«Эссе о принципах перевода»

EVERYMAN’S LIBRARY ПОД РЕДАКЦИЕЙ ЭРНЕСТА РИСА

ЭССЕ

ЭССЕ О ПРИНЦИПАХ ПЕРЕВОДА

ИЗДАТЕЛЬСТВО EVERYMAN’S LIBRARY С УДОВОЛЬСТВИЕМ БЕСПЛАТНО ВЫШЛЕТ ВСЕМ ЖЕЛАЮЩИМ СПИСОК ОПУБЛИКОВАННЫХ И ПЛАНИРУЕМЫХ К ИЗДАНИЮ ТОМОВ, КОТОРЫЕ БУДУТ ОБЪЕДИНЕНЫ ПОД СЛЕДУЮЩИМИ ДВЕНАДЦАТЬЮ РУБРИКАМИ:

ПУТЕШЕСТВИЯ ❦ НАУКА ❦ ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА ТЕОЛОГИЯ И ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИЯ ❦ КЛАССИКА ДЛЯ МОЛОДЕЖИ ЭССЕ ❦ ОРАТОРСКОЕ ИСКУССТВО ПОЭЗИЯ И ДРАМА БИОГРАФИЯ РОМАНЫ

В ДВУХ ВАРИАНТАХ ПЕРЕПЛЕТА: ТКАНЕВЫЙ, ПЛОСКИЙ КОРЕШОК, ОКРАШЕННЫЙ ОБРЕЗ, И КОЖАНЫЙ, ЗАКРУГЛЕННЫЕ УГОЛКИ, ЗОЛОЧЕНЫЙ ОБРЕЗ.

Лондон : Дж. М. ДЕНТ И КО. Нью-Йорк : Э. П. ДАТТОН И КО.

Наиболее актуальны, ибо они близки к делам и сердцам людей

ЛОРД БЭКОН

ЭССЕ о ПРИНЦИПАХ ПЕРЕВОДА авторства АЛЕКСАНДРА ФРЕЙЗЕРА ТАЙТЛЕРА ЛОРДА ВУДХАУСЛИ

ЛОНДОН: ИЗДАНО Дж·М·ДЕНТОМ И КО. И В НЬЮ-ЙОРКЕ Э·П·ДАТТОНОМ И КО.

Ричард Клэй и сыновья, Лимитед, БРЕД-СТРИТ-ХИЛЛ, Е.С., И БАНГИ, САФФОЛК.

ВВЕДЕНИЕ

Александр Фрейзер Тайтлер, лорд Вудхаусли, автор настоящего эссе о переводе, а также различных трудов по всемирной и местной истории, принадлежал к тому эдинбургскому кругу, который был в самом расцвете, когда сэр Вальтер Скотт был еще молодым практикантом. Тайтлер родился в Эдинбурге 15 октября 1747 года, учился там в Высшей школе, а после двух лет обучения в Кенсингтоне у Эльфинстона — того самого Эльфинстона, о котором упоминал доктор Джонсон, — поступил в Эдинбургский университет (где впоследствии стал профессором всемирной истории). По-видимому, он был любимым учеником Эльфинстона и особенно порадовал своего учителя, а также «знаменитого доктора Джортина», своими латинскими стихами.

В 1770 году он был принят в адвокатуру; в 1776 году женился; в 1790 году был назначен генерал-адвокатом Шотландии; в 1792 году, после смерти отца, стал владельцем Вудхаусли. Десять лет спустя он был возведен в звание судьи сессионного суда, приняв отцовский титул — лорд Вудхаусли. Но право было лишь профессиональным фоном для его другого призвания — литературы. Подобно своему отцу, он был заметной фигурой в Королевском обществе Эдинбурга, и именно перед его членами он читал доклады, которые впоследствии легли в основу этой работы. В них заключено все то, что до сих пор сохраняет ценность в его весьма значительных литературных трудах. Еще до выхода этой книги его влияние на младших современников в Эдинбурге было весьма заметным — если судить по Локхарту. Его поддержка, несомненно, помогла Скотту на его пути, особенно в ту область немецкого романтизма, из которой новое готическое дыхание повеяло на шотландский чертополох.

Именно в 1790 году Тайтлер прочитал в Королевском обществе свои доклады о переводе, и вскоре после этого они были опубликованы без указания его имени. Едва работа увидела свет, как она привела к критической переписке с доктором Кэмпбеллом, тогдашним ректором Маришаль-колледжа в Абердине. Доктор Кэмпбелл незадолго до этого опубликовал свои «Переводы Евангелий», предпослав им несколько замечаний о принципах перевода. Когда появилась анонимная работа Тайтлера, он выразил подозрение, что автор мог позаимствовать идеи из его «Диссертации», не упомянув об этом. В ответ Тайтлер немедленно написал доктору Кэмпбеллу, признавшись в авторстве и заверив его, что совпадение, если оно и имело место, «было чисто случайным, и что название работы доктора Кэмпбелла никогда не доходило до него, пока его собственная не была написана... Мне кажется неудивительным, — продолжал он, — что два человека, умеренно сведущих в критических занятиях, решив специально исследовать принципы этого искусства, должны прийти к одним и тем же принципам, когда на самом деле других принципов просто не существует, а истинность этих признается при первом же их изложении. Но, по правде говоря, достоинство этого небольшого эссе (если оно вообще есть) заключается, на мой взгляд, не в этих частностях. Оно заключается в установлении тех различных второстепенных правил и предписаний, которые применимы к более тонким частям и трудностям искусства перевода; в выведении тех правил и предписаний, которые не несут в себе собственной власти in gremio, из общих принципов, являющихся признанными истинами, а также в их доказательстве и иллюстрации примерами».

Тайтлер здесь указал на одну из важнейших критических заслуг своей книги. Но теперь она имеет и дополнительную ценность, которую он не мог в полной мере предвидеть. Это эссе является удивительно типичной диссертацией о классическом искусстве поэтического перевода и литературном стиле в том виде, в каком их понимал восемнадцатый век; и даже там, где оно принимает «Гомера» Поупа или «Цицерона» Мелмота так, как нам сейчас невозможно, применяемый критерий и разница между этим критерием и нашим собственным окажутся, если не убедительными, то чрезвычайно наводящими на размышления. По сути, Тайтлер, хотя и не был великим критиком, был очаровательным дилетантом и человеком исключительного вкуса; и нечто от той грации, которой, как говорят, он обладал лично, сохранилось на этих страницах. Читая их, учишься столько же, не соглашаясь с некоторыми его суждениями, сколько и подписываясь под другими. Вудхаусли, как говорил лорд Кокберн, не был Тускулом, но это был загородный дом с прекрасной традицией культуры, а его бывший хозяин — восхитительным хозяином, с которым было памятным опытом провести вечер, обсуждая «Дон Кихота» Моттё и Смоллета или то, как уловить аромат Вергилия в английском изложении, в эпоху до того, как шотландский прозаический Гомер изменил литературную перспективу к северу от Твида. Иногда говорят, что настоящее искусство поэтического перевода еще предстоит найти; однако одним из его наиболее эффективных демонстраторов, безусловно, был Александр Фрейзер Тайтлер, скончавшийся в 1814 году.

Ниже приводится список его работ:

«Рыбачьи эклоги» с другими поэтическими сборниками Финеаса Флетчера, иллюстрированные критическими и пояснительными примечаниями, 1771; «Решения сессионного суда, от его первого учреждения до настоящего времени» и т. д. (дополнительный том к «Словарю решений» лорда Кеймса), 1778; «План и конспект курса лекций по всемирной истории, древней и современной» (прочитанного в Эдинбурге), 1782; «Элементы всеобщей истории, древней и современной» (с хронологической таблицей и сравнительным обзором древней и современной географии), 2 тома, 1801. Третий том был добавлен Э. Нэрсом, являясь продолжением до смерти Георга III, 1822; последующие издания продолжали выходить с дополнениями, и работа была окончательно доведена до настоящего времени и отредактирована Дж. Беллом, 1875; отдельные издания древней и современной частей, а также сокращенное издание 1809 года Т. Д. Хинкса. В тома I и II (1788, 1790) «Трудов Королевского общества Эдинбурга» Тайтлер внес «Историю Королевского общества Эдинбурга», «Жизнь лорда-президента Дандаса» и «Отчет о некоторых необычных сооружениях на вершинах холмов в Хайленде» и т. д.; в том V — «Замечания о смешанном виде доказательств в вопросах истории», 1805; «Жизнь сэра Джона Грегори», предпосланная изданию работ последнего, 1788; «Эссе о принципах перевода», 1791, 1797; третье издание, с дополнениями и изменениями, 1813; перевод «Разбойников» Шиллера, 1792; «Критический разбор курса Ганнибала через Альпы мистера Уитакера», 1798; «Диссертация о конечных причинах» с «Жизнью доктора Дерема» в издании работ последнего, 1798; «Ирландия, извлекающая выгоду из примера, или рассмотрение вопроса о том, выиграла или проиграла Шотландия от Союза», 1799; «Эссе о военном праве и практике военно-полевых судов», 1800; «Замечания о сочинениях и гении Рамсея» (предисловие к изданию работ), 1800, 1851, 1866; «Мемуары о жизни и сочинениях достопочтенного Генри Хорна, лорда Кеймса», 1807, 1814; «Эссе о жизни и характере Петрарки с переводом семи сонеттов», 1784; «Историческое и критическое эссе о жизни и характере Петрарки с переводом нескольких его сонеттов» (включая вышеупомянутую брошюру и диссертацию, упомянутую выше в томе V «Трудов Королевского общества Эдинбурга»), 1812; «Рассмотрение текущего политического состояния Индии» и т. д., 1815, 1816. Тайтлер писал для «Mirror» (1779-80) и «Lounger» (1785-6).

«Жизнь Тайтлера», преподобный Арчибальд Элисон, «Труды Королевского общества Эдинбурга».

CONTENTS

PAGE

Introduction 1

CHAPTER I

Description of a good Translation—General Rules flowing from that description 7

CHAPTER II

First General Rule: A Translation should give a complete transcript of the ideas of the original work—Knowledge of the language of the original, and acquaintance with the subject—Examples of imperfect transfusion of the sense of the original—What ought to be the conduct of a Translator where the sense is ambiguous 10

CHAPTER III

Whether it is allowable for a Translator to add to or retrench the ideas of the original—Examples of the use and abuse of this liberty 22

CHAPTER IV

Of the freedom allowed in poetical Translation—Progress of poetical Translation in England—B. Jonson, Holiday, May, Sandys, Fanshaw, Dryden—Roscommon’s Essay on Translated Verse—Pope’s Homer 35

CHAPTER V

Second general Rule: The style and manner of writing in a Translation should be of the same character with that of the Original—Translations of the Scriptures—Of Homer, &c.—A just Taste requisite for the discernment of the Characters of Style and Manner—Examples of failure in this particular; The grave exchanged for the formal; the elevated for the bombast; the lively for the petulant; the simple for the childish—Hobbes, L’Estrange, Echard, &c. 63

CHAPTER VI

Examples of a good Taste in poetical Translation—Bourne’s Translations from Mallet and from Prior—The Duke de Nivernois, from Horace—Dr. Jortin, from Simonides—Imitation of the same by the Archbishop of York—Mr. Webb, from the Anthologia—Hughes, from Claudian—Fragments of the Greek Dramatists by Mr. Cumberland 80

CHAPTER VII

Limitation of the rule regarding the Imitation of Style—This Imitation must be regulated by the Genius of Languages—The Latin admits of a greater brevity of Expression than the English; as does the French—The Latin and Greek allow of greater Inversions than the English, and admit more freely of Ellipsis 96

CHAPTER VIII

Whether a Poem can be well Translated into Prose? 107

CHAPTER IX

Third general Rule: A Translation should have all the ease of original composition—Extreme difficulty in the observance of this rule—Contrasted instances of success and failure—Of the necessity of sacrificing one rule to another 112

CHAPTER X

It is less difficult to attain the ease of original composition in poetical, than in Prose Translation—Lyric Poetry admits of the greatest liberty of Translation—Examples distinguishing Paraphrase from Translation, from Dryden, Lowth, Fontenelle, Prior, Anguillara, Hughes 123

CHAPTER XI

Of the Translation of Idiomatic Phrases—Examples from Cotton, Echard, Sterne—Injudicious use of Idioms in the Translation, which do not correspond with the age or country of the Original—Idiomatic Phrases sometimes incapable of Translation 135

CHAPTER XII

Difficulty of translating Don Quixote, from its Idiomatic Phraseology—Of the best Translations of that Romance—Comparison of the Translation by Motteux with that by Smollett 150

CHAPTER XIII

Other Characteristics of Composition which render Translation difficult—Antiquated Terms—New Terms—Verba Ardentia—Simplicity of Thought and Expression—In Prose—In Poetry—Naiveté in the latter—Chaulieu—Parnelle—La Fontaine—Series of Minute Distinctions marked by characteristic Terms—Strada—Florid Style, and vague expression—Pliny’s Natural History 176

CHAPTER XIV

Of Burlesque Translation—Travesty and Parody—Scarron’s Virgile Travesti—Another species of Ludicrous Translation 197

CHAPTER XV

The genius of the Translator should be akin to that of the original author—The best Translators have shone in original composition of the same species with that which they have translated—Of Voltaire’s Translations from Shakespeare—Of the peculiar character of the wit of Voltaire—His Translation from Hudibras—Excellent anonymous French Translation of Hudibras—Translation of Rabelais by Urquhart and Motteux 204

Appendix 225

Index 231

ЭССЕ О ПРИНЦИПАХ ПЕРЕВОДА

ВВЕДЕНИЕ

Пожалуй, нет такой области литературы, которая была бы менее разработана, чем искусство перевода. Даже среди древних, которые, по-видимому, имели весьма верное представление о его важности и, соответственно, причисляли его к наиболее полезным отраслям литературного образования, мы не встречаем попыток раскрыть принципы этого искусства или свести его к правилам. В трудах Квинтилиана, Цицерона и Плиния Младшего мы находим много отрывков, доказывающих, что эти авторы сделали перевод своим особым предметом изучения; и, сознавая его полезность, они настоятельно рекомендовали практиковаться в нем как в деле, существенном для формирования как хорошего писателя, так и искусного оратора. [1] Но весьма прискорбно, что те, кто был столь исключительно хорошо квалифицирован, чтобы дать наставления в самом искусстве, внесли в его развитие не более чем общие рекомендации о его важности. Если бы время сохранило нам какие-либо полные или законченные образцы перевода из рук этих великих мастеров, было бы некоторым утешением за неимением действительных предписаний иметь возможность вывести их самим из этих изысканных моделей. Но фрагменты древних переводов, которые дошли до нас, столь незначительны и так сильно искалечены, что мы едва ли можем извлечь из них какую-либо пользу. [2]

Для современников искусство перевода имеет большее значение, чем для древних, в той же пропорции, в какой огромная масса древней и современной литературы, накопленная к настоящему времени, соотносится с общим запасом знаний в самые просвещенные периоды античности. Но примечательно, что при ежедневном опыте преимуществ хороших переводов, открывающих нам все сокровищницы древних знаний и создающих свободный обмен наукой и литературой между всеми современными народами, так мало было сделано для совершенствования самого искусства путем исследования его законов или раскрытия его принципов. За исключением очень короткого эссе, опубликованного М. Д’Аламбером в его «Смеси литературы, истории и т. д.» в качестве введения к его переводам некоторых произведений Тацита, и некоторых замечаний о переводе аббата Баттё в его «Принципах литературы», я не встречал ничего, что было бы написано специально по этому предмету. [3] Замечания М. Д’Аламбера, хотя и чрезвычайно здравые, слишком общи, чтобы их можно было считать правилами или даже принципами искусства; а замечания аббата Баттё посвящены главным образом тому, что можно назвать философией грамматики, и, по-видимому, имеют своей главной целью установление аналогии, которую один язык имеет к другому, или указание тех обстоятельств конструкции и расположения, в которых языки либо согласуются друг с другом, либо различаются.

При таком нашем невежестве в принципах этого искусства совсем не удивительно, что среди бесчисленных переводов, которые появляются каждый день, как произведений древних, так и современных авторов, так мало тех, которые обладают реальными достоинствами. Полезность переводов ощущается повсеместно, и поэтому существует постоянный спрос на них. Но именно это обстоятельство отдало практику перевода в низкие и корыстные руки. Это профессия, которая, как принято считать, может осуществляться с весьма малой долей гения или способностей. [5] «Мне кажется, — говорит Драйден, — что истинная причина, по которой у нас так мало терпимых версий, заключается в том, что так мало людей, обладающих всеми талантами, необходимыми для перевода, и что так мало похвалы и мало поощрения для столь значительной части обучения» (Предисловие к «Посланиям Овидия»).

В то же время следует признать, что среди современников были и есть люди гениальные, которые отстояли достоинство этого недооцененного искусства и предоставили нам отличные переводы как древних классиков, так и произведений иностранных писателей нашего и прошлых веков. Эти работы открывают широкое поле для полезной критики; и из них, безусловно, можно извлечь принципы того искусства, которое еще никогда не было систематизировано, и установить его правила и предписания. Для этой цели даже худшие переводы имели бы свою пользу, поскольку в таком критическом упражнении было бы одинаково необходимо иллюстрировать недостатки, как и приводить примеры совершенства.

Попытка такого рода составляет предмет следующего Эссе, в котором Автор просит снисхождения как к несовершенствам своего трактата, так и, возможно, к некоторым ошибочным мнениям. Его оправдание в первом случае состоит в том, что он не претендует на исчерпание темы или рассмотрение ее во всей полноте, а лишь на указание общих принципов искусства; а во втором — в том, что в вопросах, где окончательная апелляция идет к Вкусу, почти невозможно быть уверенным в твердости своих мнений, когда критерий их истинности столь весьма неопределен.

ГЛАВА I

ОПИСАНИЕ ХОРОШЕГО ПЕРЕВОДА — ОБЩИЕ ПРАВИЛА, ВЫТЕКАЮЩИЕ ИЗ ЭТОГО ОПИСАНИЯ

Если бы было возможно точно определить или, пожалуй, правильнее сказать, описать, что подразумевается под хорошим Переводом, очевидно, что был бы достигнут значительный прогресс в установлении Правил Искусства; ибо эти Правила вытекали бы естественным образом из этого определения или описания. Но нет такого предмета критики, по которому существовало бы столько разногласий. Если бы гений и характер всех языков были одинаковыми, переводить с одного на другой было бы легкой задачей; и от переводчика не требовалось бы ничего, кроме верности и внимания. Но поскольку гений и характер языков, как общепризнанно, весьма различны, отсюда стало общим мнением, что долг переводчика — обращать внимание только на смысл и дух оригинала, овладеть идеями своего автора в совершенстве и передать их в тех выражениях, которые он считает наиболее подходящими для их передачи. С другой стороны, утверждалось, что для создания совершенного перевода необходимо не только передать идеи и чувства автора оригинала, но также его стиль и манеру письма, что, как предполагается, невозможно сделать без строгого внимания к расположению его предложений и даже к их порядку и конструкции. [6] Согласно первому представлению о переводе, позволительно улучшать и приукрашивать; согласно второму, необходимо сохранять даже пятна и недостатки; и к этому должна быть добавлена та суровость, которая неизбежно сопровождает любую копию, в которой художник скрупулезно стремится подражать мельчайшим линиям или следам своего оригинала.

Поскольку эти два мнения образуют противоположные крайности, не исключено, что точка совершенства должна находиться между ними. Поэтому я бы описал хороший перевод как такой, в котором достоинство оригинала настолько полно передано на другой язык, что оно столь же отчетливо воспринимается и столь же сильно ощущается носителем языка, к которому принадлежит этот перевод, как и теми, кто говорит на языке оригинала.

Теперь, полагая это описание справедливым, что, я думаю, так и есть, давайте рассмотрим, какие законы перевода могут быть из него выведены.

Из этого следует:

I. Что Перевод должен давать полное воспроизведение идей оригинала.

II. Что стиль и манера письма должны быть того же характера, что и у оригинала.

III. Что Перевод должен обладать всей легкостью оригинального сочинения.

Под каждым из этих общих законов перевода подразумевается множество второстепенных предписаний, которые я буду отмечать по порядку и которые, как и общие законы, я постараюсь доказать и проиллюстрировать примерами.

ГЛАВА II

ПЕРВОЕ ОБЩЕЕ ПРАВИЛО — ПЕРЕВОД ДОЛЖЕН ДАВАТЬ ПОЛНОЕ ВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ ИДЕЙ ОРИГИНАЛА — ЗНАНИЕ ЯЗЫКА ОРИГИНАЛА И ЗНАКОМСТВО С ПРЕДМЕТОМ — ПРИМЕРЫ НЕСОВЕРШЕННОЙ ПЕРЕДАЧИ СМЫСЛА ОРИГИНАЛА — КАКОВЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ДЕЙСТВИЯ ПЕРЕВОДЧИКА, КОГДА СМЫСЛ ДВУСМЫСЛЕНЕН

Для того чтобы переводчик был способен дать полное воспроизведение идей оригинала, совершенно необходимо, чтобы он обладал совершенным знанием языка оригинала и компетентным знакомством с предметом, о котором в нем идет речь. Если он испытывает недостаток в любом из этих требований, он никогда не может быть уверен в полном понимании смысла своего автора. М. Фолар считается великим мастером военного искусства. Он взялся перевести Полибия и дать комментарий, иллюстрирующий древнюю тактику и практику греков и римлян в нападении на укрепленные места и их защите. В этом комментарии он пытается показать, исходя из слов своего автора и других древних писателей, что греческие и римские инженеры знали и практиковали почти каждую операцию, известную современникам; и что, в частности, способ подхода с помощью параллелей и траншей был им прекрасно знаком и находился в постоянном употреблении. К сожалению, М. Фолар имел лишь весьма поверхностное знание греческого языка и был вынужден изучать своего автора через посредство перевода, выполненного монахом-бенедиктинцем, [7] который был совершенно невежественен в военном искусстве. М. Гишар, великий военный гений и доскональный знаток греческого языка, показал, что работа Фолара содержит много грубых искажений смысла его автора в описании важнейших сражений и осад, и доказал, что сложная система древнего военного искусства, сформированная этим писателем, не имеет под собой никакой опоры ни в одном из древних авторов при добросовестном толковании. [8]

Крайняя трудность перевода произведений древних наиболее заметна тем, кто лучше всего знаком с древними языками. Лишь малая часть гения и сил языка может быть изучена по словарям и грамматикам. Существуют бесчисленные тонкости, не только конструкции и идиоматики, но даже в значении слов, которые обнаруживаются только путем многократного чтения и критического внимания.

Один весьма ученый автор и проницательный критик [9], рассматривая «причины различий в языках», заметил, что главная трудность в искусстве перевода проистекает из того обстоятельства, «что в каждом языке есть определенные слова, которые лишь несовершенно соответствуют любым словам других языков». К такого рода словам, отмечает он, относится большинство терминов, относящихся к морали, страстям, вопросам чувства или объектам рефлексивных и внутренних чувств. Так, греческие слова αρετη, σωφροσυνη, ελεος не имеют своего смысла, точно и совершенно передаваемого латинскими словами virtus, temperantia, misericordia, и еще менее английскими словами virtue, temperance, mercy. Латинское слово virtus часто является синонимом valour (доблесть), смысл, который оно никогда не несет в английском языке. Temperantia в латыни подразумевает умеренность во всяком желании и определяется Цицероном как Moderatio cupiditatum rationi obediens. [10] Английское слово temperance в своем обычном употреблении ограничено умеренностью в еде и питье.

Observe

The rule of not too much, by Temperance taught,

In what thou eat’st and drink’st.

Par. Lost, b. 11.

Правда, Спенсер использовал этот термин в его более широком значении.

He calm’d his wrath with goodly temperance.

Но ни один современный прозаик не санкционирует такое расширение его значения.

Следующий отрывок цитируется вышеупомянутым изобретательным писателем, чтобы показать самым убедительным образом крайнюю трудность понимания точного значения слов этого порядка в мертвых языках: «Ægritudo est opinio recens mali præsentis, in quo demitti contrahique animo rectum esse videatur. Ægritudini subjiciuntur angor, mœror, dolor, luctus, ærumna, afflictatio: angor est ægritudo premens, mœror ægritudo flebilis, ærumna ægritudo laboriosa, dolor ægritudo crucians, afflictatio ægritudo cum vexatione corporis, luctus ægritudo ex ejus qui carus fuerat, interitu acerbo.» [11] — «Пусть кто-нибудь, — говорит Д’Аламбер, — рассмотрит этот отрывок с вниманием и скажет честно, если бы он не знал его, имел бы он какое-либо представление о тех тонких оттенках значения, которые здесь отмечены, и не был бы он сильно смущен, если бы писал словарь, чтобы с точностью различить слова ægritudo, mœror, dolor, angor, luctus, ærumna, afflictatio».

Фрагменты Варрона «О латинском языке», трактаты Феста и Нония, «Начала» Исидора Севильского, работа Авзония Попмы «О различиях слов», «Синонимы» аббата Жирара и короткое эссе доктора Хилла [12] «О пользе определения синонимичных терминов» предоставят бесчисленные примеры тех весьма тонких оттенков различия в значении слов, которым может научить только самое близкое знакомство с языком; но без знания этих различий в оригинале и равной способности к различению соответствующих терминов своего собственного языка ни один переводчик не может считаться обладающим первичными требованиями для задачи, за которую он берется.

Но переводчик, в совершенстве владеющий языком и компетентно знакомый с предметом, все же может не суметь дать полное воспроизведение идей своего автора-оригинала.

М. Д’Аламбер порадовал публику некоторыми восхитительными переводами из Тацита; и следует признать, что он обладал всеми качествами, необходимыми для задачи, за которую взялся. Если в ходе следующих замечаний мне придется критиковать какую-либо часть его сочинений или сочинений других авторов равной известности, я воспользуюсь справедливым мнением М. Дюкло: «On peut toujours relever les défauts des grands hommes, et peut-être sont ils les seuls qui en soient dignes, et dont la critique soit utile» (Duclos, Pref. de l’Hist. de Louis XI.).

Тацит, описывая поведение Пизона после смерти Германика, говорит: Pisonem interim apud Coum insulam nuncius adsequitur, excessisse Germanicum (Tacit. An. lib. 2, c. 75). Этот отрывок переведен М. Д’Аламбером так: «Pison apprend, dans l’isle de Cos, la mort de Germanicus». При переводе этого отрывка очевидно, что М. Д’Аламбер не передал полный смысл оригинала. Смысл Тацита заключается в том, что Пизона во время его плавания домой, на острове Кос, настиг гонец, который сообщил ему, что Германик умер. Согласно французскому переводчику, мы понимаем просто, что, когда Пизон прибыл на остров Кос, ему сообщили, что Германик умер. Мы не узнаем из этого, что гонец следовал за ним в его плавании, чтобы принести это известие. Факт заключался в том, что Пизон намеренно медлил в своем плавании домой, ожидая именно этого гонца, который здесь его настиг. Но по версии М. Д’Аламбера можно понять, что Германик умер на острове Кос и что Пизон был извещен о его смерти островитянами сразу по прибытии. Отрывок переведен с совершенной точностью Д’Абланкуром: «Cependant Pison apprend la nouvelle de cette mort par un courier exprès, qui l’atteignit en l’isle de Cos».

После того как Пизон получил известие о смерти Германика, он раздумывал, продолжать ли ему плавание в Рим или немедленно вернуться в Сирию и там встать во главе легионов. Его сын советовал первое, но его друг Домиций Целер горячо выступал за возвращение в провинцию и настаивал, что все трудности отступят перед ним, если он однажды получит командование армией и увеличит свои силы новыми наборами. At si teneat exercitum, augeat vires, multa quæ provideri non possunt in melius casura (An. l. 2, c. 77). Это М. Д’Аламбер перевел так: «Mais que s’il savoit se rendre redoutable à la tête des troupes, le hazard ameneroit des circonstances heureuses et imprévues». В оригинальном отрывке Домиций советует Пизону принять две различные меры; первую — получить командование армией, и вторую — увеличить свои силы новыми наборами. Эти две различные меры смешаны переводчиком, и смысл ни одной из них не передан точно; ибо из выражения «se rendre redoutable à la tête des troupes» мы можем понять, что Пизон уже имел командование войсками и что все, что требовалось, — это сделать себя грозным в этой должности, чего он мог достичь иными способами, нежели увеличением наборов.

Тацит, говоря о средствах, с помощью которых Август получил абсолютное господство над всеми сословиями в государстве, говорит: Cùm cæteri nobilium, quanto quis servitio promptior, opibus et honoribus extollerentur (An. l. 1, c. 2). Это Д’Аламбер перевел так: «Le reste des nobles trouvoit dans les richesses et dans les honneurs la récompense de l’esclavage». Здесь переводчик лишь наполовину выразил смысл своего автора, который заключается в том, что «остальные представители знати возвышались до богатств и почестей в той мере, в какой Август находил в них склонность и готовность к рабству»: или, как хорошо перевел мистер Мерфи: «Ведущие люди возвышались до богатств и почестей в той мере, в какой они с готовностью склоняли шею под ярмо». [13]

Цицерон в письме к проконсулу Филиппу говорит: Quod si Romæ te vidissem, coramque gratias egissem, quod tibi L. Egnatius familiarissimus meus absens, L. Oppius præsens curæ fuisset. Этот отрывок переведен мистером Мелмотом, кн. 2, п. 12: «Если бы я был в Риме, я бы явился к вам для этой цели лично, а также для того, чтобы выразить вам свою благодарность за ваши милости к моим друзьям Эгнацию и Оппию». Здесь смысл передан не полностью, так как опущено значение слов absens и præsens.

Там, где смысл автора сомнителен и где одному и тому же отрывку или выражению можно придать более одного значения (что, кстати, всегда является недостатком в сочинении), переводчик призван проявить свое суждение и выбрать то значение, которое наиболее соответствует ходу мыслей во всем отрывке или обычному способу мышления и выражения автора. Подражать неясности или двусмысленности оригинала — это ошибка; и еще большая ошибка — давать более одного значения, как это сделал Д’Аламбер в начале Предисловия к Тациту. Оригинал гласит так: Urbem Romam a principio Reges habuere. Libertatem et consulatum L. Brutus instituit. Dictaturæ ad tempus sumebantur: neque Decemviralis potestas ultra biennium, neque Tribunorum militum consulare jus diu valuit. Двусмысленное предложение — Dictaturæ ad tempus sumebantur; которое может означать либо «Диктаторы избирались на ограниченное время», либо «Диктаторы избирались по особым случаям или чрезвычайным обстоятельствам». Д’Аламбер увидел эту двусмысленность; но как он устранил трудность? Не проявив своего суждения в выборе между двумя различными значениями, а дав их оба в своем переводе. «On créoit au besoin des dictateurs passagers». Но этот двойной смысл Тацит никогда не мог намереваться передать словами ad tempus: и между двумя значениями, которые могут иметь эти слова, требовалось лишь немного критического суждения, чтобы решить. Я не знаю, чтобы ad tempus когда-либо использовалось в смысле «по случаю или чрезвычайной ситуации». Если бы это было значением автора, он, вероятно, использовал бы либо слова ad occasionem, либо pro re nata. Но даже допуская, что фраза может иметь это значение, [14] это не то значение, которое Тацит решил придать ей в этом отрывке. То, что автор имел в виду, что Диктатор создавался на ограниченное время, очевидно, я думаю, из предложения, непосредственно следующего за ним, которое соединено союзом neque с предыдущим: Dictaturæ ad tempus sumebantur: neque Decemviralis potestas ultra biennium valuit: «Должность Диктатора была учреждена на ограниченное время: и власть Децемвиров не просуществовала более двух лет».

Перевод М. Д’Аламбером заключительного предложения этой главы заслуживает порицания по той же причине. Тацит говорит: Sed veteris populi Romani prospera vel adversa, claris scriptoribus memorata sunt; temporibusque Augusti dicendis non defuere decora ingenia, donec gliscente adulatione deterrerentur. Tiberii, Caiique, et Claudii, ac Neronis res, florentibus ipsis, ob metum falsæ: postquam occiderant, recentibus odiis compositæ sunt. Inde consilium mihi pauca de Augusto, et extrema tradere: mox Tiberii principatum, et cetera, sine ira et studio, quorum causas procul habeo. Так переведено Д’Аламбером: «Des auteurs illustres ont fait connoitre la gloire et les malheurs de l’ancienne république; l’histoire même d’Auguste a été écrite par de grands génies, jusqu’aux tems ou la necessité de flatter les condamna au silence. La crainte ménagea tant qu’ils vécurent, Tibere, Caius, Claude, et Néron; des qu’ils ne furent plus, la haine toute récente les déchira. J’écrirai donc en peu de mots la fin du regne d’Auguste, puis celui de Tibere, et les suivans; sans fiel et sans bassesse: mon caractere m’en éloigne, et les tems m’en dispensent». В последней части этого отрывка переводчик придал два различных значения одной и той же фразе, sine ira et studio, quorum causas procul habeo, к которой автор, безусловно, намеревался присоединить только одно значение; и, как я думаю, отличное от любого из тех, что выражены переводчиком. Чтобы быть понятым ясно, я должен дать свою собственную версию всего отрывка. «История древней республики Рима, как в ее процветающие, так и в ее неблагоприятные дни, была записана выдающимися авторами: даже правление Августа было счастливо описано вплоть до тех времен, когда преобладающий дух лести заставил замолчать каждого искреннего писателя. Анналы Тиберия, Калигулы, Клавдия и Нерона, написанные, пока они были живы, были фальсифицированы из страха; как и те истории, что были составлены после их смерти, из ненависти к их недавней памяти. По этой причине я решил попытаться сделать краткое описание последней части правления Августа; а затем правления Тиберия и последующих принцев; сознавая полную беспристрастность, так как из-за отдаленности событий у меня нет мотива ни к ненависти, ни к лести». В последней фразе этого предложения, я полагаю, я дал верную версию sine ira et studio, quorum causas procul habeo: Но если это истинное значение автора, М. Д’Аламбер придал два различных значения одному и тому же предложению, и ни одно из них не является верным: «sans fiel et sans bassesse: mon caractere m’en éloigne, et les tems m’en dispensent». Согласно французскому переводчику, историк делает комплимент сначала своему собственному характеру, а во-вторых, характеру времени; и то, и другое он делает залогом своей беспристрастности: но совершенно ясно, что Тацит не имел в виду ни того, ни другого комплимента; а намеревался просто сказать, что отдаленность событий, которые он предлагал записать, исключала всякий мотив как неблагоприятной предвзятости, так и лести.

ГЛАВА III

ДОПУСТИМО ЛИ ДЛЯ ПЕРЕВОДЧИКА ДОБАВЛЯТЬ ИЛИ СОКРАЩАТЬ ИДЕИ ОРИГИНАЛА. — ПРИМЕРЫ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ И ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЯ ЭТОЙ СВОБОДОЙ

Если необходимо, чтобы переводчик давал полное воспроизведение идей оригинала, возникает вопрос, допустимо ли в каком-либо случае добавлять к идеям оригинала то, что может показаться придающим большую силу или иллюстрацию; или убирать из них то, что может показаться ослабляющим их из-за избыточности. Давая общий ответ на этот вопрос, я бы сказал, что этой свободой можно пользоваться, но с величайшей осторожностью. Следует далее заметить, что добавленная идея должна иметь самую необходимую связь с оригинальной мыслью и фактически увеличивать ее силу. И, с другой стороны, что всякий раз, когда идея отсекается переводчиком, это должно быть только то, что является вспомогательным, а не главным в предложении или фразе. Она должна также быть общепризнанно избыточной, чтобы ее сокращение не повредило или не ослабило оригинальную мысль. При этих ограничениях переводчик может проявить свое суждение и взять на себя, в некоторой степени, характер оригинального писателя.

Будет признано, что в следующем примере переводчик, элегантный Винсент Борн, добавил очень красивую идею, которая, имея самую естественную связь с оригинальной мыслью, значительно усиливает ее энергию и нежность. Следующие две строфы являются частью прекрасной баллады «Колин и Люси» Тикелла.

To-morrow in the church to wed,

Impatient both prepare;

But know, fond maid, and know, false man,

That Lucy will be there.

There bear my corse, ye comrades, bear,

The bridegroom blithe to meet,

He in his wedding-trim so gay,

I in my winding-sheet.

Так переведено Борном:

Jungere cras dextræ dextram properatis uterque,

Et tardè interea creditis ire diem.

Credula quin virgo, juvenis quin perfide, uterque

Scite, quod et pacti Lucia testis erit.

Exangue, oh! illuc, comites, deferte cadaver,

Qua semel, oh! iterum congrediamur, ait;

Vestibus ornatus sponsalibus ille, caputque

Ipsa sepulchrali vincta, pedesque stolâ.

В этом переводе, который в целом превосходен, очевидно, что Борном добавлена одна прекраснейшая идея в строке Qua semel, oh! и т. д.; которая удивительно улучшает оригинальную мысль. В оригинале говорящая, глубоко впечатленная чувством своих обид, не имеет другой идеи, кроме как подавить своего клятвопреступного возлюбленного раскаянием в момент его приближающегося бракосочетания. В переводе, посреди этой преобладающей идеи, говорящая внезапно поддается непроизвольному порыву нежности и привязанности: «О, давай встретимся еще раз, и в последний раз!» Semel, oh! iterum congrediamur, ait. — Только человек с изысканным чувством был способен так улучшить столь прекрасный оригинал. [15]

Ахилл (в первой книге «Илиады»), побежденный убеждением Минервы, решает, хотя и с негодованием, отдать Брисеиду, и Патроклу приказано доставить ее вестникам Агамемнона:

Ως φατο· Πατροκλος δε φιλω επεπεἰθεθ’ εταιρω·

Εκ δ’ ἄγαγε κλισιης Βρισηιδα καλλιπαρηον,

Δῶκε δ’ αγειν· τω δ’ αυτις ιτην παρα νηας Αχαιων·

Ἡ δ’ αεκουσ’ ἁμα τοισι γυνὴ κιεν.

Ilias, A. 345.

«Так он сказал. Но Патрокл был послушен своему дорогому другу. Он вывел прекрасную Брисеиду из палатки и отдал ее, чтобы ее увели. Они вернулись к кораблям греков; но она неохотно шла вместе со своими сопровождающими».

Patroclus now th’ unwilling Beauty brought;

She in soft sorrows, and in pensive thought,

Past silent, as the heralds held her hand,

And oft look’d back, slow moving o’er the strand.

Pope.

Идеи, содержащиеся в трех последних строках, действительно не выражены в оригинале, но они подразумеваются в слове αεκουσα; ибо та, кто идет неохотно, будет двигаться медленно и часто оглядываться. Это дополнение значительно улучшает эффект картины. Можно попутно заметить, что пауза в третьей строке, Past silent, удивительно характерна для медленного и колеблющегося движения, которое она описывает.

В поэтической версии 137-го псалма Артура Джонстона, сочинении классической элегантности, есть несколько примеров идей, добавленных переводчиком, тесно связанных с оригинальными мыслями и значительно усиливающих их энергию и красоту.

Urbe procul Solymæ, fusi Babylonis ad undas

Flevimus, et lachrymæ fluminis instar erant:

Sacra Sion toties animo totiesque recursans,

Materiem lachrymis præbuit usque novis.

Desuetas saliceta lyras, et muta ferebant

Nablia, servili non temeranda manu.

Qui patria exegit, patriam qui subruit, hostis

Pendula captivos sumere plectra jubet:

Imperat et lætos, mediis in fletibus, hymnos,

Quosque Sion cecinit, nunc taciturna! modos.

Ergone pacta Deo peregrinæ barbita genti

Fas erit, et sacras prostituisse lyras?

Ante meo, Solyme, quam tu de pectore cedas,

Nesciat Hebræam tangere dextra chelyn.

Te nisi tollat ovans unam super omnia, lingua

Faucibus hærescat sidere tacta meis.

Ne tibi noxa recens, scelerum Deus ultor! Idumes

Excidat, et Solymis perniciosa dies:

Vertite, clamabant, fundo jam vertite templum,

Tectaque montanis jam habitanda feris.

Te quoque pœna manet, Babylon! quibus astra lacessis

Culmina mox fient, quod premis, æqua solo:

Felicem, qui clade pari data damna rependet,

Et feret ultrices in tua tecta faces!

Felicem, quisquis scopulis illidet acutis

Dulcia materno pignora rapta sinu!

Я пропускаю добавленную идею во второй строке, lachrymæ fluminis instar erant, потому что, гранича с гиперболой, она в некоторой степени умаляет целомудренную простоту оригинала. К простому факту «Мы повесили наши арфы на ивах посреди него», который наиболее поэтично передан Desuetas saliceta lyras, et muta ferebant nablia, добавлена вся сила чувства в том прекрасном выражении, которое так сильно рисует смешанные эмоции гордого ума под влиянием острой скорби, усиленной стыдом, servili non temeranda manu. Так же и в следующей строфе есть благороднейшее улучшение смысла оригинала.

Imperat et lætos, mediis in fletibus, hymnos,

Quosque Sion cecinit, nunc taciturna! modos.

Размышление о меланхолической тишине, которая теперь воцарилась на том священном холме, «некогда звучавшем их песнями», — это дополнительная мысль, силу которой лучше чувствовать, чем можно выразить словами.

Обычный переводчик тонет под энергией своего оригинала: человек гениальный часто возвышается над ним. Гораций, обличая злоупотребление богатством, заставляет простого и честного Офелла так увещевать богатого эпикурейца (Сатиры, 2, кн. 2).

Cur eget indignus quisquam te divite?

Вопрос, к энергии которого было нелегко что-либо добавить, но который получил самое энергичное улучшение от мистера Поупа:

How dar’st thou let one worthy man be poor?

Улучшение иногда очень удачно делается путем замены простого чувства фигурой и метафорой; как в следующем примере из превосходного перевода мистера Мейсона «Искусства живописи» Дю Френуа. В оригинале поэт, рассуждая о достоинствах античных статуй, говорит:

queis posterior nil protulit ætas

Condignum, et non inferius longè, arte modoque.

Это простой факт, при чтении которого читателя поражает не что иное, как истинность утверждения. Заметьте, как в переводе та же истина передана одной из прекраснейших поэтических фигур:

with reluctant gaze

To these the genius of succeeding days

Looks dazzled up, and, as their glories spread,

Hides in his mantle his diminish’d head.

В двух следующих строках Гораций внушает поразительную моральную истину; но фигура, в которой она передана, не имеет никакого достоинства:

Pallida mors æquo pulsat pede pauperum tabernas

Regumque turres.

Малерб придал тому же чувству высокую долю нежности и даже возвышенности:

Le pauvre en sa cabane, où le chaume le couvre,

Est sujet à ses loix;

Et la garde qui veille aux barrieres du Louvre,

N’en défend pas nos rois.[16]

Цицерон пишет Требацию, Ep. ad fam. lib. 7, ep. 17: Tanquam enim syngrapham ad Imperatorem, non epistolam attulisses, sic pecuniâ ablatâ domum redire properabas: nec tibi in mentem veniebat, eos ipsos qui cum syngraphis venissent Alexandriam, nullum adhuc nummum auferre potuisse. Отрывок переведен Мелмотом, кн. 2, п. 12: «Можно было бы подумать, что вы принесли вексель на Цезаря, а не рекомендательное письмо: так как вы, казалось, думали, что вам не остается ничего другого, как получить свои деньги и поспешить домой. Но деньги, мой друг, не так легко приобрести; и я мог бы назвать некоторых из наших знакомых, которые были вынуждены отправиться в Александрию в погоне за ними, не сумев до сих пор получить даже свои законные требования». Выражения «деньги, мой друг, не так легко приобрести» и «я мог бы назвать некоторых из наших знакомых» отсутствуют в оригинале; но они имеют очевидную связь с идеями оригинала: они увеличивают их силу, в то же время придавая легкость и дух всему отрывку.

Я сильно сомневаюсь, оправдана ли столь безграничная вольность, как следующая, принципом придания легкости или духа оригиналу.

В диалоге Лукиана «Тимон» Гнатонид, будучи избитым Тимоном, говорит ему:

Αει φιλοσκῴμμων συ γε· αλλα ποῦ το συμποσιον; ὡς καινον τι σοι ασμα των νεοδιδακτων διθυραμβων ἥκω κομιζων.

«Ты всегда любил пошутить — но где же пир? Ибо я принес тебе новую дифирамбическую песню, которую недавно выучил».

В «Лукиане» Драйдена, «переведенном несколькими выдающимися руками», этот отрывок переведен так: «Ах! Господи, сэр, я вижу, вы все еще сохраняете свой старый веселый нрав; вы очень любите подшучивать и отпускать остроты. Ну, а приготовили ли вы для нас знатный ужин и много восхитительного вдохновляющего кларета? Послушайте, Тимон, у меня есть для вас девственная песня, только что сочиненная, и пахнет гаммой: она заставит ваше сердце танцевать внутри вас, старина. Очень хорошенькая актриса, клянусь Богом, к которой я имею интерес, научила меня ей сегодня утром».

В этом переводе есть и легкость, и живость, но вольность, которую позволил себе переводчик, добавив к идеям оригинала нечто от себя, не знает никаких границ.

Столь же высокая степень рассудительности требуется от переводчика, когда он берет на себя смелость сокращать идеи оригинала.

После того как роковой конь был введен в стены Трои, Вергилий так описывает наступление той ночи, которой суждено было стать свидетельницей гибели города:

Vertitur interea cœlum, et ruit oceano nox,

Involvens umbrâ magnâ terramque polumque,

Myrmidonumque dolos.

Главный эффект, приписываемый ночи в этом описании, и, безусловно, самый интересный — это то, что она скрывает предательство греков. Добавьте к этому красоту, которую картина обретает благодаря сочетанию природных явлений с моральными последствиями. Насколько же непростительным должен казаться мистер Драйден, который в своем переводе полностью опустил Myrmidonumque dolos?

Mean time the rapid heav’ns roll’d down the light,

And on the shaded ocean rush’d the night:

Our men secure, &c.

Огилби, обладая меньшим поэтическим духом, отдал больше справедливости оригиналу:

Meanwhile night rose from sea, whose spreading shade

Hides heaven and earth, and plots the Grecians laid.

Мистер Поуп в своем переводе «Илиады», в сцене прощания Гектора и Андромахи (VI, 466), опустил деталь, касающуюся одежды кормилицы, которую он счел неуместной в картине. Гомер говорит:

Αψ δ’ ὁ παϊς προς κολπον ἐϋζωνοιο τιθηνης

Εκλινθη ἰαχων.

«Мальчик с плачем отпрянул назад в объятия кормилицы, чей стан был изящно опоясан». Мистер Поуп, опустивший эпитет, описывающий стан, навлек на себя порицание мистера Мелмота, который говорит: «Он не коснулся картины той тонкостью кисти, которая украшает оригинал, поскольку совершенно утратил красоту одной из фигур. Хотя герой и его сын призваны привлечь наше основное внимание, Гомер также хотел, чтобы мы бросили взгляд на кормилицу» (Fitzosborne’s Letters, l. 43). Если таково было намерение Гомера, то, на мой взгляд, он проявил в данном случае меньше хорошего вкуса, чем его переводчик, который, как я считаю, весьма уместно вовсе опустил комплимент стану кормилицы. И эта вольность переводчика была вполне допустима, ибо эпитеты Гомера часто являются не чем иным, как простыми заполнителями или дополнительными обозначениями его персонажей. Правда, они всегда значимы для какого-то главного атрибута личности, но часто применяются поэтом в обстоятельствах, где упоминание этого атрибута совершенно нелепо. Мало рассудительности проявил бы переводчик, который удостоил бы Патрокла эпитетом «богоподобный» в то время, когда тот раздувает огонь, чтобы зажарить быка, или наделил бы Агамемнона титулом «царь многих народов» в тот момент, когда он помогает Аяксу с большим куском хребтовой части.

Хотелось бы, чтобы мистер Мелмот, который, безусловно, является одним из лучших английских переводчиков, всегда был столь же щепетилен в сокращении идей своего автора. Цицерон так подписывает одно из своих писем: M. T. C. Terentiæ, et Pater suavissimæ filiæ Tulliolæ, Cicero matri et sorori S. D. (Ep. Fam. l. 14, ep. 18). А другое — таким образом: Tullius Terentiæ, et Pater Tulliolæ, duabus animis suis, et Cicero Matri optimæ, suavissimæ sorori (lib. 14, ep. 14). Почему эти обращения полностью опущены в переводе, а вместо них бедно подставлен сухой заголовок: «Теренции и Туллии» и «Той же самой»? Обращения в этих письмах придают им наибольшую ценность, поскольку они отмечают теплоту сердца автора и силу его супружеских и отцовских чувств.

В одном из писем Плиния, говоря о Регуле, он пишет: Ut ipse mihi dixerit quum consuleret, quam citò sestertium sexcenties impleturus esset, invenisse se exta duplicata, quibus portendi millies et ducenties habiturum (Plin. Ep. l. 2, ep. 20). В переводе Мелмота это звучит так: «Что он однажды сказал мне, когда советовался с предзнаменованиями, чтобы узнать, как скоро он будет стоить шестьдесят миллионов сестерциев, что нашел их столь благоприятными для себя, что они предвещали, будто он будет обладать двойной суммой». Здесь опущена существенная часть оригинальной идеи; не что иное, как то самое обстоятельство, на котором основывалось предзнаменование, а именно: что внутренности жертвенного животного были двойными.

Аналогична этой вольности добавлять или сокращать идеи оригинала та свобода, которую может позволить себе переводчик, исправляя то, что кажется ему небрежным или неточным выражением оригинала, если эта неточность существенно влияет на смысл. Тацит говорит, когда Тиберия умоляли взять на себя управление империей: Ille variè disserebat, de magnitudine imperii, suâ modestiâ (An. l. 1, c. 11). Здесь слово modestiâ употреблено неправильно. Автор не мог иметь в виду, что Тиберий рассуждал перед людьми о своей собственной скромности. Он хотел, чтобы его речь казалась исходящей из скромности, но он не говорил с ними о своей скромности. Д’Аламбер увидел эту неуместность и поэтому хорошо перевел этот отрывок: «Он ответил общими рассуждениями о своих малых способностях и о величии империи».

Подобная неуместность, правда, не влияющая на смысл, но оскорбляющая достоинство повествования, встречается в том отрывке, где Тацит рассказывает, что Август на склоне лет, после смерти Друза, назначил своего сына Германика командовать восемью легионами на Рейне: At, hercule, Germanicum Druso ortum octo apud Rhenum legionibus imposuit (An. l. 1, c. 3). Здесь не было повода для клятвы историка; и хотя, чтобы передать отрывок со строгой точностью, английский переводчик должен был бы сказать: «Август, ей-богу, дал Германику, сыну Друза, командование восемью легионами на Рейне», мы не можем не сказать, что простой факт лучше излагается без такого украшательства.

ГЛАВА IV

О СВОБОДЕ, ДОПУСТИМОЙ В ПОЭТИЧЕСКОМ ПЕРЕВОДЕ. — РАЗВИТИЕ ПОЭТИЧЕСКОГО ПЕРЕВОДА В АНГЛИИ. — Б. ДЖОНСОН, ХОЛИДЕЙ, СЭНДИС, ФЭНШО, ДРАЙДЕН. — «ОПЫТ О ПЕРЕВЕДЕННЫХ СТИХАХ» РОСКОММОНА. — ГОМЕР ПОУПА.

В предыдущей главе, при рассмотрении вольности, которую позволяют себе переводчики, добавляя или сокращая идеи оригинала, было приведено несколько примеров, когда эта вольность была проявлена уместно как в прозаических произведениях, так и в поэзии. В последней она более допустима. «Я считаю, — говорит сэр Джон Денем, — вульгарной ошибкой при переводе поэтов стремиться быть fidus interpres. Пусть эта забота останется для тех, кто имеет дело с фактами или вопросами веры; но кто бы ни стремился к этому в поэзии, он пытается сделать то, что не требуется, и никогда не выполнит того, к чему стремится; ибо его дело не только переводить язык на язык, но поэзию на поэзию; а поэзия — это дух столь тонкий, что при переливании из одного языка в другой он весь испарится; и если при этой передаче не будет добавлен новый дух, не останется ничего, кроме caput mortuum» (Предисловие Денема ко второй книге «Энеиды» Вергилия).

В поэтическом переводе английские писатели XVI и большей части XVII века, по-видимому, не имели иной заботы, кроме как (по выражению Денема) переводить язык на язык, и полагали свою единственную заслугу в представлении буквального и рабского транскрипта своего оригинала.

Бен Джонсон в своем переводе «Искусства поэзии» Горация не обратил никакого внимания на здравое наставление самой поэмы, которую он переводил:

Nec verbum verbo curabis reddere, fidus

Interpres.

Свидетельством тому служат следующие образцы, которые ярко проиллюстрируют здравые наблюдения Денема.

Mortalia facta peribunt;

Nedum sermonum stet honos et gratia vivax.

Multa renascentur quæ jam cecidere, cadentque

Quæ nunc sunt in honore vocabula, si volet usus,

Quem penes arbitrium est et jus et norma loquendi.

De Art. Poet.

All mortal deeds

Shall perish; so far off it is the state

Or grace of speech should hope a lasting date.

Much phrase that now is dead shall be reviv’d,

And much shall die that now is nobly liv’d,

If custom please, at whose disposing will

The power and rule of speaking resteth still.

B. Jonson.

Interdum tamen et vocem Comœdia tollit,

Iratusque Chremes tumido delitigat ore,

Et Tragicus plerumque dolet sermone pedestri.

Telephus et Peleus, cùm pauper et exul uterque,

Projicit ampullas et sesquipedalia verba,

Si curat cor spectantis tetigisse querela.

De Art. Poet.

Yet sometime doth the Comedy excite,

Her voice, and angry Chremes chafes outright,

With swelling throat, and oft the tragic wight

Complains in humble phrase. Both Telephus

And Peleus, if they seek to heart-strike us,

That are spectators, with their misery,

When they are poor and banish’d must throw by

Their bombard-phrase, and foot-and-half-foot words.

B. Jonson.

Так, в переводах Бена Джонсона из «Од» и «Эподов» Горация, помимо самого рабского следования словам, имитируется даже размер оригинала.

Non me Lucrina juverint conchylia,

Magisve rhombus, aut scari,

Si quos Eois intonata fluctibus

Hyems ad hoc vertat mare:

Non Afra avis descendat in ventrem meum,

Non attagen Ionicus

Jucundior, quam lecta de pinguissimis

Oliva ramis arborum;

Aut herba lapathi prata amantis, et gravi

Malvæ salubres corpori.

Hor. Epod. 2.

Not Lucrine oysters I could then more prize,

Nor turbot, nor bright golden eyes;

If with east floods the winter troubled much

Into our seas send any such:

The Ionian god-wit, nor the ginny-hen

Could not go down my belly then

More sweet than olives that new-gathered be,

From fattest branches of the tree,

Or the herb sorrel that loves meadows still,

Or mallows loosing bodies ill.

B. Jonson.

Такой же жесткой верностью отличается перевод «Ювенала», выполненный Холидеем, писателем большой эрудиции и даже критической остроты, что полностью показывает превосходный комментарий к его автору.

Omnibus in terris quæ sunt a Gadibus usque

Auroram et Gangem, pauci dignoscere possunt

Vera bona, atque illis multum diversa, remotâ

Erroris nebulâ. Quid enim ratione timemus,

Aut cupimus? quid tam dextro pede concipis, ut te

Conatûs non pœniteat, votique peracti.

Evertêre domos totas optantibus ipsis

Dii faciles.

Juv. Sat. 10.

In all the world which between Cadiz lies

And eastern Ganges, few there are so wise

To know true good from feign’d, without all mist

Of Error. For by Reason’s rule what is’t

We fear or wish? What is’t we e’er begun

With foot so right, but we dislik’d it done?

Whole houses th’ easie gods have overthrown

At their fond prayers that did the houses own.

Holiday’s Juvenal.

Однако даже в ту эпоху были писатели, которые проявили лучший вкус в поэтическом переводе. Мэй в своем переводе «Фарсалии» Лукана и Сэндис в «Метаморфозах» Овидия, строго придерживаясь смысла своих авторов и в основном переводя строка в строку, придали своим версиям такую легкость выражения и гармонию чисел, которые приближают их к оригинальному сочинению. Причина в том, что они не пожелали ограничиваться буквальной интерпретацией, а повсюду адаптировали свое выражение к идиоме языка, на котором писали.

Следующий отрывок даст не самое неблагоприятное представление о стиле и манере Мэя. В девятой книге «Фарсалии» Цезарь, находясь в Азии, из любопытства посещает равнину Трои:

Here fruitless trees, old oaks with putrefy’d

And sapless roots, the Trojan houses hide,

And temples of their Gods: all Troy’s o’erspread

With bushes thick, her ruines ruined.

He sees the bridall grove Anchises lodg’d;

Hesione’s rock; the cave where Paris judg’d;

Where nymph Oenone play’d; the place so fam’d