить аксиомами его системы, то, как он чувствовал, они должны быть самоочевидными истинами, не требующими доказательств; и иллюстрация, которую он приводит для характеристики таких идей, остроумна и платонична.

Чтобы создать какой-либо механический инструмент, говорит он, нам нужны другие, с помощью которых его можно изготовить; а для них — еще другие; и, таким образом, казалось бы, что этот процесс должен быть бесконечным и что вообще ничего нельзя сделать. Однако природа предусмотрела эту трудность, создав по собственной воле некие грубые инструменты, с помощью которых мы можем создавать другие, лучшие; а с помощью тех — еще другие. И так, думает он, должно быть и с разумом: где-то должны быть предусмотрены подобные первоначальные инструменты в качестве первого оснащения интеллектуального предприятия. Чтобы обнаружить их, он исследует различные смыслы, в которых, как говорят, люди что-либо знают, и обнаруживает, что эти смыслы сводятся к трем, или, как он делит их в другом месте, к четырем: — Мы знаем вещь,

1. i. Ex mero auditu: потому что мы слышали это от какого-либо лица или лиц, чью правдивость у нас нет оснований подвергать сомнению. ii. Ab experientia vaga: из общего опыта: например, все факты или явления, которые приходят к нам через наши чувства как явления, но о причинах которых мы не знаем.

2. Эти два вида в «Этике» объединены вместе.

Поскольку мы правильно постигли законы таких явлений и видим, как они следуют в своей последовательности в порядке природы.

3. Ex scientia intuitiva: которая одна является абсолютно ясной и достоверной.

Чтобы проиллюстрировать эти деления, предположим, требуется найти четвертое пропорциональное, которое относилось бы к третьему из трех чисел так же, как второе к первому. Купеческий приказчик знает свое правило; он умножает второе на третье и делит на первое. Он не знает и не стремится узнать, почему результат является тем числом, которое он ищет, но он усвоил факт, что это так, и помнит его.

Человек немного мудрее провел эксперимент в ряде простых случаев; он открыл правило путем индукции, но все еще не понимает его.

Третий овладел законами пропорции математически, как он нашел их в Евклиде или другом геометрическом трактате.

Четвертый, имея простые числа 1, 2 и 3, сам видит с помощью простой интуитивной силы, что 1:2 = 3:6.

Из этих нескольких видов знания только третий и четвертый заслуживают того, чтобы называться знанием, остальные же — не более чем мнения, более или менее справедливо обоснованные. Последнее — единственное подлинное прозрение, хотя третье, будучи точным по форме, может служить основой уверенности. Как признает Спиноза, в рамках последнего ничего, кроме самых простых истин (non nisi simplicissimae veritates), не может быть воспринято, но, каковы бы они ни были, они являются фундаментом всей последующей науки; и истинные идеи, verae ideae, которые постигаются этой способностью интуиции, — это первобытные инструменты, которыми нас снабдила природа. Если мы спросим о критерии, по которому их можно отличить, то у него нет ответа. «Veritas», — говорит он своим друзьям в ответ на их вопрос, — «veritas index sui est et falsi. Veritas se ipsam patefacit». Эти первоначальные истины таковы, что их даже абсурдно считать ложными; их противоположности — это противоречия в терминах: — «Ut sciam me scire necessario debeo prius scire. Hinc patet quod certitudo nihil est praeter ipsam essentiam objectivam. …Cum itaque veritas nullo egeat signo, sed sufficiat habere essentiam rerum objectivam, aut quod idem est ideas, ut omne tollatur dubium; hinc sequitur quod vera non est methodus, signum veritatis quaerere post acquisitionem idearum; sed quod vera methodus est via, et ipsa veritas, aut essentiae objectivae rerum, aut ideae (omnia illa idem significant) debito ordine quaerantur.» (De Emend. Intell.)

Мнение этого журнала о рассуждениях такого рода высказывалось слишком часто, чтобы нам сейчас говорить о том, насколько ненадежными они нам кажутся. Когда мы вспоминаем тысячи противоречивых мнений, в истинности которых их сторонники сомневались так же мало, как в собственном существовании, нам требуется нечто большее, чем просто чувство уверенности; и менее претенциозный канон Аристотеля обещает более безопасный путь. Ho pasi dokei, «то, что думают все люди», говорит Аристотель, touto einai phamen, «это, говорим мы, есть», — «и если вы не хотите признать это справедливым основанием для убеждения, вы вряд ли найдете другое, которое послужит вам лучше». Мы должны, однако, посмотреть, что это за идеи, которые Спиноза предлагает как самоочевидные. Все будет зависеть от этого; ибо, конечно, если они самоочевидны, если они действительно вызывают убеждение, то больше нечего сказать; но нам действительно кажется странным, что Спиноза не был ошеломлен относительно обоснованности своего канона, когда его друзья, каждый из них, так путались и спотыкались среди того, что он считал своими простейшими положениями, требуя бесконечных signa veritatis и долгое время будучи не в состоянии даже понять их смысл, не говоря уже о том, чтобы «признать их элементарными истинами». Современным читателям, возможно, повезет больше. Мы приводим полностью определения и аксиомы первой книги «Этики», и они могут судить сами: —

ОПРЕДЕЛЕНИЯ. 1. Под вещью, которая есть causa sui, причина самой себя, я понимаю вещь, сущность которой включает в себя существование, или вещь, которую невозможно помыслить иначе как существующую. 2. Я называю вещь конечной, suo genere, когда она может быть ограничена другой (или другими) той же природы, например, данное тело называется конечным, потому что мы всегда можем помыслить другое тело, большее, чем оно; но тело не ограничивается мышлением, а мышление — телом. 3. Под субстанцией я понимаю то, что существует само в себе и постигается само через себя; концепция чего, то есть, не включает в себя концепцию чего-либо другого как его причины. 4. Под атрибутом я понимаю все то, что интеллект воспринимает в субстанции как составляющее сущность субстанции. 5. Модус — это состояние субстанции, или то, что находится в чем-то другом, через что и посредством чего оно постигается. 6. Бог есть существо абсолютно бесконечное; субстанция, состоящая из бесконечных атрибутов, каждый из которых выражает Его вечную и бесконечную сущность.

ПОЯСНЕНИЕ. Я говорю абсолютно бесконечное, а не бесконечное suo genere, ибо у того, что бесконечно лишь sua genere, атрибуты не бесконечны, а конечны; тогда как то, что бесконечно абсолютно, содержит в своей собственной сущности все, чем может быть выражена субстанция и что не заключает в себе никакой невозможности.

7. «Свободной» является та вещь, которая существует по одной лишь необходимости своей собственной природы и определяется в своем действии только самой собой. «Не свободной» является та, которая вызывается к существованию чем-то другим и определяется в своем действии согласно фиксированному и определенному методу. 8. Вечность — это само существование, постигаемое как вытекающее необходимо и исключительно из определения вещи, которая вечна.

ПОЯСНЕНИЕ. Потому что существование такого рода постигается как вечная истина и, следовательно, не может быть объяснено длительностью, даже если эта длительность не имеет ни начала, ни конца.

Таковы определения; затем следуют

АКСИОМЫ. 1. Все вещи, которые существуют, существуют либо сами по себе, либо в силу чего-то другого. 2. То, что мы не можем помыслить как существующее в силу чего-то другого, мы должны помыслить через и в нем самом. 3. Из данной причины необходимо следует следствие, и если нет данной причины, то не может последовать никакого следствия. 4. Вещи, которые не имеют ничего общего друг с другом, не могут быть поняты одна через другую; т.е. концепция одной не включает в себя концепцию другой. 5. Понимать следствие означает, что мы понимаем его причину. 6. Истинная идея — это та, которая соответствует своему объекту. 7. Сущность любой вещи, которую можно помыслить как несуществующую, не включает в себя существование.

Таков наш метафизический набор простых идей, с которыми мы начинаем наше предприятие познания, большинство из которых, будучи далеко не простыми, должны быть абсолютно лишены смысла для людей, чей разум не дисциплинирован метафизической абстракцией, и которые становятся понятными положениями лишь тогда, когда мы оглядываемся на них, ознакомившись с системой, которую они, как предполагается, содержат.

Хотя мы и можем справедливо спорить с такими неожиданными трудностями, важный вопрос, в конечном счете, заключается не в их неясности, а в их истинности. Многие вещи во всех науках неясны для неискушенного ума, но вполне истинны и ясны для людей, знакомых с предметом, и могут быть справедливо положены в основу научной системы, хотя начинающие студенты должны довольствоваться тем, чтобы принимать их на веру. Конечно, Спиноза, как и любой другой, вполне вправе определять термины, которые он намерен использовать, как ему угодно, при условии, что будет понято, что любые выводы, которые он из них извлекает, относятся только к идеям, определенным таким образом, а не к какому-либо предполагаемому объекту, существующему в реальности и соответствующему им. Евклид определяет свои треугольники и круги и обнаруживает, что для фигур, описанных таким образом, можно доказать наличие определенных ранее неизвестных свойств; но поскольку в природе нет таких вещей, как треугольники и круги, точно отвечающих определению, его выводы, примененные к реально существующим объектам, либо вовсе не истинны, либо истинны лишь приблизительно. Возможно ли перекинуть мост через пропасть между существующими вещами и абстрактной концепцией о них, как пытается сделать Спиноза, мы увидим позже. Это царский путь к уверенности, если он осуществим, но мы не можем сказать, что когда-либо встречали кого-то, кто мог бы честно сказать, что Спиноза его убедил; а сила доказательства, как и все другие силы, может быть судима только по ее результатам. Доказывает ли она? Вызывает ли она убеждение? Если нет, то это ничто. Нам не нужно задерживать наших читателей среди этих абстракций. Реальная сила спинозизма заключается не так далеко от обычного понимания, иначе мы бы давно уже перестали о нем слышать. Как и все другие системы, привлекавшие последователей, она обращается не к логическому интеллекту, а к воображению, которое она претендует отбросить. Мы отказываемся подчиняться доказательствам, с помощью которых она навязывает себя нашему восприятию, но, рассматривая ее в целом, как попытку объяснить природу мира, частью которого мы являемся, мы все же можем спросить себя, насколько эта попытка успешна. Мы знаем, что некое объяснение этих вещей должно существовать, и любопытство, которое задает этот вопрос, конечно, считает себя в некоторой степени компетентным судить об ответе на него. Прежде чем перейти, однако, к рассмотрению этой философии в том аспекте, в котором она действительно сильна, мы должны расчистить наш путь через заблуждение метода.

Система развивается в ряде теорем в строго демонстративном порядке из определений и аксиом, которые мы перевели. К положениям 1—6 у нас нет возражений; они, вероятно, не передадут никаких очень ясных идей, но они настолько чисто абстрактны и, кажется, следуют (насколько мы можем говорить о «следовании» в таких предметах) из справедливых рассуждений. «Субстанция по природе предшествует своим состояниям». «Субстанции с различными атрибутами не имеют ничего общего», и поэтому «одна не может быть причиной другой». «Вещи, действительно различные, различаются либо различием атрибута, либо модуса (поскольку нет ничего другого, чем они могли бы различаться), и поэтому, поскольку вещи, различающиеся модально, не различаются как субстанция друг от друга, не может быть более одной субстанции одного и того же атрибута; и поэтому (напомним нашим читателям, что мы находимся среди того, что Спиноза называет notiones simplicissimas), поскольку не может быть двух субстанций одного и того же атрибута, а субстанции разных атрибутов не могут быть причиной одна другой, из этого следует, что никакие субстанции не могут быть произведены другой субстанцией».

Существование субстанции, заключает он затем, вовлечено в природу самой вещи. Субстанция существует. Она существует и должна существовать. Мы спрашиваем, почему? И нам отвечают: потому что нет ничего, способного произвести ее, и поэтому она является самопричинной; т.е. согласно первому определению, ее сущность подразумевает существование как часть идеи. Удивительно, что Спиноза не увидел, что он предполагает факт существования субстанции, чтобы доказать, что она должна существовать. Если она не может быть произведена и существует, то, конечно, она существует в силу своей собственной природы. Но если предположить, что она не существует, если предположить, что все это заблуждение, то доказательство рассыпается, если только мы не вернемся к фактам опыта, к смутной и ненаучной уверенности в том, что вещь, которую мы называем миром, и личности, которые мы называем собой, являются чем-то реально субстанциальным. Сознавая слабость своего доказательства, он ходит вокруг да около, добавляя доказательство к доказательству, но никогда не избегая одного и того же порочного круга: субстанция существует, потому что она существует, а конечный опыт существования, будучи далеко не тем ясным видом, который можно принять как аксиому, является самым запутанным из всех наших ощущений. Что такое существование? И что это за нечто, о котором мы говорим, что оно существует? Вещи — сущности — существования; это лишь смутные имена, которыми способности, созданные только для работы с условными явлениями, маскируют свою неспособность. Мир в индуистской легенде покоился на спине черепахи. Это была ступень между миром и небытием, и она служила для того, чтобы обмануть воображение идеями фиктивного места покоя.

«Если кто-либо утверждает, — говорит Спиноза, — что у него есть ясная, отчетливая — то есть истинная — идея субстанции, но что, тем не менее, он не уверен, существует ли какая-либо такая субстанция, это все равно, как если бы он утверждал, что у него есть истинная идея, но он не уверен, не ложная ли она. Или если он говорит, что субстанция может быть создана, это все равно что сказать, что ложная идея может стать истинной идеей — столь же абсурдная вещь, какую только можно себе представить; и поэтому существование субстанции, так же как и ее сущность, должно быть признано вечной истиной».

Это опять та же история. Он говорит о ясной идее субстанции; но он не доказал, что такая идея находится в пределах досягаемости разума. Собственное представление человека о том, что он видит ясно, не является доказательством того, что он действительно видит ясно; и отчетливость определения сама по себе не является доказательством того, что оно адекватно соответствует своему объекту. Нет сомнения, что человек, который претендует на то, что у него есть идея субстанции как существующей вещи, не может сомневаться, пока она у него есть, что субстанция существует таким образом. Это просто означает, что пока человек уверен в том или ином факте, он не сомневается в нем. Но ни его уверенность, ни уверенность Спинозы не принесут пользы человеку, у которого нет такой идеи и который не может признать законность метода, с помощью которого она достигается.

От самосуществующей субстанции — короткий шаг к существованию Бога. После еще нескольких положений, следующих одно за другим с тем же видом связности, мы последовательно приходим к выводам, что существует только одна субстанция, что эта субстанция, будучи необходимо существующей, также бесконечна и что она, следовательно, тождественна Существу, которое было ранее определено как «Ens absolute perfectum», состоящее из бесконечных «атрибутов, каждый из которых выражает Его вечную и бесконечную сущность». Демонстрации такого рода были характерны для того периода. Декарт подал пример их построения, и за ним последовали Кэдворт, Кларк, Беркли и многие другие, помимо Спинозы. Неубедительность их рассуждений, возможно, легче всего заметить в странно противоположных концепциях, сформированных всеми этими авторами о природе того Существа, чье существование они, тем не менее, согласились, используя тот же метод, извлечь каждый из своих идей. Важно, однако, тщательно изучить это, ибо это самый краеугольный камень пантеистической системы. Как сформулировано Декартом, аргумент выглядит примерно так: — Бог есть всесовершенное Существо, — совершенство — это идея, которую мы формируем о нем: существование — это модус совершенства, и поэтому Бог существует. Софизм, как нам говорят, только кажущийся; существование — это часть идеи; оно вовлечено в нее так же, как равенство всех линий, проведенных из центра к окружности круга, вовлечено в идею круга, и несуществующее всесовершенное Существо столь же немыслимо, как четырехугольный треугольник. Иногда отвечают, что таким образом мы можем доказать существование чего угодно — титанов, химер или олимпийских богов; нам нужно лишь определить их как существующие, и доказательство завершено. Но в этом возражении действительно нет никакого веса; ни одно из этих существ по гипотезе не является абсолютно совершенным, и поэтому об их существовании мы не можем заключить ничего. С большей справедливостью, однако, мы можем сказать, что о таких терминах, как совершенство и существование, мы знаем слишком мало, чтобы спекулировать таким образом. Существование может быть несовершенством, насколько мы можем судить; мы ничего не знаем об этом. Такие аргументы — лишь бесконечные petitio principii, подобные пожирающему себя змею, разрешающиеся в ничто. Мы бродим вокруг них в надежде найти какую-то осязаемую точку, за которую можно ухватиться, чтобы понять их смысл; но везде нам представляют одну и ту же непрактичную поверхность, с которой наше понимание соскальзывает безрезультатно.

Идея, однако, лежащая в основе убеждения, которое, очевидно, испытывал Спиноза по этому вопросу, изложена с достаточной ясностью в одном из его писем. «Нет ничего более ясного, — пишет он своему ученику Де Фризу, — чем то, что, с одной стороны, все, что существует, постигается через или под тем или иным атрибутом; что чем больше реальности, следовательно, имеет существо или вещь, тем больше атрибутов должно быть ей приписано»; «и наоборот», (и это он называет своим argumentum palmarium в доказательство существования Бога), «чем больше атрибутов я приписываю вещи, тем больше я вынужден помыслить ее как существующую». Как бы мы ни располагали аргумент, мы никогда не приведем его к форме более ясной, чем эта: — Чем совершеннее вещь, тем больше она должна существовать (как будто существование может допускать больше или меньше); и поэтому всесовершенное Существо должно существовать абсолютно. В рассуждении, как нам говорят, нет изъяна; и если мы не убеждены, то это исключительно из-за запутанных привычек нашего собственного ума.

Некоторым людям может показаться, что все аргументы хороши, когда они на правильной стороне, и что это беспричинная дерзость — спорить с доказательствами вывода, который так желательно, чтобы все приняли. Однако пока мы лишь неадекватно знакомы с идеей, которую Спиноза придает слову «совершенство», и если мы доверимся этой логике, она может привести нас к некоторым неожиданным последствиям. Очевидно, все такие рассуждения предполагают в качестве первого условия, что мы, люди, обладаем способностями, способными иметь дело с абсолютными идеями; что мы можем понимать природу вещей, внешних по отношению к нам, такими, какими они являются на самом деле в своем абсолютном отношении друг к другу, независимо от нашей собственной концепции. Вопрос, стоящий непосредственно перед нами, — это вопрос, который никогда не может быть решен. Истина, которую нужно доказать, — это та, в которую мы уже верим; и если, как мы также верим, наше убеждение в существовании Бога, подобно убеждению в нашем собственном существовании, является интуитивным и непосредственным, то его основания никогда не могут быть адекватно проанализированы; мы не можем точно сказать, что они такое, и поэтому не можем сказать, чем они не являются; все, что мы получаем интуитивно, мы получаем без доказательств; и, сформулированное как голое положение, оно должно необходимо включать petitio principii. Мы имеем право, однако, сразу возразить против аргумента, в котором вывод более очевиден, чем посылки; и если он ведет к другим последствиям, которые мы сами по себе не одобряем, мы отвергаем его без трудностей или колебаний. Мы сами верим, что Бог есть, потому что испытываем контроль «силы», которая сильнее нас; и наши инстинкты учат нас настолько многому о природе этой силы, насколько наше собственное отношение к ней требует от нас знать. Бог — это существо, которому мы обязаны послушанием; и совершенства, которые мы приписываем Ему, — это те моральные совершенства, которые являются надлежащим объектом нашего благоговения. Как ни странно, совершенства Спинозы, которые кажутся ему такими ясными, лишены какого-либо морального характера вообще; и говорить людям о справедливости Бога, говорит он нам, — это лишь видеть в Нем отражение самих себя: как если бы треугольник вообразил Его eminenter triangularis, или круг наделил Его свойством круглости.

Придя, однако, к существованию, мы вскоре обнаруживаем себя среди идей, которые по крайней мере понятны, если их характер так же далек, как и прежде, от круга обычного мышления. Ничего не существует, кроме субстанции, атрибутов, под которыми субстанция выражена, и модусов или состояний этих атрибутов. Существует только одна субстанция, самосуществующая, вечная, необходимая, и это абсолютно Бесконечное всесовершенное Существо. Субстанция не может произвести субстанцию; и, следовательно, нет такой вещи, как творение, и все, что существует, является либо Его атрибутом, либо состоянием какого-либо Его атрибута, модифицированным тем или иным образом. За Его пределами нет ничего, и нет ничего подобного Ему или равного Ему; поэтому Он один в Себе абсолютно свободен, не подвержен влиянию чего-либо, ибо ничто не существует, кроме Него Самого; и из Него и из Его высшей силы, сущности, разума (ибо все эти слова означают одно и то же) все вещи необходимо вытекали, и будут, и должны вытекать вечно, точно так же, как из природы треугольника следует, и следовало, и будет следовать из вечности в вечность, что его углы равны двум прямым углам. Казалось бы, что аналогия — это лишь искусственная игра слов и что только метафорически в математическом доказательстве мы говорим об одном как о следующем из другого. Свойства кривой или треугольника таковы, каковы они есть во все времена, и последовательность — это лишь порядок, в котором они последовательно становятся известны нам самим. Но согласно Спинозе, это единственная истинная последовательность; и то, что мы называем вселенной, и весь ряд событий в ней формально и математически вовлечены в определение Бога.

Каждый атрибут бесконечен suo genere; и пришло время нам отчетливо узнать значение, которое Спиноза придает этому важному слову. Из бесконечного числа атрибутов Бога нам известны только два — «протяжение» и «мышление» или «разум». Длительность, даже если она не имеет ни начала, ни конца, не является атрибутом; это даже не реальная вещь. Она не имеет отношения к бытию, постигаемому математически, точно так же, как было бы абсурдно говорить о кругах или треугольниках как о более старых сегодня, чем они были в начале мира. Эти и все вещи такого рода постигаются, как справедливо говорит Спиноза, sub quadam specie aeternitatis. Но протяжение, или протяженная субстанция, и мышление, или воспринимающая субстанция, реальны, абсолютны и объективны. Мы не должны путать протяжение с телом, ибо хотя тело является модусом протяжения, существует протяжение, которое не является телом, и оно бесконечно, потому что мы не можем помыслить его ограниченным иначе, как самим собой — или, другими словами, ограниченным вообще. И как с протяжением, так и с разумом, который также бесконечен с бесконечностью своего объекта. Таким образом, нет такой вещи, как творение, и нет начала или конца. Все вещи, о которых наши способности знают под тем или иным из этих атрибутов, произведены из Бога, и в Нем они имеют свое бытие, и без Него они перестали бы быть.

Двигаясь шагами жесткой демонстрации в этой странной логике (и форма философии действительно самым замечательным образом приспособлена к ее духу), мы узнаем, что Бог есть единственная causa libera; что никакая другая вещь или существо не обладает силой самоопределения: все движутся по фиксированным законам причинности, мотив за мотивом, акт за актом; нет свободной воли и нет случайности; и как бы ни было необходимо для нашей неспособности рассматривать будущие вещи как в некотором смысле случайные (см. Tractat. Theol. Polit. cap. iv. sec. 4), это лишь одно из тысяч удобных заблуждений, которые мы вынуждены применять к самим себе. Бог есть causa immanens omnium; Он не личное существо, существующее отдельно от вселенной; но Сам в Своей собственной реальности, Он выражен во вселенной, которая является Его живым одеянием. Придерживаясь философского языка термина, Спиноза сохраняет различие между natura naturans и natura naturata. Первое — это бытие само по себе, атрибуты субстанции, как они постигаются просто и в одиночку; второе — это бесконечный ряд модификаций, которые следуют из свойств этих атрибутов. И таким образом, все, что есть, есть то, что оно есть, по абсолютной необходимости, и не могло бы быть иным, чем оно есть. Бог свободен, потому что никакие причины, внешние по отношению к Нему, не имеют власти над Ним; и как добрые люди наиболее свободны, когда наиболее являются законом для самих себя, так и не является нарушением свободы Бога сказать, что Он должен был действовать так, как Он действовал, но скорее Он абсолютно свободен, потому что абсолютно является законом Сам для Себя.

Здесь заканчивается первая книга «Этики», книга, которая содержит, как мы сказали, notiones simplicissimas и первичные и рудиментарные дедукции из них. His Dei naturam, говорит Спиноза в своей возвышенной уверенности, ejusque proprietates explicui. Но как будто сознавая, что его метод никогда не убедит, он завершает эту часть своего предмета аналитическим приложением; не для того, чтобы объясниться или извиниться, а чтобы показать нам ясно, в практических деталях, позицию, в которую он нас привел. Корень, как нам говорят, всех философских ошибок лежит в нашем понятии конечных причин; мы инвертируем порядок природы и интерпретируем действие Бога через наше собственное; мы говорим о Его намерениях, как если бы он был человеком; мы предполагаем, что способны измерить их, и, наконец, воздвигаем себя и свои собственные интересы в центр и критерий всех вещей. Отсюда возникает наше понятие зла. Если вселенная такова, какой ее описала эта философия, то совершенство, которое она приписывает Богу, распространяется на все, и зло, конечно, невозможно; нет никакого недостатка ни в природе, ни в человеке; каждый человек и каждая вещь — это в точности то, чем они имеют силу быть, и ничего больше. Но люди, воображая, что все вещи существуют ради них, и воспринимая свои собственные интересы, телесные и духовные, как способные быть по-разному затронутыми, вообразили, что эти противоположные влияния проистекают из противоположных и противоречивых сил, и называют то, что способствует их выгоде, добром, а все, что препятствует ей, — злом. Для нашего удобства мы формируем родовые концепции человеческого совершенства как архетипы, к которым нужно стремиться, и те из нас, кто ближе всего приближается к таким архетипам, считаются добродетельными, а те, кто наиболее далек от них, — порочными. Но такие родовые абстракции — лишь entia imaginationis и не имеют реального существования. В глазах Бога каждая вещь — это то, что она имеет средства быть. Нет никакого восстания против Него и никакого сопротивления Его воле; в истине, следовательно, не существует и не может существовать такой вещи, как плохой поступок в обычном смысле этого слова. Поступки хороши или плохи не сами по себе, а в сравнении с природой действующего лица; то, что мы порицаем в людях, мы терпим и даже восхищаемся в животных, и как только мы осознаем свою ошибку в приписывании первым силы свободной воли, наше понятие зла как позитивной вещи перестанет существовать.

«Если меня спросят, — заключает Спиноза, — почему тогда все человечество не было создано Богом так, чтобы управляться исключительно разумом? Я отвечу: потому что для Него не было недостатка в материи, чтобы создать все вещи от высшей до низшей степени совершенства; или, говоря более правильно, потому что законы Его природы были достаточно обширны, чтобы хватить для производства всех вещей, которые могут быть помыслены Бесконечным Интеллектом».

Возможно, что читатели, которые следовали за нами до сих пор, теперь отвернутся, не имея желания узнавать больше философию, которая приводит к таким выводам; и, возможно, возмущенные тем, что она вообще была представлена им на языке, столь мало выражающем отвращение и неудовольствие. Мы должны, однако, потребовать от имени Спинозы права, которое он требует для себя. Его система должна оцениваться как целое; и что бы мы сами ни думали о моральном эффекте, который она имела бы, если бы была принята повсеместно, в его руках и в его сердце она переработана в максимы чистейшей и возвышеннейшей морали. И по крайней мере мы обязаны помнить, что некое объяснение этой великой тайны зла должно существовать; и хотя знакомство с общепринятыми объяснениями может скрыть от нас трудности, с которыми они тоже, как и система Спинозы, обременены, такие трудности тем не менее существуют; факт — это великая загадка, и мы сами признаем, что из всех теорий о ней теория Спинозы показалась бы нам наименее иррациональной, если бы наша совесть не запрещала нам прислушиваться к ней. Возражения вместе с ответами на них хорошо изложены в переписке с Виллемом де Блейенбургом; и из этого будет видно, с какой малой справедливостью отрицание зла как позитивной вещи может быть названо эквивалентным отрицанию его относительно человека или смешению моральных различий между добродетелью и пороком.

«Мы говорим, — пишет Спиноза в ответ Блейенбургу, который настаивал на чем-то подобном, — мы говорим об этом или том человеке, что он совершил плохой поступок, когда сравниваем его с общим стандартом человечества; но поскольку Бог не воспринимает вещи таким абстрактным образом и не формирует для себя такого рода родовые определения, и поскольку нет больше реальности ни в чем, чем Бог ей назначил, из этого, безусловно, следует, что отсутствие добра существует только в отношении человеческого понимания, а не в отношении Божьего».

«Если это так, — отвечает тогда Блейенбург, — то плохие люди исполняют волю Бога так же, как и хорошие».

«Это правда, — отвечает Спиноза, — они исполняют ее, но не так, как хорошие, и не так хорошо, как хорошие, и их нельзя сравнивать с ними. Чем лучше вещь или человек, тем больше в нем Божьего духа и тем больше он выражает Божью волю; в то время как плохие, будучи лишенными той божественной любви, которая проистекает из познания Бога и через которую одну мы называемся (в отношении нашего понимания) его слугами, являются лишь как инструменты в руке мастера, — они служат бессознательно и поглощаются в своем служении».

Спиноза, в конце концов, лишь излагает на философском языке крайнее учение о Благодати: и св. Павел, если мы интерпретируем его подлинное убеждение по тому одному отрывку, который так часто цитируется, где он сравнивает нас с «глиной в руках горшечника, который делает один сосуд для чести, а другой для бесчестия», может быть справедливо обвинен в том, что он придерживался того же мнения. Если кальвинизм довести до его логических последствий, он либо становится невыносимой ложью, либо разрешается в философию Спинозы. Чудовищно называть зло позитивной вещью и утверждать, что Бог предопределил его, — говорить нам, что он установил то, что ненавидит, и ненавидит то, что установил. Невероятно, что мы должны быть лишены силы повиноваться ему, кроме как через его свободную благодать, и при этом нести ответственность за наши неудачи, когда эта благодать была удержана. И праздным делом является называть философа святотатцем, который лишь систематизировал веру, в которую верят так многие, и очистил ее от ее самых отвратительных черт.