«Эклектический журнал иностранной литературы, науки и искусства, январь 1885»

До прибытия генерала Гордона в Судан в феврале прошлого года по всей стране эмиссарами Махди распространялись слухи, что генерал Гордон провозгласит свободу всех рабов, которые составляют семь восьмых населения этой провинции. Чтобы противодействовать этому пагубному влиянию, генерал Гордон по прибытии в Хартум издал прокламацию, на которую жалуются. Каковы ее условия? Она просто говорит людям то, на что они по закону имеют право, а именно: «Что всякий, у кого есть рабы, имеет полное право на их услуги и полный контроль над ними, и что никто не должен вмешиваться в их собственность». Генерал Гордон не имел полномочий аннулировать Конвенцию и отменить рабство. То, что он сделал, было в соответствии с торжественной конвенцией, заключенной правительствами Великобритании и Египта, и никоим образом не относилось к созданию новых рабов, и еще менее к охоте за рабами, против которой, как хорошо известно, были направлены все его усилия.

Это неправда, что выпуск прокламации обеспечил безопасное прибытие генерала Гордона в Хартум. Прокламация не была выпущена до его прибытия в Бербер — вероятнее всего, не до его прибытия в сам Хартум.

Что касается полной отмены рабства без компенсации немедленно — автор вряд ли обдумал этот вопрос. Для такой могущественной нации, как Великобритания, конфисковать личную собственность народа, у которого рабство берет начало со времен фараонов, было бы столь же неразумно, сколь и несправедливо. У нас нет права, человеческого или божественного, так распоряжаться собственностью, которая не является нашей. Мы не осмелились действовать таким образом, когда давали свободу своим рабам: мы начали с предложения займа в 15 000 000 фунтов стерлингов, а закончили даром в 20 000 000 фунтов стерлингов.

Что касается поручения генерала Гордона в качестве генерал-губернатора, против которого возражают, — как он мог получить какую-либо власть без него? Количество египетских служащих и войск исчислялось тысячами, каждая провинция находилась под управлением египетского паши. Как он мог отдавать какие-либо приказы, если бы не черпал свои полномочия из фирмана хедива.

Автор выступает за эвакуацию Судана на любых условиях, даже если такой уход приведет к анархии — при условии, что Великобритания не готова осуществлять над ним протекторат — и затем он продолжает рекомендовать строительство железной дороги Суакин-Бербер при любых обстоятельствах, с целью открытия дороги в Хартум и предоставления нам доступа к сердцу Африки. Он, по-видимому, считает, что народ Судана после периода анархии сформирует хорошее правительство. Утверждается, напротив, что страна, в настоящее время продуктивная, вернется к варварству и после сцен убийств, грабежей и разбоев станет прибежищем работорговцев, которые будут совершать набеги на все окружающие провинции.

Автор не говорит, откуда должны поступить деньги на строительство железной дороги или как она будет содержаться. Когда он говорит о выводе гарнизонов Сеннаара и Кассалы через Абиссинию, он, по-видимому, забывает о крайней ненависти, существующей между жителями Судана и абиссинцами. Он, кажется, забыл о тысячах людей, которых генерал Гордон был послан вывезти. Оставляя в стороне египетские гарнизоны в Бахр-эль-Газале, на экваторе и в других местах, полковник Кетлоген заявляет, что люди, подлежащие вывозу только из Хартума и Сеннаара, составляют от 40 000 до 50 000 человек, и придерживается мнения, что эвакуация заняла бы два года и могла быть осуществлена только с большим риском и с большим кровопролитием.

Очень трудно объяснить смысл прокламации от 26 февраля, в которой генерал Гордон говорит о том, что послал за британскими войсками, которые через несколько дней будут в Хартуме. Казалось бы, прокламация была обнародована при каком-то недоразумении или непонимании, подлежащем объяснению. Генерал Гордон не является знатоком арабского языка, и его переводчик мог вставить слова, которые он не использовал. Опять же, генерал Гордон мог иметь в виду силы Грэма, направляющиеся в Суакин, поскольку прокламация адресована жителям Судана в целом, частью которого является Суакин; или он может иметь в виду 200 индийских солдат, которых в тот же день (26 февраля) он просит направить в Вади-Хальфу.

Поскольку этот инцидент не имеет никакого отношения к будущему Судана или к прокламации о рабстве, автору статьи в Fortnightly Review казалось бы совершенно излишним выходить из рамок, чтобы обвинить генерала Гордона, отсутствующего офицера, в провозглашении неправды.

Что касается утверждения, что «отправка нынешней экспедиции является достаточным доказательством того, что генерал Гордон переоценивает свои силы», то не стоит верить, что народ Англии поддержит любое такое несправедливое заявление. Напротив, они будут придерживаться мнения, что престиж генерала Гордона никогда не был так высок, как в это время. Он, безусловно, провел его через опасности ужасного испытания, из которого, по-видимому, он и его спутники выйдут с не уменьшившейся репутацией. Мало кто когда-либо узнает о страшной тревоге, которую он испытал за это время испытаний — не из-за себя, а из-за тех, кто был с ним и за чьи жизни он считал себя ответственным. Генерал Гордон никогда не просил об экспедиции в Хартум. После побед Грэма он просил направить два эскадрона британской кавалерии в Бербер и 200 человек в Вади-Хальфу. Он сам заметил, что сделал эти запросы исключительно из-за морального эффекта, который они произвели бы, если бы были удовлетворены.

Трудно понять, с какой целью отправлена нынешняя экспедиция, если не для того, чтобы осуществить эвакуацию этой плодородной страны. Однако следует надеяться, в интересах человечества, что страна может быть сохранена под египетским правлением, тем более что Хартум так же важен для Египта, как наша пограничная позиция в Кветте для Индии. Под египетским правлением она приносила профицит бюджета более 100 000 фунтов стерлингов.

Вопрос о Зебеире не требует комментариев, и это слишком долгая тема, чтобы в нее углубляться.

В заключение можно отметить, что, хотя генерал Гордон, возможно, не одобрил бы обращение внимания на упомянутую статью, все же в его отсутствие его друзья не считают, что ее следует оставить без внимания. — Contemporary Review.

ВЮРЦБУРГ И ВЕНА. ЗАМЕТКИ ИЗ ДНЕВНИКА.

ЭМИЛЬ ДЕ ЛАВЕЛЕ.

Отправляясь в Вену для сбора книг и документов с намерением изучить результаты оккупации Боснии Австро-Венгрией, я выбираю рейнский маршрут и останавливаюсь на два дня в Вюрцбурге, чтобы повидаться с Людвигом Нуаре и поговорить о Шопенгауэре. Vater Rhein теперь изменился до неузнаваемости: quantum mutatus ab illo. Как все отличается от того, когда я посетил его впервые, много лет назад пешком, останавливаясь на этапах, упомянутых в «Рейне» Виктора Гюго, который только что вышел. Все те величественные виды природы, которые можно было получить на старой реке, когда она прокладывала свой величественный путь через барьеры расколотых скал и вулканических возвышений, теперь почти полностью исчезли. Виноградарь посадил свои виноградники даже в самых уединенных уголках и построил каменные террасы там, где скалы были слишком круты для обработки. Вдоль берегов эти гигантские лестницы поднимаются к вершинам пиков и оврагов. Лозы взяли штурмом позицию, и их вид однообразен. Бурги, построенные на грудах лавы, «Маус» и «Катце», эти мрачные убежища старых бургграфов, теперь покрытые зелеными листьями винограда, потеряли свой прежний дикий вид. Лорелея производит белое вино, и сирена больше не опьяняет моряков песнями своей арфы, а соком винограда. Здесь теперь нет ничего, что могло бы вдохновить «Бургграфов» Виктора Гюго или Гейне.

“Ich weiss nicht was soll es bedeuten, Dass ich so traurig bin; Ein Märchen aus alten Zeiten, Das kommt mir nicht aus dem Sinn.”

Внизу инженерное искусство перегородило воды реки, и базальтовые блоки образуют черную стену с белыми линиями между камнями. Черное и белое! Даже старый Бог Рейна принял прусские цвета. На широких участках реки были построены набережные с целью увеличения ее глубины и отвоевания лугов путем медленного, но естественного процесса повышения уровня за счет илистых отложений. Между Мангеймом и Кельном течение выиграло десять часов, и опасности навигации легендарной славы исчезли. Вдоль набережных огромные белые фигуры сообщают навигаторам, на каком расстоянии от них безопасно проходить. На каждом берегу также проходит железная дорога, а по самой реке проходят пароходы всех форм, видов и описаний — пароходы с тремя палубами для туристов, как в Соединенных Штатах, маленькие прогулочные лодки, железные баржи из Роттердама, паровые буксиры, работающие на колесах или винтах, и земснаряды различных пропорций; все эти сотни труб извергают непрерывный черный дым, который затемняет всю атмосферу. Дороги для экипажей в восхитительном порядке; не видно ни одной колеи, и они обсажены фруктовыми деревьями и теми же черно-белыми базальтовыми блоками, что и река. Снова прусские цвета; но цель — указать дорогу для экипажей в темные ночи. Когда путь поворачивает вправо или влево, деревья по обеим сторонам окрашены в белый цвет, чтобы быть отчетливо видимыми. Я никогда нигде не видел такой большой реки, столь тщательно укрощенной, покоренной и использованной, столь полностью подчиненной нуждам человека. Свободный Рейн Арминия и бургграфов дисциплинирован так же хорошо, как любой гренадер Бранденбурга. Экономист и инженер восхищаются, но художники и поэты оплакивают.

Бюффон, на странице, опубликованной в каждом «Курсе литературы», поет осанну культивируемой природе и, кажется, не может найти слов, достаточно сильных, чтобы выразить свой ужас перед природой в ее диком состоянии, «грубой» природой, как он ее называет. В наши дни наше впечатление прямо противоположно этому. Мы ищем на почти недоступных вершинах, в области вечных снегов и в самом сердце доселе неисследованных континентов место, куда человек еще не проник и где мы можем созерцать природу в ее нетронутой девственности. Мы задушены цивилизацией, утомлены книгами, газетами, обзорами и периодическими изданиями, письмами, которые нужно писать и читать; путешествия по железной дороге, почта, телеграф и телефон пожирают время и полностью измельчают жизнь; любое уединение для плодотворного размышления совершенно исключено. Найду ли я его хотя бы среди елей Карпат или под сенью старых дубов Балкан? Индустрия портит и пачкает нашу планету. Химические продукты отравляют воду, шлаки с различных заводов и фабрик покрывают страну, карьеры раскалывают живописные склоны долин, черный угольный дым притупляет зеленую листву и лазурь неба, сточные воды больших городов превращают наши реки в канализацию, откуда выходят зародыши тифа. Полезное разрушает прекрасное; и это настолько всеобще, что порой вызывает слезы на глазах. Разве итальянцы на прекрасном острове Санта-Елена, недалеко от общественных садов в Венеции, не воздвигли заводы для строительства двигателей и не заменили руины церкви четвертого века трубами, чей непрозрачный дым, производимый отвратительным битуминозным углем из Саара, вскоре оставит сажистый след на розовом мраморе дворца Дожей и на мозаиках Святого Марка, точно так же, как мы видим их на соборе Святого Павла в Лондоне, таком уродливом, покрытом липкими полосами. Правда, продукт этой промышленной деятельности конденсируется в доход, который обогащает многие семьи и значительно пополняет список буржуазного населения, населяющего столицу. Здесь, на берегах Рейна, эти доходы представлены виллами и замками, чья псевдогреческая или готическая архитектура выглядывает из-за масс экзотических деревьев и растений в самых востребованных местах, недалеко от Бонна, Годесберга, Санкт-Гоара или Бингена. Смотрите! Там огромный феодальный замок, рядом с которым Штольценфельс, любимая резиденция императрицы Августы, был бы просто охотничьим домиком. Это огромное собрание башен, галерей, крыш и террас должно было стоить не менее 80 000 фунтов стерлингов. Возникло ли оно из угля или из бессемеровской стали? Оно расположено прямо под благородными руинами Драхенфельса. Не отомстит ли дракон, охраняющий сокровище Нибелунгов в логове Нифельхейма, за этот дерзкий вызов современной плутократии?

Все, что я вижу на своем пути вверх по Рейну, заставляет меня размышлять об особенностях прусской администрации. Работы, которые так чудесно «одомашнили» реку, сделав ее типом того, что Паскаль называет «un chemin qui marche», заняли от тридцати до сорока лет и проводились непрерывно, систематически и научно. В своих общественных работах, как и в военных приготовлениях, Пруссии удалось объединить два качества, которых слишком часто не хватает — дух последовательности и любовь к прогрессу. Стремление быть как можно ближе к совершенству заметно в самых мельчайших деталях. Нередко последовательность и слишком тесное следование традициям ведут к рутине, которая отвергает инновации. Большая сила достигается, и шансы на успех значительно возрастают, если, держа одну цель всегда в поле зрения, лучшие средства для ее достижения выбираются и применяются без промедления.

Я отмечал, говоря о парламентской администрации, что отсутствие последовательности было одной из причин слабости демократий. Этого следует остерегаться, как только это становится заметным, иначе последует неполноценность. Несколько пустяковых фактов покажут, что пруссаки — такие же большие любители полезных новинок и практических улучшений, как и американцы. На Рейне, на переправах старые паромы были заменены маленькими пароходами, которые постоянно пересекают реку с одной стороны на другую. На железнодорожных станциях я замечаю, что тележки для багажа сделаны из стали и легче и прочнее любых, что я видел в другом месте. Система отопления железнодорожных купе также более совершенна. Нагретые трубы проходят под сиденьями вагонов, и пассажиры могут регулировать температуру, поворачивая иглу на диске от Kalt (холодно) до Warm (тепло) или наоборот. На вершине башни Ратуши Берлина разные флагштоки для флагов, поднимаемых в праздничные дни, расположены по порядку. Снаружи самой высокой галереи по всему периметру установлены железные кольца, в которые вставляются флагштоки, каждый из которых имеет номер, соответствующий такому же номеру на кольце, в которое он должен входить. Таким образом, обеспечиваются как быстрота, так и регулярность. Порядок и предвидение — верные средства для достижения цели.

Я намеревался поехать в Штутгарт, чтобы увидеть бывшего члена австрийского кабинета Альберта Шеффле, который теперь посвящает все свое время изучению социальных вопросов и опубликовал несколько очень известных работ — среди прочих «Capitalismus und Socialismus» и «Bau und Leben des Socialen Körpers» («Строение и жизнь социального тела»), книги, которые ставят его на крайний левый фланг профессорского социализма. К сожалению, он на водах в Шварцвальде. Но я останавливаюсь в Вюрцбурге, чтобы встретиться с Людвигом Нуаре, философом и филологом, который соблаговолил изучать политическую экономию. Вид социалистического тупика, к которому демократические тенденции ведут современное общество, побуждает многих философов обратить свое внимание на социальные вопросы. Это случай во Франции с Жюлем Симоном, Полем Жане, Тэном, Ренувье; в Англии с Гербертом Спенсером, Уильямом Грэмом и даже с тем эстетом прерафаэлитского искусства, Рёскином.

Я придерживаюсь мнения, что политическая экономия должна идти рука об руку с философией, религией и, особенно, с моралью; но поскольку я сам не могу подняться до этих возвышенных сфер мысли, я бесконечно рад, когда философ бросает мне конец веревки, с помощью которой я могу подтянуться немного выше, над нашим будничным миром. Людвиг Нуаре написал книгу, которая в этом отношении оказалась именно тем, что мне было нужно, и о которой, надеюсь, я смогу рассказать подробнее чуть позже. Она называется «Das Werkzeug» («Орудие»). В ней показана истинность изречения Франклина: «Человек — это животное, создающее орудия». Нуаре утверждает, что происхождение орудий труда совпадает с происхождением разума и языка. В самом начале, насколько можно представить, человек был вынужден воздействовать на материю, чтобы добыть пищу. Это воздействие на природу с целью удовлетворения потребностей и есть труд. Поскольку люди жили вместе семьями и племенами, труд осуществлялся сообща. Человек, совершая мышечное усилие, вполне естественно произносит определенные звуки в связи с этим усилием. Эти звуки, повторяемые и слышимые всей группой, со временем стали пониматься как обозначение действия, спонтанным сопровождением которого они являлись. Так язык родился из естественной деятельности, направленной на удовлетворение насущных потребностей, и глагол, обозначающий действие, предшествовал всем остальным словам. Стремление добыть необходимое и полезное развивает способности к рассуждению, и вскоре возникла потребность в орудиях труда. Везде, где находят следы доисторического человека, находят и кремневые орудия. Таким образом, разум, язык, труд и орудия — все проявления интеллекта, способного к прогрессу, — появились почти одновременно.

Нуаре подробно развил эту теорию в другой книге под названием «Ursprung der Sprache» («Происхождение речи»). Когда она была опубликована, Макс Мюллер в «Contemporary Review» отметил, что, хотя он считает эту систему слишком исключительной, она все же гораздо лучше, чем теория звукоподражания или теория междометий, и что это, безусловно, лучшая и наиболее вероятная из предложенных на данный момент теорий. Я могу лишь склониться перед этой оценкой.

Нуаре — фанатичный кантианец и восторженный поклонник Шопенгауэра. Ему удалось сформировать комитет с целью воздвигнуть статую в честь современного Гераклита. Комитет, говорит он, должен быть международным, ибо если как писатель Шопенгауэр — немец, то как философ он принадлежит всему миру, и он попросил меня присоединиться к нему. «Я чрезвычайно польщен этим предложением, — сказал я, — но у меня есть два возражения». Во-первых, скромный экономист не имеет права ставить свое имя рядом с теми, кто уже находится в списке. Во-вторых, будучи неисправимым последователем платонизма, я опасаюсь, что Шопенгауэр не остался в картезианской линии спиритуализма. Я убежден, что два понятия, которые, по-видимому, в наши дни очень старомодны — я говорю о вере в Бога и в бессмертие души, — должны составлять основу всей социальной науки. Тот, кто верит только в материю, не может подняться до понятия о том, что «должно быть», то есть до идеала права и справедливости. Этот идеал может быть осмыслен только как божественный порядок вещей, морально налагающий себя на человечество. «Revue Philosophique» за октябрь 1882 года гласит: «Позитивная наука, как ее понимают в наши дни, рассматривает не то, что должно быть, а только то, что есть. Она ищет лишь формулу фактов. Всякая идея обязательства или императивного запрета совершенно чужда ее кодексу. Такое кредо — смертельный удар по всякому понятию долга. Я верю, что вера в будущую жизнь необходима для совершения добрых дел. Материализм ослабляет моральное чувство и естественным образом ведет к всеобщему упадку».

«Да, — ответил Нуаре, — это как раз и есть проблема. Как, наряду с суровыми необходимостями природы или Божественным всемогуществом, может найтись место для человеческой личности и свободы? Никто, ни христианин, ни натуралист, еще не смог удовлетворительно ответить на это. Отсюда возникли, с одной стороны, предопределение кальвинистов и «De servo arbitrio» Лютера, а с другой — детерминизм и материализм. Кант — первый смертный, который бесстрашно изучил эту проблему и изучил ее удовлетворительно. Он погрузился в бездну, подобно ныряльщику Шиллера, и вернулся, победив найденных там чудовищ и держа в руке золотой кубок, из которого отныне человечество может пить Божественный напиток Истины. Поскольку ничто не может быть для нас более интересным, чем решение этой проблемы, наша благодарность, сколь бы велика она ни была, никогда не сможет сравниться с услугой, оказанной этим поистине колоссальным усилием человеческого разума. Кант дал нам единственное оружие, способное бороться с материализмом. Нам пора воспользоваться им, ибо это отвратительное учение повсюду подрывает основы человеческого общества. Я чту память Шопенгауэра, потому что он вдохнул в истины, открытые Кантом, больше реальной жизни и проницательной силы. Шопенгауэр не очень хорошо известен ни во Франции, ни в Англии. Некоторые из его работ были переведены, но никто по-настоящему не понял его до конца, потому что, чтобы понять философа, нужно не только восхищаться им, но и быть страстно привязанным к нему. «Безумие Креста» — это восхитительное выражение».

«Шопенгауэр утверждает, что воля — великий источник всего; она означает и личность, и свободу. Мы здесь сразу оказываемся на антиподах натуралистического детерминизма. Свободный разум создает материю. Spiritus in nobis qui viget, ille facit. Бог — великий идеал. Он не заставляет нас двигаться, но движется Сам в нас. Чем больше мы присваиваем себе этот Идеал, тем свободнее становимся; мы — разумные и сознательные авторы своих действий, и в этом заключается свобода. Моральный закон Шопенгауэра — это в точности закон христианства: закон отречения, смирения и аскетизма. То, что христиане называют милосердием, он называет «состраданием». Он призывает своих последователей бороться против своеволия; не позволять своим глазам останавливаться на преходящих иллюзиях внешнего мира, но искать мира своей душе, жертвуя всеми стремлениями и интересами, которые приковывают внимание исключительно к изменчивым сценам этой жизни. Разве это не евангельские принципы? Должны ли они быть отвергнуты только потому, что Будда также проповедовал их? «Высшее доказательство истинности моих доктрин, — говорит Шопенгауэр, — это число христиан, которые оставили все свои земные сокровища, положение и богатство, приняли добровольную бедность, всецело посвятив себя служению бедным, больным и нуждающимся, не устрашившись в своем деле милосердия самыми ужасными ранами, самыми отвратительными недугами. Их счастье заключается в самоотречении, в их безразличии к удовольствиям этой жизни, в их живой вере, в бессмертии их существа и в будущем бесконечном блаженстве».

«Главная цель метафизики Канта, — продолжает Нуаре, — установить предел круга, который может быть охвачен человеческим разумом. «Мы похожи, — говорит он, — на рыб в пруду, которые видят лишь до края воды берега, заключающие их в тюрьму, но совершенно не знают того, что находится за их пределами». Шопенгауэр идет дальше Канта. «Правда, — говорит он, — мы можем видеть мир только извне и как явление, но нам оставлена одна маленькая лазейка, через которую мы можем заглянуть в субстанциальные реальности, и эта лазейка — каждый индивидуальный «Я», открывающийся нам как «Воля», что дает нам ключ к «Трансцендентному». Вы говорите, дорогой коллега, что вы неисправимый платоник; разве вы не знаете, что Шопенгауэр постоянно ссылается на «божественного» Платона и на несравненного, поразительного, der erstaunliche Канта? Его великая заслуга в том, что он защитил идеализм от всех диких зверей, которых Данте встретил в темном лесу, nella selva oscura, в который он заблудился, — материализма и сенсуализма, и их достойных отпрысков: эгоизма и скотства. Ничто не может быть более ложным или опасным, чем физика без метафизики, и все же эта истина, провозглашаемая в наши дни великими людьми, вызывает лишь смех. Понятие долга основано на метафизике. Ничто в природе не учит ему, и физика молчит на этот счет. Природа безжалостна; там торжествует грубая сила. Лучше вооруженный уничтожает и пожирает своего менее удачливого брата. Где же тогда право и справедливость? Материалисты принимают своим девизом слова, которые французы ложно приписывают нашему канцлеру: «Сила есть право». «Сострадание» Шопенгауэра, христианское «Милосердие», «Справедливость» философа и юриста диаметрально противоположны инстинкту и голосу природы, которые побуждают нас жертвовать всем ради удовлетворения животных аппетитов. Прочтите красноречивое заключение книги Ланге «Geschichte des Materialismus». Если материализм не будет побежден, пока еще есть время, все суды, тюрьмы, штыки и картечь в мире не смогут предотвратить крах социального здания. Это пагубное учение должно быть изгнано из умов ученых людей, где оно сейчас царит безраздельно. Оно началось оттуда и постепенно овладело общественным сознанием. Долг истинной философии — спасти мир».

«Но, — ответил я, — философию Шопенгауэра никогда не поймет никто, кроме небольшого меньшинства; что касается меня, я смиренно признаюсь, что никогда не читал ничего, кроме переведенных фрагментов».

«Жаль, что вы никогда не читали оригинал, — ответил Нуаре, — стиль чрезвычайно ясен и прост. Он один из наших лучших писателей. Он изложил самые абстрактные проблемы в наилучших возможных выражениях. Никто не обосновал более полно истинность того, что наш Жан-Поль сказал о Платоне, Бэконе и Лейбнице: самые глубокие размышления не нуждаются в том, чтобы исключать блестящую форму для их выделения, точно так же, как ученый мозг не исключает высокого лба и прекрасного лица. К сожалению, М. де Гартман, популяризировавший Шопенгауэра, слишком часто делал его идеи непонятными своим гегельянским жаргоном. Шопенгауэр не выносил гегельянства. Подобно иконоборцу, он тяжелой дубиной разбил вдребезги его идолов. Он одобрял резкие выражения и позволял себе очень сильные слова. Так, например, ему нравилось то, что он называет die göttliche Grobheit, «божественная грубость». В то же время он восхваляет элегантность и хорошие манеры и даже, как ни странно, перевел небольшое руководство «Как вести себя в обществе», «El Oraculo Manual», опубликованное в 1658 году иезуитом Бальтасаром Грасианом. «Было время, — пишет он, — когда три великих софиста Германии: Фихте, Шеллинг и особенно Гегель, этот торговец бессмыслицей, der freche unsinnige Schmierer, этот дерзкий писака, воображали, что будут казаться учеными, становясь неясными. Этот бесстыдный шарлатан преуспел в том, чтобы завоевать лесть толпы. Он царил в университетах, где его стиль подражали. Гегельянство стало религией, причем весьма нетерпимой. Всякий, кто не был гегельянцем, вызывал подозрение даже у Прусского государства. Все эти господа искали Абсолют и делали вид, что нашли его и привезли домой в своих саквояжах».

«Кант утверждал, что человеческий разум может постичь только относительное. «Ошибка!» — хором кричат Гегель, Шеллинг, Якоби, Шлейермахер и tutti quanti. «Абсолют! Да я знаю его близко; у него нет от меня секретов», — и различные университеты становились аренами революций Абсолюта, которые будоражили всю Германию. Если предлагалось попытаться вернуть этих прославленных маньяков к здравому смыслу, задавался вопрос: «Вы адекватно понимаете Абсолют?» «Нет». «Тогда придержите язык; вы плохой христианин и опасный субъект. Остерегайтесь крепости». Несчастный Бенеке был настолько напуган этим обращением, что сошел с ума и утопился. Наконец, эти великие авторитеты перессорились между собой. Они сообщали друг другу, что ничего не знают об Абсолюте. Спор на эту тему очень часто был смертельным. Эти битвы напоминают дискуссию в Толедо между раввином и монахом в «Романсеро» Гейне. После того как они оба долго спорили и ссорились, король сказал королеве: «Кто из них, по-твоему, прав?» «Я думаю, — ответила королева, — что от обоих пахнет одинаково неприятно».

«Эта туманная система гегельянских искателей Абсолюта, напоминающая Nephclokokkygia, «город в облаках» в «Птицах» Аристофана, стала пословицей у наших французских соседей, которые, совершенно справедливо, любят ясность. Когда что-то кажется им непонятным, они называют это немецкой метафизикой. Кузен сделал все возможное, чтобы прояснить весь этот неперевариваемый материал и подать его в удобоваримой форме. Но при этом он потерял не свою латынь, а свой немецкий и свой французский. Я уверен, вы никогда не понимали, что «чистое Бытие» идентично «не-Бытию». Помните сказку Гримма «Платье императора»? Приговоренный к смерти портной пообещал, чтобы получить помилование, сшить императору самое прекрасное платье, которое когда-либо видели. Он шил, шил и шил без конца и, наконец, объявил, что платье готово, но оно невидимо для всех, кроме мудрых людей. Все слуги, офицеры и камергеры двора пришли осмотреть это произведение искусства вместе с министрами и высокопоставленными лицами, и все как один объявили его великолепным. В день коронации император якобы надевает костюм и едет через город в процессии. Улицы и окна переполнены; никто не хочет признаться, что у него меньше мудрости, чем у соседа, и все повторяют: «Как великолепно! Видели ли когда-нибудь что-то столь прекрасное?» Наконец, маленький ребенок выкрикивает: «Но ведь император голый!», и тогда было признано, что платья никогда не существовало, а портного повесили».

«Шопенгауэр — это ребенок, раскрывающий нищету, или, скорее, несуществование гегельянства, и его труды, следовательно, не были оценены по достоинству в течение более тридцати лет. Первое издание его самой важной работы попало в лавку бакалейщика, а оттуда — на свалку. Наш долг сегодня — исправить эту несправедливость и воздать ему должное; его пессимизм не должен вас останавливать. «Мир, — говорит он, — полон зла, и все страдают здесь, внизу. Воля человека по природе порочна». Разве эта доктрина не является самой сутью христианства? Ingemui omnis creatura. Он утверждает, что наша естественная воля эгоистична и плоха, но что, совершив усилие над собой, она может очиститься и подняться над своим естественным состоянием к состоянию благодати, святости, о котором говорит Церковь, δευτἑρος πλὁυς. Это избавление, Искупление, которого жаждут благочестивые души, и оно достигается через безразличие к миру и к самому себе и их осуждение. Spernere mundum, spernere se, spernere se sperni».

Перед отъездом из Вюрцбурга я посещаю дворец, бывшую резиденцию князей-епископов, а также несколько церквей. Дворец, die Residenz, огромен и кажется еще больше, если вспомнить, что он был предназначен украшать главный город небольшого епископства. Построенный между 1720 и 1744 годами по плану Версальского дворца, он почти такой же большой. Нигде больше не найти такой лестницы. Она и зал, который ей предшествует, занимают всю ширину здания и треть его длины, и эффект поистине имперского величия. Шлейфы толп сутанистых прелатов и изысканных дам могли бы легко здесь развеваться. Балюстрады из тесаного камня украшены статуями. Здесь есть анфилада из 350 приемных залов — все для показа, ни одного для использования. Часть из них была декорирована во времена Французской империи. Как жалко выглядят росписи на потолках, псевдоклассические стены и мебель из красного дерева с латунными украшениями по сравнению с апартаментами, завершенными в начале восемнадцатого века, где орнамент «шикоре» демонстрирует все свои прелести. Я никогда не видел во всей Европе ничего в этом стиле столь совершенного или лучше сохранившегося. Шторы выполнены из материала той эпохи, а стулья, диваны и кресла обиты в тон. Каждая комната имеет доминирующий цвет. Есть зеленая, с металлическими оттенками, как крылья бразильского жука. Брошированный шелк на мебели соответствует ей. Эффект магический. В другой великолепные гобелены Гобеленов, по Лебрену, изображают триумф и милосердие Александра. Еще одна — вся в зеркалах, вплоть до дверных панелей, но группы цветов, написанные маслом на стекле, смягчают чрезмерный блеск. Печи — настоящие чудеса изобретательности и хорошего вкуса, все из бело-золотого саксонского фарфора. Кузнечное искусство никогда не создавало ничего более изящного, чем огромные кованые ворота, которые окружают увеселительные сады с их террасами, лужайками, газонами, фонтанами и деревенскими уголками. Эта княжеская резиденция, которая была почти неизменно пуста после упразднения епископского суверенитета, осталась совершенно нетронутой. Она не была испорчена ни народными восстаниями, ни сменой вкусов. Какие законченные модели стиля Регентства могли бы найти здесь архитекторы и мебельщики для копирования!

Созерцание всех этих величий наводит меня на два вопроса. Где эти суверены крошечных государств находили деньги, чтобы обеспечить себя великолепием и роскошью, которым мог бы позавидовать Людовик XIV? Мой коллега Георг Шанц, профессор политической экономии Вюрцбургского университета, сообщает мне, что у этих епископов почти не было войск для содержания. «Сделайте, — говорит он, — строителей, столяров, обойщиков и плотников из всех наших солдат по всей стране в наши дни, и Германия вскоре могла бы быть покрыта такими дворцами».

Второй вопрос: как могли эти епископы, ученики Того, «Кому негде было преклонить голову», тратить деньги, собранные с налогов бедняков, на помпу и роскошь, достойные Дария или Гелиогабала? Неужели они не читали евангельского осуждения богача и комментариев отцов Церкви? Неужели христианское учение о смирении и милосердии, вплоть до добровольной бедности, понималось только в монастырях и обителях? Эти гранды Церкви должны были быть полностью ослеплены ошибочным софизмом, который ведет к убеждению, что расточительство и траты приносят пользу рабочему человеку, реальному производителю. Эта досадная ошибка слишком вредна в наши дни.

В течение восемнадцатого века большинство церквей Вюрцбурга были полностью испорчены тем, что их украсили в стиле Людовика XV, подходящем только для интерьеров дворцов. Как говорит Буало, «ce ne sont que festons, ce ne sont qu’astragales», готические арки исчезают под гирляндами цветов, облаками с драпировками ангелов в рельефе и переплетениями «шикоре», все это в гипсе и покрыто позолотой. Алтари часто полностью позолочены. Это полное изобилие притворных богатств. В городах фасады некоторых домов кое-где являются законченными примерами этой пышной архитектуры. Несомненно, сияние версальского великолепия побудило Германию украшать свои памятники и жилища «à la Française», даже после того, как Солнце там зашло.

Из моих окон, которые выходят на площадь перед дворцом, я вижу, как мимо марширует батальон войск для упражнений. Даже гвардия в Берлине не могла бы маршировать более автоматически. Ноги и левая рука движутся точно вместе, в то время как ружья удерживаются каждым солдатом под одним и тем же углом. Их стальные стволы образуют идеально прямую линию, когда они блестят на солнце. Ряды солдат абсолютно прямолинейны. Все движется как единое целое, как будто они прикреплены к рельсу. Это совершенство. Сколько заботы и труда должно было быть потрачено, прежде чем такой результат мог быть достигнут! Баварцы, естественно, сделали все возможное, чтобы сравняться и даже превзойти пруссаков. Они больше не хотят, чтобы их считали просто пьяницами, тяжелыми и несколько тупыми. Интересно, полезна ли эта чрезвычайно суровая муштра, столь эффективная на параде, на поле боя наших дней, где принято рассредоточиваться для атаки. Я не компетентен ответить на этот вопрос, но несомненно, что жесткая дисциплина приучает солдата к порядку и послушанию; две очень необходимые добродетели, особенно в демократическую эпоху. Послушание еще более необходимо, когда железная рука деспотизма уступает место власти магистратов и законов. Миссия школ и военной службы — преподать этот урок гражданам республик. Чем больше верховная власть ослабляет свою хватку, тем больше свободный человек должен сразу склоняться к требованиям, необходимым для поддержания порядка в государстве. Если это не так, результатом будет анархия, и тогда возвращение к деспотизму неизбежно, ибо анархия не может быть терпима.

Вечером слышен звук горнов. Это отбой для гарнизонных войск. Это меланхоличное прощание с уходящим днем и, религиозное, как призыв к отдыху, от ночи, которая быстро наступает. Увы! Как грустно думать, что эти трубы, так гармонично возвещающие комендантский час, однажды дадут сигнал к битве и кровопролитию! Люди все еще так же дики, как дикие звери, и с меньшим мотивом, ибо они больше не пожирают своего убитого врага. Я член по меньшей мере четырех обществ, цель которых — проповедовать мир и рекомендовать арбитраж. Никто нас не слушает. Даже свободные нации предпочитают воевать. Я вполне допускаю, что когда на кону безопасность или существование страны, невозможно прибегнуть к арбитражу, хотя его решения были бы по крайней мере такими же справедливыми, как решения насилия и случая; но есть случаи, которые я называю «ушами Дженкинса», с тех пор как прочитал «Фридриха Великого» Карлейля. В таких случаях, где вопрос касается amour propre, упрямства и, часто, могу сказать, также глупости, арбитраж мог бы часто предотвращать конфликты.

Но если человек все еще суров к своему ближнему, он стал более нежен к животным. Он запретил их бесполезно мучить. Я отмечаю трогательный пример этого. Я поднимаюсь к Цитадели, откуда открывается великолепный вид на всю Франконию. Я перехожу мост через Майн. На улице, где причудливые фронтоны домов и яркие вывески над дверями порадовали бы глаз художника, я вижу нечто вроде караульной будки, на которой большими буквами написано: Tierschutz-Verein («Общество защиты животных»). Там стоит лошадь. Зачем? Чтобы быть в распоряжении возчиков с тяжелым грузом, которые поднимаются по склону к мосту, и таким образом предотвратить жестокое обращение с их лошадьми. Это кажется мне гораздо более изобретательным и эффективным, чем наложение штрафа.

Вюрцбург — не промышленный город. По-видимому, нет особой причины, по которой население и богатство города должны быстро расти, и все же старый город окружен прекрасными новыми кварталами, модными площадями, красивыми прогулками и прекрасными широкими улицами, красивыми домами и виллами. Здесь, как и везде, отчетливо проявляется тот странный феномен нашей эпохи — огромное увеличение числа состоятельных семей. Если это продолжится в тех же пропорциях, «массы» будущего будут состоять не из тех, кто живет на заработную плату и жалованье, а из тех, кто живет на прибыль, проценты или доход. Революции станут невозможны, ибо у установленного порядка вещей будет больше защитников, чем противников. Эти бесчисленные комфортабельные резиденции, эти здания всех видов, которые вырастают во всех направлениях, с их роскошным и богатым убранством, все это богатство и благополучие — результат использования машин. Машины увеличивают производство и экономят труд, и поскольку заработная плата не уменьшилась, число тех, кто может жить, не работая, увеличилось.

Вюрцбург обладает древним университетом. Это очень старое здание шестнадцатого века, расположенное в центре города. Поскольку недавно мне оказали честь присвоить степень доктора honoris causa, я хотел увидеть ректора, чтобы выразить ему свою благодарность, но мне не посчастливилось встретиться с ним. На бульваре были построены специальные институты для каждой отдельной науки: для химии, физики и физиологии. Огромные суммы были потрачены в Германии на то, чтобы добавить ряд этих отдельных институтов к различным университетам. Выдающийся профессор химии в Бонне, М. Кекуле, недавно показал мне здание, построенное для его отрасли науки. С его греческими колоннами и дворцовым фасадом оно значительно обширнее, чем весь старый университет. Подвальные помещения, отведенные под экспериментальную и металлургическую химию, напоминают огромные заводы или литейные цеха. Апартаменты профессора гораздо роскошнее, чем у первых лиц. Ни губернатор, ни епископ, ни даже сам генерал не могут похвастаться чем-то, что можно было бы сравнить с ними. В гостиных и танцевальных залах можно было бы собрать весь город. Этот институт стоил более миллиона франков. В Германии совершенно справедливо считают, что профессор, у которого есть эксперименты, должен жить в том же здании, где находятся лаборатории и лекционные залы. Только так он может следить за анализами, требующими его контроля, порой даже ночью. Сравнительная анатомия и физиология также имеют каждая свой дворец. Некоторые профессора естественных наук жалуются, что это действительно излишество. Они говорят, что раздавлены масштабами и сложностью своих принадлежностей, и особенно заботами и ответственностью, которые они влекут за собой; тем не менее, если преувеличение и есть, то оно в правильную сторону. Девиз Бэкона «Знание — сила» становится все более верным с каждым днем. Правильное применение науки — главный источник богатства, а следовательно, и власти. Народы, хотите ли вы быть могущественными и богатыми? Тогда поощряйте всеми силами своих ученых людей.

Я останавливаюсь на день en route, чтобы вновь посетить Нюрнберг, Помпеи Средневековья. Я не буду говорить о его многочисленных интересных церквях, домах, башнях, о Зале пыток, ни об ужасной Железной деве, покрытой внутри шипами, как бочка Регула, которая при закрытии пронзала свою жертву насквозь и открывалась, чтобы сбросить труп в поток, ревущий в ста футах внизу. Ничто не дает более яркого представления об утонченной жестокости этих темных веков. Но я не хочу посягать на прерогативу Бедекера. Лишь слово о том, что я вижу перед собором. Я замечаю там небольшой готический памятник, который напоминает мне римскую колонну в Игеле, на Мозеле, недалеко от Трира. У него есть ниша на каждой из четырех сторон, под стеклом. В первой нише — термометр, во второй — гигрометр, в третьей — барометр, а в четвертой — ежедневные телеграммы из обсерватории и метеорологические карты. Эти инструменты огромны, по крайней мере от четырех до пяти футов в высоту, так что цифры могут быть достаточно большими, чтобы быть четко читаемыми. Я видел подобные памятники в нескольких немецких городах, а в Швейцарии — в Женеве, в садах у Роны, в Веве, недалеко от пристани, и в Невшателе, на набережной у озера. Было бы отлично, если бы все города приняли их. Я пользуюсь каждой возможностью, чтобы настаивать на этом. Их стоимость ничтожна. Совершенно простой можно сделать за 40 фунтов стерлингов, что-то более элегантное может стоить 80 или 100 фунтов; они являются источником развлечения и средством просвещения людей, а также ежедневным уроком физики для всех классов. Рабочий человек узнает там гораздо лучше, чем в школе, практическое использование этих инструментов, которые наиболее полезны для сельскохозяйственных целей и для санитарных мер предосторожности.

Ближе к полуночи я иду пешком на железнодорожный вокзал, чтобы сесть на экспресс до Вены. Старый замок отбрасывает черную тень на город, крыши которого, кажется, белеют в серебристом лунном свете. Это, говорю я себе, родина семьи Гогенцоллернов. Какое изменение произошло в ее судьбе с тех пор, как ее имя впервые появилось в истории, в 1170 году, когда Конрад Гогенцоллерн стал бургграфом Нюрнберга! Один из его потомков, Фридрих, первый курфюрст, покинул этот город в 1412 году, чтобы вступить во владение Бранденбургом, который расточительный император Сигизмунд продал ему за 400 000 флоринов венгерского золота. Он уже занял половину этой суммы у Фридриха, который был экономен, как муравей, и даже заложил курфюршество в качестве обеспечения. Будучи не в состоянии вернуть свой долг и нуждаясь в деньгах для покрытия расходов на экспедицию в Испанию, он очень охотно уступил эту негостеприимную северную «Марку», пески «маркиза Бранденбургского», которые Вольтер так высмеивал. Император не мог предположить, что из этого мелкого бургграфа выйдет будущий носитель императорской короны. Экономия — это маленькая добродетель, состоящая из маленьких лишений, но которая делает многое из малого — Molti pochi fanno un assai — «Много малого делает много», как говорят шотландцы. Хотя правители слишком часто забывают или игнорируют ее, она, тем не менее, даже более необходима для наций, чем для отдельных лиц.

Короткая июньская ночь быстро проходит в спальном вагоне. Я просыпаюсь и обнаруживаю, что нахожусь в Австрии. Я понимаю это сразу по восхитительному кофе со сливками, который подает мне в стакане белокурая девушка в розовом ситцевом платье с обнаженными руками. Он почти равен по качеству тому, что в Posthof в Карлсбаде. Мы очень скоро видим Дунай, но железная дорога не идет вдоль него. Что бы ни говорил известный вальс «Голубой Дунай», река вовсе не голубая. Ее воды желто-зеленые, как у Рейна, но насколько бесконечно более живописен «Donau»! Никаких виноградников, никаких фабрик и очень мало пароходов. Я видел только один, с трудом пробивавшийся против быстрого течения. Холмы по обе стороны покрыты лесами и зелеными лугами, а ветви ив касаются воды. Фермерские дома, очень далеко друг от друга, имеют деревенский и горный вид. Очень мало движения, очень мало торговли; крестьянин все еще главный производитель богатств. В это прекрасное летнее утро сладкий покой этого мирного существования соблазняет и проникает в меня. Как восхитительно было бы жить тихо здесь, рядом с этими сосновыми лесами и этими прекрасными лугами, где пасется скот! Но на другой стороне реки, где нет железной дороги! Есть несколько причин для этого большого контраста между Рейном и Дунаем. Рейн течет в сторону Голландии и Англии, двух рынков, которые были хорошо налажены более трехсот лет и готовы платить высокую цену за все, что приносит им река. Дунай течет в сторону Черного моря, где население чрезвычайно бедно и едва может позволить себе купить то, что мы назвали бы здесь предметами первой необходимости. Продукция Венгрии, даже живой скот, вывозится на запад по железной дороге в Лондон. Транспортировка по воде слишком долгая. Во-вторых, уголь, незаменимое топливо всей современной промышленности, дешевле на Рейне, чем где-либо еще. И в-третьих, Рейн, со времен римского завоевания и с самого раннего периода Средневековья, был центром цивилизации, тогда как та часть Дуная, которая наиболее ценна для торговли, до вчерашнего дня находилась в руках турок.

На станции Амштеттен я купил венскую «Neue Freie Presse», которая, я думаю, вместе с «Pester Lloyd» является лучшей по редакции и самой приятной для чтения газетой на немецком языке. «Kölnische Zeitung» чрезвычайно хорошо информирована, и «Allgemeine Zeitung» также настолько полна и интересна, насколько это возможно; но это ужасная мешанина тем, ужасная путаница, где, например, многие маленькие заметки из Франции или Парижа разбросаны наугад на шести листах. Я бы предпочел прочитать три «Times», чем одну «Kölnische», несмотря на уважение, которое внушает мне эта газета. Едва я развернул свою «Neue Freie Presse», как оказался в самом сердце борьбы национальностей, точно так же, как шестнадцатью годами ранее, только спор уже не идет, как тогда, между мадьярами и немцами. Дуалистический компромисс Деака создал modus vivendi, который все еще действует. Спор теперь между чехами и немцами, с одной стороны, и между мадьярами и хорватами — с другой. Министр Тааффе решил распустить Богемский парламент, и будут новые выборы. Национальные и феодальные чехи, объединившись, свергнут немцев, которые больше не будут обладать более чем третью голосов в Сейме. «Freie Presse» совершенно безутешна по этому поводу и предвидит самые ужасные бедствия в результате: если не конец света, то, по крайней мере, крах монархии. Из-за этих предупреждений номера изымаются по правительственному приказу три или четыре раза в месяц, даже несмотря на то, что это орган австрийской «буржуазии». Она либеральна, но очень умеренна, как «Débats» и «Temps» во Франции. После того как проходит два или три месяца, изъятые номера возвращаются редактору, годные только для корзины с мусором. Эти конфискации (ибо они, по сути, не что иное, хотя и осуществляются через администрацию) абсолютно противоречат закону, что доказывается неоднократными оправдательными приговорами. Их постоянное повторение напоминает худшие периоды Французской империи. Примененные к газете, которая защищает австрийские интересы с таким мастерством, как «Freie Presse», они более чем удивительны. Если бы мой друг Эжен Пеллетан знал об этом, он больше не требовал бы для Франции «свободы, как в Австрии», за что он в свое время пострадал, получив три месяца тюремного заключения. Говорят, что влияние чехов диктует эти конфискации, и одного этого достаточно, чтобы показать жестокость вражды между расами. Венцы, с которыми я путешествую, заявляют, что эта вражда гораздо менее горькая, чем пятнадцать лет назад. В тот период, говорю я им, я путешествовал по стране, не встречая ни одного австрийца. Я встречал мадьяр, хорватов, саксонцев, чехов, тирольцев, поляков, русинов, далматинцев, но никогда — австрийцев. Общая страна игнорировалась, раса была всем. В наши дни, говорят мне мои попутчики, это очень сильно утихло. Вы найдете множество отличных австрийцев, говорят они сегодня, среди мадьяр, а завтра — среди чехов.

Читатель позволит здесь небольшое отступление, касающееся этого вопроса о национальности. Вы встречаете его повсюду в дуалистической Империи. Это главная забота настоящего, и это будет, по сути, главным агентом в определении будущего населения берегов Дуная и Балканского полуострова. Вы, англичане, не можете хорошо понять всю силу этого чувства, которое так сильно в восточных странах. Англия для вас — ваша страна, ради которой вы живете и ради которой, если нужно, умираете. Эта любовь к стране — религия, которая выживает, даже когда всякая другая вера или религия перестает существовать. То же самое во Франции. М. Тьер, который, как правило, так глубоко понимал ситуации, никогда не осознавал огромной силы этих стремлений рас, которые полностью перекроили на его глазах карту Европы на основе национальности. Кавур и Бисмарк, однако, хорошо знали об этом и умели воспользоваться этим чувством, создавая единство Италии и Германии.

Однажды вечером Жюль Симон взял меня навестить М. Тьера на улице Сент-Оноре, который попросил меня объяснить фламандское движение в Бельгии. Я сделал это, и он, казалось, счел вопрос совершенно неважным, совершенно детским, по сути, и очень отставшим от века. Он был одновременно и прав, и неправ. Он был прав, потому что истинный союз — это союз умов, а не крови. Слова Христа здесь удивительно применимы: «Ибо, кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат, и сестра, и матерь» (Евангелие от Марка iii. 35).

Я признаю, что смешанные национальности, которые, без учета разнообразия языка и расы, основываются, как в Швейцарии, на идентичности исторических воспоминаний, цивилизации и свободы, являются высшим порядком; они — типы и предвестники окончательного слияния, когда все человечество будет лишь одной большой семьей, или, скорее, федерацией. Но М. Тьер, будучи идеалистом, как истинный сын Французской революции, был неправ, не принимая во внимание вещи такими, какими они являются на самом деле, и требования переходной ситуации.

Это пробуждение национальностей — неизбежный результат развития демократии, прессы и литературной культуры. Автократ может управлять двадцатью разными народами, ничуть не заботясь об их языке или расе; но если однажды будут введены собрания, все меняется. Речь правит. Тогда на каком языке говорить? Конечно, на языке народа. Вы хотите обучать молодежь? Это должно быть сделано на их родном языке. Должно ли отправляться правосудие? Вы не можете судить человека на иностранном языке. Вы хотите представлять его в парламенте и просить его голоса; меньшее, что он может потребовать взамен, — это чтобы он понимал, что вы говорите. И так постепенно язык большинства завоевывает позиции и принимается в парламенте, судах и школах всех уровней. В Финляндии, например, борьба идет между шведами, которые составляют состоятельные классы и живут в городах на побережье, и сельским населением, которое является финским. Посещая страну с сыном выдающегося лингвиста Кастрена, который умер в Азии, разыскивая происхождение финского языка, я обнаружил, что на последнем говорят больше, чем на шведском, даже в пригородах крупных городов, таких как Або и Гельсингфорс. Все официальные надписи на двух языках. Обучение в общинных школах почти полностью на финском языке. Есть финские гимназии, и даже в университете — лекции на этом языке. Есть также национальный театр, где я слышал «Марту», спетую на финском. В Галиции польский язык полностью заменил немецкий; но русины также заявили права на свой идиот. В Богемии чешский диалект торжествует настолько полно, что немецкий находится под угрозой быть полностью отброшенным. На открытии Богемского сейма губернатор произнес речь на чешском и одну на немецком. В Праге недавно был открыт чешский университет рядом с немецким. Духовенство, феодалы и население решительно поддерживают это национальное движение. Архиепископ Пражский, князь Шварценберг, хотя сам немец, назначает только чешских священников, даже на севере Богемии, где доминируют немцы.

Несомненно, что в странах, где две расы таким образом перемешаны, это растущее чувство должно вызывать бесконечные разногласия и почти непреодолимые трудности. Это невыгодно — говорить на идиоме небольшого числа людей, ибо это причина изоляции. Было бы, конечно, гораздо лучше, если бы в Европе говорили только на трех или четырех языках, и еще лучше, если бы был принят только один; но до тех пор, пока этот апогей единства не будет достигнут, каждый свободный народ, призванный установить самоуправление, будет требовать прав для своего родного языка и будет пытаться объединиться с теми, кто на нем говорит, если только нация уже не полностью удовлетворена своей смешанной, но исторической национальностью, как Швейцария и Бельгия. Австрия и Балканский полуостров сейчас взбудоражены этими требованиями использования национального языка и стремлениями к формированию государств, основанных на этнических группах.

По мере приближения к Вене поезд проходит через самую прекрасную местность. Череда небольших долин с маленькими ручейками, рябящими в них, и по обе стороны зеленые лужайки между холмами, покрытыми лесами, преимущественно елями и дубами. Можно было бы вообразить себя в Штирии или в Верхней Баварии. Вскоре, однако, появляются дома, часто очаровательные шале, утопающие в ползучих растениях, розах «Gloire de Dijon», или жасмине и клематисе. Они становятся все более частыми, и возле пригородных станций есть совсем маленькие деревушки из вилл. Я не знаю столицы с такими красивыми пригородами, кроме, пожалуй, Стокгольма. Ничто не может быть более восхитительным, чем Баден, Мёдлинг, Брюль, Шёнбрунн и все те маленькие деревенские уголки к югу от Вены, на дороге к Земмерингу. — Contemporary Review.

ДРЕВНИЕ ОРГАНЫ ОБЩЕСТВЕННОГО МНЕНИЯ.

ПРОФ. Р. К. ДЖЕББ.

В течение нескольких недель в начале этого года внимание английской публики было приковано с напряженной тревогой к судьбе одного человека, который предпринял опасную миссию на службе своей стране. Когда египетская проблема была в самом худшем состоянии, генерал Гордон отправился в Хартум, чтобы помочь правительству своим личным влиянием в политике спасения гарнизонов и ухода из Судана. Путешествие, хотя оно принесло ему новую честь, неизбежно возложило серьезную ответственность на тех, кто его санкционировал. Любой момент мог принести известие о его смерти. Если бы такое известие пришло, считалось и говорилось повсеместно, министерство пало бы. В стране с темпераментом Англии само существование такого убеждения заставляло задуматься. Год назад имя Гордона, хотя и знакомое информированным классам, не подействовало бы на нацию как заклинание. Но популярная биография его, которая появилась, дала повод для многих статей в газетах. Короткого времени было достаточно, чтобы сделать широкие факты его карьеры известными по всей длине и ширине страны. Люди знали, что он сплотил рыхлую китайскую чернь в армию, которая спасла правящую династию Китая; что он единственный из христиан, чье имя упоминается в молитвах Мекки; что он не заботится о личных наградах; что он бесстрашен перед лицом смерти; и что он доверяет Богу. Впечатлить эти факты в народное воображение было делом нескольких недель; сконцентрировать силу общественного мнения, если бы он был принесен в жертву, было бы делом нескольких часов. Редко, возможно, что-либо иллюстрировало более ярко то великое и отличительное условие современного существования в свободных странах — двойную власть, которой обладает газетная пресса, одновременно как вездесущий наставник и как быстрый интерпретатор национального ума. Естественно было в такое время для того, чьи занятия предполагали сравнение, посмотреть от современного к древнему миру и попытаться оценить интервал, который отделяет их в этом поразительном и важном отношении. Были ли в древних цивилизациях какие-либо агентства, которые осуществляли власть, аналогичную по роду, хотя и не сравнимую по степени, с властью современной прессы? Начнем с того, что мы сразу чувствуем, что деспотические монархии древнего Востока не задержат нас надолго. Для них национальное мнение обычно означало мнение короля. Мы знаем общий способ записи, который встречается высеченным на камне, в связи с изображениями или символами тех монархов. Поскольку врачи, кажется, все еще сильно расходятся во мнениях относительно точного перевода многих из этих текстов, было бы опрометчиво цитировать какой-либо, но вот стиль, который, кажется, преобладает среди королевских авторов: «Он пришел с колесницами. Он сказал, что он мой двоюродный брат. Он солгал. Я посадил его на кол. Я Артахшатра. Я содрал кожу с его дядей, его братьев и его двоюродных братьев. Я царь, сын Дарявуша. Я распял две тысячи главных жителей. Я сияющий, великий и добрый». От монархического Востока мы обращаемся с большим любопытством к Греции и Риму. Там, по крайней мере, была жизнь общественного мнения. Помимо институтов, которые являются кристаллизованным мнением, были ли какие-либо живые, неофициальные голоса, в которых это общественное мнение могло быть услышано?