«Дневник Сэмюэла Пипса: Декабрь 1668»

Подготовлено Дэвидом Уиджером

ДНЕВНИК СЭМЮЭЛА ПИПСА, МАГИСТРА ИСКУССТВ, ЧЛЕНА КОРОЛЕВСКОГО ОБЩЕСТВА

КЛЕРК ПО ДЕЛАМ АДМИРАЛТЕЙСТВА И СЕКРЕТАРЬ АДМИРАЛТЕЙСТВА ПЕРЕВЕДЕНО С РУКОПИСИ, НАПИСАННОЙ СТЕНОГРАФИЕЙ, ИЗ БИБЛИОТЕКИ ПИПСА В КОЛЛЕДЖЕ МАГДАЛЕНЫ В КЕМБРИДЖЕ ПРЕПОДОБНЫМ МАЙНОРСОМ БРАЙТОМ, МАГИСТРОМ ИСКУССТВ, БЫВШИМ ЧЛЕНОМ И ПРЕЗИДЕНТОМ КОЛЛЕДЖА (Полная версия)

С ПРИМЕЧАНИЯМИ ЛОРДА БРЕЙБРУКА ПОД РЕДАКЦИЕЙ С ДОПОЛНЕНИЯМИ ГЕНРИ Б. УИТЛИ, ЧЛЕНА ОБЩЕСТВА АНТИКВАРОВ ДНЕВНИК СЭМЮЭЛА ПИПСА. ДЕКАБРЬ 1668

1 декабря. Встал, отправился в Адмиралтейство, где просидел все утро. В полдень обедал со своими людьми, затем вернулся в Адмиралтейство, был очень занят до самого вечера. Вернувшись домой, заставил мальчика читать мне «Реальный характер» Уилкинса, что доставило мне огромное удовольствие. После ужина лег спать, чувствуя большое удовлетворение и радость от общения с женой. Сегодня услышал, что бедняга мистер Клерк, стряпчий, скончался от простуды, проболев не более двух дней. Это меня очень опечалило, бедный человек!

2-е. Встал, все утро в Адмиралтействе занимался счетами сэра Д. Гоудена. В полдень отправился по делам с Уильямом Хьюэром, надеясь застать мистера Рена у капитана Кокса, чтобы попросить его об одолжении для дяди Уилла, Стивентона, но разминулся с ним. Вернулся домой, а затем выехал с женой — впервые в собственном экипаже, что заставило мое сердце ликовать. Хвалю Господа и молю Его благословить этот экипаж и позволить мне пользоваться им и впредь. Мы с женой отправились в Королевский театр, где сели так, чтобы не видеть Кнепп в ложе над нами, где случайно оказалась миссис Уильямс. Там смотрели «Узурпатора» — довольно неплохая пьеса, за исключением тех моментов, что призваны напоминать о Кромвеле и Хью Питерсе, — это выглядит крайне глупо. После спектакля мы поехали в Уайтхолл; жена осталась ждать, а я поднялся к герцогине и королеве, чтобы поговорить с герцогом Йоркским. Там я видел всех дам и слышал глупые разговоры короля с окружающими: он рассказывал историю о том, как у лорда Рочестера украли одежду, пока он был с девицей; все золото пропало, но одежду потом нашли, спрятанную в перине той самой девицей, что ее украла. Я поговорил с герцогом Йоркским, как раз когда он садился ужинать с королем, о нашей отправке провизии для флота сэра Томаса Аллена отсюда в Кадис, чтобы встретить его. Затем вернулся к жене в свой экипаж и с огромным довольством и радостью поехал домой, где заставил мальчика дочитать «Реальный характер», который я начал очень давно. Чтение доставляет мне бесконечное удовольствие, это поистине достойный труд, и, думаю, весьма легкий, хотя мои глаза не позволяют мне самому взяться за что-либо подобное. Сегодня услышал, что дело мистера Экворта в Гилдхолле решилось в его пользу, против его обвинителей, чему я вполне рад.

3-е. Встал рано и по воде с Уильямом Хьюэром отправился в Уайтхолл к мистеру Рену, который дал мне мало надежд на то, что я просил для мистера Стивентона, дяди Уилла, а именно — получить разрешение, находясь при смерти, сложить с себя должность. Это меня огорчило, но я сделаю все, что смогу. Вернулся в Адмиралтейство, со мной сэр Джер. Смит — глупый, болтливый человек, но он рассказал мне то, что слышал: будто Холмс и Срэгг теперь заправляют всем у герцога Бекингема в том, что касается морских дел, и станут важными людьми. Но он предрекает, к чему это приведет, — и я тоже. В Адмиралтействе мы просидели все утро, в полдень вернулись домой обедать, а затем снова выехали с женой в театр герцога Йоркского. Смотрели «Несчастных любовников» — посредственная пьеса, на мой взгляд, но некоторые части очень хороши и отлично сыграны. Мы сидели под ложами и видели знатных дам; среди прочих — леди Кернеги, которая дьявольски сильно накрашена. Вернулись домой; огромное удовольствие — ехать вдвоем с моей бедной женой в собственном экипаже в театр. Это заставляет нас выглядеть в глазах мира весьма значительными, думаю, — по крайней мере, значительнее, чем я когда-либо мог ожидать, или мои друзья для меня, или, как мне кажется, кто-либо из моей семьи, кого я помню, кроме моего кузена Пипса из Солсбери-Корт. Затем в Адмиралтейство, оттуда домой, ужин и спать.

4-е. Встал и с Уильямом Хьюэром по воде отправился в Уайтхолл, где, как обычно, ожидал герцога Йоркского. Там, во время разговора о делах Отдела выдачи жалования, по поводу которого Коллегия письменно дала совет герцогу Йоркскому возложить обязанности на лорда Броункера, сэр Джон Миннс глупо поднялся и начал жаловаться на Адмиралтейство и на то, что его ни во что не ставят. И это перед сэром Томасом Литтлтоном, который был бы рад видеть наши разногласия, что меня сильно встревожило. Поэтому я воздержался от того, что счел бы нужным сказать по этому поводу, услышав столь неуместную речь, произнесенную этим выжившим из ума дураком. Но я промолчал и довольствовался тем, что дело пошло так, как я советовал, согласно суждению герцога Йоркского по спорному вопросу. Ушел оттуда, мой экипаж встретил меня и отвез по нескольким делам, что является огромным удобством. Вернулся домой, где по приглашению застал тетушку Уайт; она осмотрела весь наш дом и осталась очень довольна, и, право, теперь он выглядит очень красиво и богато обставлен. Вскоре пришел дядя, и мы сели обедать, где был пирог с олениной, и мы были очень веселы. После обеда я повез жену и тетушку в Смитфилд, где они сидели в экипаже, пока я, мистер Пикеринг, встретивший меня там, Уильям Хьюэр и его друг, жокей, ходили смотреть несколько пар лошадей для моего экипажа. Было уже поздно, мы ни о чем не договорились и отложили на другой раз. Но здесь я увидел примеры хитрости и плутовства, о которых и не подозревал, касающиеся покупки и выбора лошадей. Мы расстались с мистером Пикерингом, которому я очень обязан за его любезность в этом деле, а я с моими людьми вернулся домой. Я отправился в Адмиралтейство, чтобы встретиться по поводу счетов сэра У. Уоррена, где был раздосадован, видя, как плохо идут дела у Сюрвейера, пока жив сэр Джон Миннс. Я был так расстроен, что счел удобным случаем изложить свои мысли об этом письменно, и поэтому написал письмо Коллегии, с помощью трубки, лорду Броункеру и передал его ему, сохранив копию, которая может пригодиться мне в будущем. Сделав это, я вернулся домой к тетушке, которая ужинала с нами, как и дядя. Она женщина с хорошим нравом, так что, думаю, мы будем поддерживать знакомство. Но она очень гордится своим обручальным кольцом, недавно украшенным бриллиантами, которое обошлось ей примерно в 12 фунтов. Я очень хвалил его, хотя не считаю, что оно подходит для человека нашего круга. После ужина они ушли домой, а мы легли спать.

5-е. Встал после короткого разговора с женой, который меня расстроил: с момента нашей недавней ссоры она очень внимательно следит за моим сном и сновидениями и не хочет верить, что я не вижу во сне Деб. Она говорит, что я разговариваю во сне и что этой ночью я кричал: «Шлюха!», и это, должно быть, она. Она говорит, что время от времени я вздрагиваю не так, как обычно, чего я не знаю, ибо не ведаю, что вижу ее во сне чаще, чем обычно, хотя не могу отрицать, что мои мысли наяву время от времени, против моей воли и здравого смысла, обращаются к ней. Только это и может меня погубить, ведь во всем остальном я счастлив, и мог бы оставаться таким, если бы не моя собственная вина, если бы я снова попался на любви к кому-то, кроме жены. Встал и отправился в Адмиралтейство, в полдень обедал, затем снова в Адмиралтейство, где был до поздна, очень занят, отправляя много дел, приводя в порядок бумаги в своем кабинете. Вернулся домой к ужину и спать. Новостей нет, кроме того, что лорд Ормонд, вероятно, снова отправится в Ирландию, что показывает, что герцог Бекингем не правит всем так абсолютно. И что, как бы то ни было, нас скоро ждут перемены в Адмиралтействе. И несомненно, что нонконформисты теперь открыто проповедуют в домах во многих местах, в том числе в доме, который ранее принадлежал сэру Дж. Картерету на Лиденхолл-стрит, и имеют свободный доступ к королю. А теперь главный спор — этот парламент или другой; и мой великий замысел, если я останусь в Адмиралтействе, — стать членом парламента.

6-е (День Господень). Встал и с женой отправился в церковь, что меня очень радует, ибо я был полон страха, что она больше никогда не пойдет в церковь после того, как объявила мне, что она римская католичка. Но хотя я искренне думаю, что она боится Бога и является истинно и искренне праведной, я вижу, что она не настолько строгая католичка, чтобы не ходить со мной в церковь, что меня очень радует. Здесь Миллс произнес ленивую проповедь о кротости Моисея. Вернулись домой, мы с женой обедали вдвоем, а затем она читала маленькую книжку о речи вообще, перевод с французского; превосходное произведение, из всех, что я читал, доказывающее наличие души в человеке и все пути и тайны, которыми природа учит человека речи, что доставляет мне бесконечное удовольствие. Вскоре жена ушла в церковь, а я в Адмиралтейство, чтобы завершить свой журнал за последние три дня, а затем домой в свою комнату, чтобы привести в порядок бумаги, и провести вечер с женой и Уильямом Хьюэром, обсуждая дела Адмиралтейства, и, в частности, мой собственный отдел, как я его устрою, и через некоторое время он станет местом отдыха, а не рабства, каким был столько лет. Ужин и спать.

7-е. Встал при свечах, впервые этой зимой, но я так часто терял время, пытаясь навестить сэра У. Ковентри, и так давно не видел его, что решил найти время. Встал и с Уильямом Хьюэром, так как это был первый морозный день этой зимой, хорошо дошли до Ковентри. Там я час беседовал с ним наедине о флоте, который он жалеет, но говорит, что у него нет желания вмешиваться в дела флота, чтобы не навредить ему, а также и себе, если станет известно, что он вмешивается. Мы говорили о делах вообще, и я сказал ему, что, несмотря на все эти события, он, слава Богу, все еще держится. Он ответил: «Да, но я думаю, что мое пребывание здесь объясняется тем, что мои враги, лорды Бекингем и Арлингтон, видят, что мне безразлично, если меня уволят». Он уверяет меня, что так же устал от Казначейства, как когда-то от флота. Он говорит, что верит, что их пыл почти остыл в отношении флота, так как из старого состава остались только лорд Броункер, Дж. Миннс, который готов покинуть этот мир, и я сам. Но он говорит, что предвидит очень большую нужду и великие беспорядки по этой причине; до такой степени, что его враги представляют его королю как человека меланхоличного, который постоянно предрекает дурные события, так что король назвал его «Визионером». Когда ему это передали, он сказал, что ответил этому человеку, что, что бы он ни предвидел, он не боится ничего за себя, и в частности лорда Арлингтона, так сильно, как герцог Бекингем, или герцога Бекингема, так сильно, как лорд Арлингтон в это время. Но он говорит, что на него всегда смотрели как на меланхолика, тогда как другие, желая угодить королю, заставляют его верить, что все в безопасности. Так он слышал, как лорд-канцлер открыто говорил королю, что тот теперь славный принц и находится в славном положении из-за какого-то одного случая, который произошел, или какой-то одной помехи, которая была устранена. «Когда, — говорит У. Ковентри, — они радовались одному хорошему обеду, не задумываясь о том, что в буфете на завтра ничего не осталось». После этого и других разговоров такого рода я ушел и дошел до лорда Сэндвича, с которым отправился в Уайтхолл и прогулялся четверть часа в саду, чего не делал с ним столько времени с тех пор, как он приехал в Англию. Говорили о его собственном положении и, в частности, о разговорах в свете о его поездке в Танжер. Я нахожу, что если его условия могут быть сделаны прибыльными и безопасными в отношении денег, он поедет, но иначе нет; однако он будет казаться не против этого, чтобы облегчить другие свои счета, которые сейчас зависят от этого и которые он с трудом может уладить, но все же имеет некоторые надежды, так как король, говорит он, очень любезно с ним разговаривает. Оттуда на Комитет по Танжеру, а затем с Уильямом Хьюэром в Вестминстер в контору сэра Р. Лонга, и в Темпл, но ничего не сделал, так как аудитора не было на месте. Вернулся домой обедать, а после обеда снова вышел с женой в Темпл, ходили туда-сюда по делам, вернулись, я зашел в Адмиралтейство, сделал немного дел, вернулся домой с Уильямом Хьюэром, читали и разговаривали, ужинали и легли спать в очень хорошем настроении. Сегодня днем, проезжая по Куин-стрит, я увидел, как мимо нашего экипажа пешком прошла Деб, что, прости меня Господи, вызвало у меня новые мысли о ней и ради нее, но я не посмел их показать, и думаю, что жена ее не видела, но я освободил свои мысли от нее, как только смог.

8-е. Встал, рано утром заходил сэр Г. Чолмли по поводу некоторых счетов и причитающихся ему денег. Когда он ушел, я отправился в Адмиралтейство, где просидел все утро. Здесь, среди прочего, разразилась буря, которую мы с Уильямом Хьюэром давно ожидали от Сюрвейера [полковника Миддлтона] по поводу того, что Уильям Хьюэр якобы вступил в сговор, чтобы получить контракт, обременяющий склады керси и хлопчатобумажными тканями, на что он часто жаловался, а в последнее время больше, чем когда-либо. И теперь он сделал это самым скандальным письмом Коллегии, порочащим мой отдел. В ходе разговора между ним и мной возникли такие резкие слова, которые вряд ли когда-нибудь забудутся. Я заявил, что поверю Уильяму Хьюэру так же, как и ему, и возложил вину, если она есть, на него самого. Он, с другой стороны, поносил мое слово и слово Уильяма Хьюэра, называя его плутом и говоря, что если бы он был его клерком, то лишился бы ушей. Наконец, я закрыл дело на это утро, выставив все в смешном свете, как оно и есть, а он клялся, что король добьется справедливости в этом деле, иначе он лишится своей должности. Адмиралтейство было очищено от всех, кроме нас и Уильяма Хьюэра, но, однако, свет увидел, что это значит, и, я полагаю, между нами возникнут серьезные отношения, о чем я сожалею, чтобы на меня или моих не было брошено пятно в это время, хотя бы и незаслуженно, из страха дать повод к моей реальной дискредитации. Поэтому я не только весь остаток утра был раздосадован, но и пошел домой обедать, где жена рассказала мне о новой пьесе лорда Оррери «Трифон» в театре герцога Йоркского, которую я, однако, хотел увидеть. Поэтому мы перекусили и отправились туда, где с большим трудом, в половине второго, попали в темную дыру на 18-пенсовые места наверху, где мы не могли хорошо слышать, но зал был бесконечно полон. Пролог был глупейшим, а пьеса, хотя и восхитительная, не доставила почти никакого удовольствия, потому что это был в точности тот же замысел, слова, смысл и сюжет, что и в каждой из его пьес, любая из которых сама по себе считалась бы восхитительной, тогда как так много пьес с одним и тем же замыслом и фантазией лишь притупляют друг друга. И это, я вижу, мнение всех остальных, так же как и мое, поэтому они выказали мало удовольствия. Вернулись домой, очень разгоряченные, мой ум был сильно не в порядке, так что я не мог есть ужин или спать почти всю ночь, хотя провел время до двенадцати ночи с Уильямом Хьюэром, обдумывая наши дела. И мы находим, что это не только свободно от какой-либо вины с нашей стороны, но и настолько ужасно скандально с другой стороны, чтобы выдвинуть столь беспочвенную жалобу, и настолько постыдную для него, что я не мог не увидеть, что мне не нужно беспокоиться. Но такова слабость моей натуры, что я не мог с этим поделать, что меня раздражает, показывая, как я неспособен жить с трудностями.

9-е. Встал и отправился в Адмиралтейство, но сделал там мало, мой ум все еще был неспокоен, хотя я все больше убеждался, что для этого нет причин. Выехал с женой в Темпл, где встретился с клерком аудитора Вуда и сделал с ним кое-какие дела, а затем отправился к мистеру Спонгу, нашел его у Саутгемптонского рынка и повез туда жену. Поднялись в его комнату, укромное место, но с хорошим видом на поля. Там я получил бесконечное удовольствие не только от его изобретательности вообще, но в частности от того, что он показал мне использование параллелограмма, с помощью которого он за четверть часа нарисовал передо мной, в малом масштабе, с большой карты, очень аккуратную карту Англии — то есть все очертания, что доставляет мне бесконечное удовольствие и предвкушение удовольствия, которое я получу от него. Поэтому я хочу, чтобы мне сделали такой, какой я заказал. Он показал нам много других красивых вещей и дал мне стеклянный пузырек, чтобы проверять крепость спиртных напитков.

[По-видимому, это относится к первой форме ареометра достопочтенного Роберта Бойля, который он описал в статье в «Философских трудах» за июнь 1675 года под названием «Новый инструмент для испытаний». В этой статье автор ссылается на стеклянный инструмент, продемонстрированный им самим много лет назад, «состоящий из пузырька, снабженного длинным и тонким стеблем, который нужно было опускать в различные жидкости для сравнения и оценки их удельного веса». Бойль описывает этот стеклянный пузырек в статье в «Философских трудах», том IV, № 50, стр. 1001, 1669 г., под названием «Вес воды в воде с помощью обычных весов и гирь».]

Сделав это, и потратив 6 пенсов на эль в экипаже у дверей гостиницы «Бык» с невинным хозяином дома, йоркширцем, за то, что он позволил нам пройти через его дом, мы отправились к «Геркулесовым столбам» и там перекусили. Затем со всей скоростью вернулись в театр герцога Йоркского, где снова было очень полно, но мы пришли достаточно рано, чтобы занять хорошее место в партере, и снова слушали эту новую пьесу. Хотя я понял ее лучше, чем раньше, мое ощущение от нее и удовольствие были точно такими же, как вчера, и не больше, как и у всех остальных вокруг нас. Взяли наш экипаж и поехали домой, теперь имея мало удовольствия смотреть по сторонам на красивые лица из страха не угодить жене, которой я теперь, больше чем когда-либо, нахожу большое утешение в том, чтобы угождать; и это для меня настоящая радость. Вернулись домой, в Адмиралтейство, где провел час или два, а затем домой к жене, на ужин и разговоры, и спать.

10-е. Встал и отправился в Адмиралтейство, где был занят все утро: Миддлтона там не было, так что никаких слов или взглядов от него. В полдень вернулся домой обедать, а затем в Адмиралтейство, где был занят весь день. Вечером Уильям Хьюэр поехал со мной домой, и мы думаем, что у нас достаточно материала, чтобы выставить Миддлтона дураком. Но меня расстроило, что сэр У. Уоррен встретил меня вечером, когда я выходил из Адмиралтейства домой, и сказал, что Миддлтон намерен жаловаться герцогу Йоркскому. Но, обдумав это дело, я лег спать, удовлетворенный тем, что для меня лучше, чтобы он это сделал. Так мое беспокойство прошло, я лег спать и хорошо выспался.

11-е. Встал и с Уильямом Хьюэром по воде отправился в Сомерсет-хаус. Там я встретился с лордом Броункером, прежде чем он отправился к герцогу Йоркскому, и сказал ему о своей уверенности, что я выставлю Миддлтона дураком, и что, по моему мнению, лучше всего мне пожаловаться на несправедливость, которую он совершил. Но я устроил так, что лорд попросил меня воздержаться и пообещал, что он предотвратит Миддлтона, пока я не дам свой ответ Коллегии, чего я и хотел. Ушел в Уайтхолл, где мы, как обычно, присутствовали, и Миддлтон не сказал ни слова перед герцогом Йоркским, чему я был рад до глубины души, потому что благодаря этому у меня есть время составить ответ по своему усмотрению. Затем с Уильямом Хьюэром в экипаже в Смитфилд, но не встретили мистера Дикеринга, так как он не пришел, и поэтому он [Уилл] и я зашли в закусочную на Олдерсгейт-стрит и хорошо пообедали за 19 с половиной пенсов жареной говядиной, радуясь бесконечной силе, которую мы имеем, чтобы доказать, что Миддлтон — дурак. Пообедав, мы вернулись в Смитфилд, встретили Дикеринга и весь день ходили туда-сюда по поводу лошадей, видели плутовство и трюки жокеев. Здесь я встретил У. Джойса, который долгое время утомлял меня своими неуместностями, и так же мистер Кнепп, который, кажется, является своего рода жокеем и хотел бы сделать что-то для меня, но я избегал его, и тем более из страха, что меня будет беспокоить его жена, которую я хочу, но не смею видеть из-за моего обета жене. Наконец ушли и ничего не сделали, только решили дать 50 фунтов за прекрасную пару черных лошадей, которых мы видели неделю назад. Высадили мистера Дикеринга недалеко от его дома, которому я очень обязан за его заботу в этом деле, и он, я вижу, обладает восхитительным мастерством в этом деле. Вернулись домой, провели вечер в разговорах и веселье, мой ум был в покое, и я лег спать.

12-е. Встал и отправился в Адмиралтейство, где пробыл все утро, в полдень вернулся домой обедать, а затем так же был очень занят до самого вечера, чтобы быть готовым завтра приступить к составлению ответа Миддлтону. Вернулся домой к ужину и спать. Сегодня услышал, что в Ломбард-стрит обрушился новый, еще не совсем достроенный дом, и что таких было несколько, так как они использовали плохой раствор и кирпичи, но, по милости Божьей, никто не пострадал. В этот день домой привезли мою пару черных лошадей для экипажа, первую, владельцем которой я когда-либо был. Они обошлись мне в 50 фунтов и являются прекрасной парой.

13-е (День Господень). Встал и с Уильямом Хьюэром отправился в Адмиралтейство, где пробыл все утро, затем домой на легкий обед, и вскоре снова за работу в одиночестве до двенадцати ночи, составляя ответ Миддлтону, который, я думаю, сделаю с очень хорошей целью — по крайней мере, я сам удовлетворен им. Лег спать, устав от ходьбы по Адмиралтейству, диктуя ему [Хьюэру]. Ночью жене было очень плохо, ее рвало, но вскоре она снова почувствовала себя хорошо.

14-е. Встал и по воде отправился в Уайтхолл на Комитет по Танжеру, где, среди прочего, был глупый отчет о ссоре между Норвудом в Танжере и мистером Бландом, мэром, который бежал в Кадис. Его жалоба плохо сформулирована, а защита другого — самая нелепая, которую я когда-либо видел, и так думали все остальные, кто там был. Но никогда я не видел столь великого примера пользы грамматики и знания того, как рассказать свою историю, как сегодня, когда Бланд испортил свое дело плохим изложением, хотя мог бы прославиться, одолев Норвуда, своего врага, если бы знал, как этим воспользоваться. Оттуда, вызвав Смита, клерка аудитора в Темпле, я через Биржу отправился домой, просмотрел с ним свои счета по Танжеру, пообедал, а затем снова высадил его, воспользовавшись наемным экипажем, так как мой кучер сегодня занимался объездкой моих лошадей, которые еще никогда не были в упряжке. Оставил жену у Антанка, а сам отправился в Казначейство, где мы ждали лордов-комиссаров по делам сэра Д. Гоудена, а вечером забрал ее, вернулся в Адмиралтейство, а затем домой с Уильямом Хьюэром, чтобы поговорить о нашей ссоре с Миддлтоном, ужинали и легли спать. Сегодня я услышал, и рад этому, что король отложил парламент до октября следующего года; среди прочих причин, это даст мне время поехать во Францию, надеюсь.

15-е. Встал и отправился в Адмиралтейство, где просидел все утро, там были новые казначеи. И, хоть убей, я не могу удержать сэра Дж. Миннса и других членов Коллегии от демонстрации нашей слабости, к позору Коллегии, хотя я не обеспокоен, но меня до глубины души раздражает, что это происходит перед этими людьми, которые были бы рады обнаружить все наши слабости. В полдень с нами была миссис Мэри Бателье, а после обеда я с Уильямом Хьюэром весь день до вечера начал составлять наш ответ Миддлтону, и это оказалось хлопотно, потому что у меня в голове так много всего, что нужно сказать, но я должен довести это до конца. Вечером ужин и спать.

16-е. Я делал то же самое весь день, только немного обедал, а затем снова за работу, и были заняты до 2 часов ночи. Уильям Хьюэр, который был со мной весь день, отправился к себе домой, а я лег спать после того, как мы закончили.

17-е. Встал и дал своему человеку Гибсону и мистеру Фистсу работу переписать все начисто, пока я все утро сидел в Адмиралтействе. В полдень вернулся домой к ним, весь день просматривал и проверял с Уильямом Хьюэром, и около двух часов ночи лег спать, оставив их заканчивать переписывание начисто, что они и сделали, просидев почти всю ночь, а затем отправились домой спать.

18-е. Все утро в Адмиралтействе занимался счетами сэра У. Уоррена, мой ум был полон дел, так как перед встречей я зашел к лорду Броункеру и заставил его прочитать мою бумагу, который выразил абсолютное удовлетворение ею, преимуществом, которое я в ней имею, и глупостью Сюрвейера. В полдень вернулся домой обедать, затем снова в Адмиралтейство на некоторое время, а оттуда на наемном экипаже в Брук-хаус, где говорил с полковником Томсоном, я по приказу принес им [Комиссарам по счетам] наши книги контрактов с начала до конца последней войны. Я обнаружил, что он находит ошибки в корабельной книге, где он показал мне много таких, которые должны закончиться крахом, боюсь, Контролера, который не обнаружил их при оплате корабля или всего Адмиралтейства. Но я мало обращал на них внимания, чтобы не вмешиваться, оставил свои книги и вернулся домой в Адмиралтейство, где собралась Коллегия, и после выполнения других дел перешел к своим, в которых Сюрвейер вначале начал проявлять живость, но когда я дошел до сути, чтобы задеть его, в чем у меня были все преимущества в мире, он стал спокоен как ягненок и признал, как и вся Коллегия, свое удовлетворение и просил прощения. Так все помирились, и их признание было изложено письменно и передано в руки сэра Дж. Миннса, чтобы храниться там для использования Коллегией или мной, когда я потребую. Они просили, чтобы это было так, чтобы я не мог использовать это во вред Сюрвейеру, над которым у меня было преимущество из-за его необычайной глупости в этом деле. Но, кроме этого, я получил немалое преимущество от этого дела, так как включил в свое письмо несколько вещей, которые иначе не имел бы возможности сказать, что меня очень радует. Миддлтон пожелал помириться, я простил его, все было очень тихо, и мы перешли к разговорам о других историях, и все мы оставались там до девяти или десяти вечера, больше, чем когда-либо в жизни. Вернулся домой, где мне предстоит новая борьба с женой, которая находится в новом беспокойстве из-за новостей, которые она услышала о том, что Деб очень нарядна и распространяет слухи, что у нее есть друг, который дает ей деньги, и это моя жена считает мной, и, бедняжка! я не могу ее винить, и поэтому она впадает в крайности. Но я все успокоил, мы были очень хорошими друзьями, легли спать, и я надеюсь, что это будет наша последняя борьба из-за этого дела, ибо я решил никогда не давать нового повода, и нахожу в этом великий мир в душе. Ужин, она и я легли спать.

19-е. Встал и отправился в Адмиралтейство, где был все утро, в полдень, съев очень мало обеда, мы с женой на наемном экипаже отправились в Королевский театр, где, так как партер был полон, сели в ложу наверху и смотрели «Заговор Катилины», вчера был первый день: пьеса с большим здравым смыслом и словами для чтения, но на сцене она выглядит хуже всего, я имею в виду, наименее занимательная, которую я когда-либо видел, хотя очень прекрасна в костюмах; и прекрасная сцена Сената и битвы, которую я когда-либо видел в своей жизни. Но пьесу нужно только читать, поэтому вернулись домой без всякого удовольствия, только от сидения рядом с Бетти Холл, которая принадлежала к этому дому и была любовницей сэра Филиппа Говарда; очень хорошенькая девица, хотя моя жена так не считает, а я не смею ни хвалить, ни смотреть на нее или кого-либо другого теперь из страха обидеть ее. Наш собственный экипаж приехал за нами, вернулись домой, закончили письма, жена читала мне «Осаду Родоса», ужин и спать.

20-е (День Господень). Встал и с женой отправился в церковь, затем домой, где застал У. Джойса, пришедшего обедать со мной, такого же утомительного болтливого дурака, каким он всегда был, и все же раз в год он мне вполне нравится. После обеда мы с женой и Уильямом Хьюэром отправились в Уайтхолл, где они высадили меня и ждали, пока я не побуду с герцогом Йоркским вместе с остальными из нашего Адмиралтейства, сделали немного дел, а затем герцог Йоркский в хорошем настроении начал рассказывать нам много прекрасных историй о войнах во Фландрии и о том, как испанцы — лучшая дисциплинированная пехота в мире; не откажутся ни от какой чрезвычайной службы, если им прикажут, но презирают получать за это плату, как в других странах, хотя в то же время они будут просить милостыню на улицах: ни один солдат не понесет ваш плащ за деньги ни за что на свете, хотя он будет просить пенни и сделает дело, если прикажет его командир. Что в цитадели Антверпена солдат не имеет свободы просить милостыню, пока не прослужит три года. Они будут кричать против своего короля, командиров и генералов, что таких, как они, нет в мире, и все же не позволят чужестранцу сказать о них ни слова, иначе он перережет ему горло. Что однажды некоторые командиры их армии жаловались на своих генералов, и в частности на маркиза де Каранена, исповедник маркиза, проходя мимо и услышав их, остановился и серьезно сказал им, что три великих ремесла в мире — это юристы, которые правят миром; церковники, которые наслаждаются миром; и род дураков, которых они называют солдатами, которые делают своим делом защиту мира. Он рассказал нам также, что Тюренн, став католиком, вероятно, перепрыгнет через голову Кольбера, так как их интересы противоположны; последний — способствовать торговле

[Это напоминает нам знаменитый ответ «Laissez nous affaire» (оставьте нас в покое), сделанный Кольберу французскими купцами, чьи интересы он думал продвигать законами и правилами. — Б.]

и морю, что, говорит герцог Йоркский, является тем, чего мы больше всего должны опасаться; а Тюренн — занять короля и его силы на суше, чтобы увеличить свои завоевания. Оттуда в экипаж к жене, вернулись домой, там с Уильямом Хьюэром в мой кабинет, сделали немного дел, записал свой журнал за четыре или пять дней, затем домой на ужин, немного почитал и лег спать. Уильям Хьюэр сказал мне сегодня, что слышал, будто король Франции объявил в печати, что он намерен следующим летом запретить своим командирам спускать [спускать марсели] перед нами, но что и мы, и голландцы должны спускать перед ним; и что он уже заставил своих капитанов поклясться, что они будут соблюдать это: что является великим делом, если он это сделает, так как я не знаю ничего, что могло бы ему помешать.

21-е. Мой собственный экипаж вез меня и моего мальчика Тома, который едет со мной вместо Уильяма Хьюэра, который не мог, а я не смею ехать один, в Темпл, высадил меня там, в первый раз мои прекрасные лошади везли меня, и я очень горжусь ими. Там взял наемный экипаж и отправился в Уайтхолл, где был Комитет по Танжеру, но мало что сделал, уехал домой, заехал на Биржу, купил несколько мелочей, вернулся домой, обедал с женой и людьми, а затем она, Уильям Хьюэр и я по договоренности выехали на нашем экипаже, но на старых лошадях, не смея еще слишком много использовать других, а только чтобы приучить их. Отправились в Темпл, чтобы позвать Талбота Пипса, взяли его и сначала поехали в Холборн, где видели женщину, которую показывают с бородой. Она маленькая простая женщина, датчанка: ее имя Урсула Дайан; около сорока лет; голос как у маленькой девочки; с бородой, как у любого мужчины, которого я когда-либо видел, почти черной и седой. Они предложили показать моей жене дальнейшее удовлетворение, если она пожелает, отказывая в этом мужчинам, которые желали этого там, но нет сомнений, что по голосу она женщина; она начала расти около семи лет, и ее брили не более семи месяцев назад, и теперь она такая же большая, как у любого мужчины, которого я когда-либо видел; я говорю, густая и толстая. Это было странное зрелище для меня, признаюсь, и то, что доставило мне огромное удовольствие. Оттуда в театр герцога, смотрели «Макбета». Король и двор были там; мы сидели прямо под ними и леди Каслмейн, и близко к женщине, которая приходит в партер, своего рода распутная сплетница, которая притворяется похожей на нее, и является таковой, в некотором роде. И моя жена, клянусь, выглядела, я думаю, так же красиво, как любая из них; я никогда не думал об этом так много раньше; и так же думали Талбот и Уильям Хьюэр, как они, я слышал, говорили друг другу. Король и герцог Йоркский заметили меня и улыбнулись мне при виде красивой женщины рядом со мной, но меня расстроило видеть Молл Дэвис в ложе над головой короля и леди Каслмейн, смотрящую вниз на короля, а он вверх на нее; и так же сделала леди Каслмейн однажды, чтобы увидеть, кто это; но когда она увидела ее, она выглядела как огонь; что меня расстроило. Пьеса закончилась, попрощались с Талботом, который уезжает в деревню на это Рождество, вернулись домой, я работал в Адмиралтействе до поздна, ужин и спать.

22-е. В Адмиралтействе все утро, в полдень на Биржу, думая встретиться с Лэнгфордом по поводу дома моего отца на Флит-стрит, но пришел слишком поздно, вернулся домой обедать, весь день был занят в Адмиралтействе, вечером домой на ужин и разговоры, с огромным довольством с женой, и спать.

23-е. Встретились в Адмиралтействе все утро, в полдень на Биржу, там встретились с Лэнгфордом и мистером Фрэнком, домовладельцем дома моего отца на Флит-стрит, и пришли к арбитражу, что мой отец должен дать ему, чтобы освободиться от аренды и снова строить дом. Ходил по Бирже, среди прочих беседовал с сэром Джоном Бэнксом, который думает, что эта пророгация понравится всем, кроме самого парламента, который, если когда-нибудь соберется, будет раздосадован Бекингемом, который все еще всем правит. Он говорит, что нонконформисты рады этому и, он верит, возьмут верх через некоторое время, ибо король должен доверять им или никому; и он думает, что король будет вынужден к этому. Он говорит, что сэр Д. Гоуден очень обеспокоен тем, что Пен навязан ему герцогом Йоркским, и что он верит, что он освободится от этого, что, хотя меня и расстроит, что Пен все еще в Адмиралтействе, я буду думать, что Д. Гоуден делает хорошо в этом, и что я бы посоветовал ему, потому что я люблю его. Вернулся домой обедать, а затем с женой вдвоем выехали на наших новых лошадях, самых красивых, почти что я когда-либо видел, и в первый раз они везли ее, а меня только однажды; но мы очень гордимся ими. К ее портному, а затем на Биржу, потратили три или четыре фунта на кружева для нее и меня; вернулся домой, поднялся к лорду Броункеру в его покои и просидел с ним час, специально чтобы обсудить жалкое состояние этого Адмиралтейства в настоящее время, согласно нынешним рукам, из которых оно состоит; в чем он полностью согласен со мной, и что наша часть не только подготовиться к защите его и себя от последствий этого, но и принять лучшие способы, какие мы можем, чтобы сделать это известным герцогу Йоркскому; ибо, пока сэр Дж. Миннс не будет удален и достойный человек не будет приведен на место У. Пена, когда он уйдет, невозможно, чтобы это Адмиралтейство когда-либо поддерживало себя. Вернулся домой, ужин и спать.

24-е. Холодный день. Встал и отправился в Адмиралтейство, где все утро был один, никто не пришел, так как это канун Рождества. В полдень вернулся домой обедать, затем в Адмиралтейство, был занят весь день, вечером домой на ужин, и так как теперь очень холодно и в надежде на мороз, я начинаю этой ночью надевать жилет, это первая зима в моей памяти, что я ждал до этого дня, прежде чем сделал это. Лег спать в очень хорошем настроении с женой, но грустно в одном, и это из-за моих бедных глаз.

25-е (Рождество). Встал и продолжал носить свой жилет, первый день этой зимы, и отправился в церковь, где олдермен Бэкуэлл, придя поздно, я поманил его леди подойти к нам, что она и сделала с другой леди; и после проповеди я проводил ее через церковь к ее мужу и экипажу, благородная, красивая женщина, и хорошая, и та, с которой моя жена будет знакома. Вернулся домой и обедал один с женой, которая, бедняжка! сидела весь день не одетая, до десяти вечера, переделывая и обшивая кружевами благородную юбку: пока я рядом с ней, заставлял мальчика читать мне «Жизнь Юлия Цезаря» и книгу Декарта о музыке

[«Musicae Compendium». Рене Декарта, Амстердам, 1617; переведено на английский, Лондон, 1653, 4to. Переводчиком, чье имя не появилось на титульном листе, был Уильям, виконт Броункер, коллега Пипса, который доказал свое знание музыки исполнением.]

— последнюю из которых я не понимаю, и не думаю, что тот, кто ее написал, сделал это хорошо, хотя и был очень ученым человеком. Затем, после ужина, я заставил мальчика играть на лютне, чего я не делал дважды раньше с тех пор, как он пришел ко мне; и так, мой ум в великом довольстве, мы легли спать.

26-е. Долго лежал с удовольствием, болтая с женой, а затем встал, я немного в Адмиралтейство, и моя голова была занята приведением в порядок некоторых бумаг и счетов, что, будучи долго запущенным из-за моих глаз, займет у меня много времени и забот, чтобы сделать, но это должно быть сделано. Вернулся домой в полдень обедать, а затем выехал с женой в театр, в дом герцога Йоркского, дом полон обычных горожан. Пьеса была «Женщины довольны», которую мы никогда не видели раньше; и, хотя и посредственная, но есть хороший замысел для хорошей пьесы. Вернулся домой, там разговаривали, жена читала мне, и спать.

27-е (День Господень). Дошел до Уайтхолла и там видел короля в часовне; но не остался слушать ничего, а пошел гулять в Парк с Уильямом Хьюэром, который был со мной; и там, среди прочих, встретил сэра Дж. Даунинга и гулял с ним час, разговаривая о делах и о том, как велась последняя война, так как некому было заботиться о ней, и рассказывая, как, когда он был в Голландии, что он предлагал королю сделать, если бы он мог иметь власть, и они дали бы ему власть, а затем, по малейшему слову, возможно, женщины, королю, ему снова противоречили, и в частности к потере всего, что мы потеряли в Гвинее. Он сказал мне, что у него были такие хорошие шпионы, что у него вынимали ключи из кармана Де Витта

[Знаменитый Ян де Витт, Великий пенсионарий Голландии, который несколько лет спустя был растерзан вместе со своим братом Корнелиусом голландской толпой, разъяренной их оппозицией возвышению Вильгельма Оранского до статхаудерства, когда штаты были захвачены французской армией, а голландские флоты разбиты на море англичанами. Убийство де Виттов составляет один из главных инцидентов «Черного тюльпана» Александра Дюма.]

когда он был в постели, и его шкаф открывался, и бумаги приносились ему, и оставлялись в его руках на час, и уносились обратно и клались на место снова, и ключи клались в его карман снова. Он говорит, что у него всегда были их самые частные дебаты, которые были только между двумя или тремя главными из них, принесенные ему через час после, и через час после этого, посылал весть об этом королю, но никто здесь не обращал на них внимания. Но он рассказывает мне печальную новость, что он вне всяких ожиданий, что долги Адмиралтейства когда-либо будут выплачены, если парламент не даст королю возможность сделать это деньгами; все, на что они могут надеяться сделать из дохода короля, — это только поддерживать наши колеса в движении на текущих службах, и, если они могут, отсечь растущий интерес: что является печальной историей, и огорчает меня до глубины души. Вернулся домой, мой экипаж приехал за мной, и там нашел Балти и мистера Хоу, которые обедали со мной; и там мы с женой немного поссорились из-за нечистоты белья на столе, но помирились сразу, но она плакала, бедное сердце! что меня расстроило, хотя я не сказал ей ни одного резкого слова. Обед закончен, она в церковь, а мы с У. Хоу весь день разговаривали вместе о том, что лорд Сэндвич позволил своим делам о призах управляться сэром Р. Каттансом, который так глубоко в деле, больше, чем знает мой лорд, и такой болван, и под таким предубеждением, что он, мы сомневаемся, сделает моему лорду много зла. Вечером, когда он ушел, жена читала мне и разговаривала, и провел вечер с большим удовольствием, и так к ужину и спать.

28-е. Встал, разбуженный барабанами и трубами; эти вещи и коробки [??] уже стоили мне много денег на это Рождество, и будут стоить больше. Жена по воде поехала навестить свою мать, а я с Уильямом Хьюэром весь день вместе в моем кабинете делали некоторый прогресс в урегулировании моих счетов, которые были так долго неровными, что меня беспокоит, как их исправить, не имея использования моих глаз, чтобы помочь мне. Жена вечером вернулась домой и рассказывает мне, как много ее мать молится за меня и беспокоится о моих глазах; и я рад иметь дружбу с ними, и верю, что они искренне рады видеть, что их дочь живет так хорошо, как она живет. Так провел ночь в разговорах, и так к ужину и спать.

29-е. Встал и в Адмиралтействе все утро, в полдень на обед, и там, по приятной ошибке, нашел дядю и тетю Уайт и еще троих из их компании, пришедших обедать со мной сегодня, думая, что они были приглашены, чего не было; но все же мы дали им довольно хороший обед и были очень веселы из-за ошибки. Они просидели большую часть дня с нами, а затем расстались, и мы с женой вышли, думая пойти на пьесу, но она была слишком далеко зашла, и так на Биржу, и там она и я купили несколько вещей, и так домой, с большим удовольствием разговаривая, а затем к чтению, и так к ужину и спать.

30-е. Встал и немного раздосадован, что вынужден платить 40 шиллингов за стекло моего экипажа, которое было разбито на днях, никто не знает как, внутри двери, пока оно было опущено; но я сомневаюсь, что я сам разбил его коленями. После обеда мы с женой отправились в театр герцога, и там видели «Короля Генриха VIII»; и были очень довольны, лучше, чем я когда-либо ожидал, историей и зрелищами его. Мы случайно сидели рядом с мистером Эндрюсом, нашим соседом, и его женой, которые так нежно разговаривали со своим маленьким мальчиком. Оттуда мы с женой на Биржу; но по пути наш ближний конь бросился, ударив экипаж через дышло; и было много хлопот, чтобы вернуть его в норму, и мы вынуждены были выйти, и в большом страхе испортить лошадь, но вреда не было. Так на Биржу, а затем домой, и там провели вечер в разговорах, и так к ужину и спать.

31-е. Встал и в Адмиралтействе все утро. В полдень капитан Феррерс и мистер Шерес

[Генри Шерес сопровождал лорда Сэндвича в его посольстве в Испанию и вернулся в Англию в сентябре 1667 года, неся письма от посла (см. 8, 22, 27 сентября). Он был офицером в Артиллерийском управлении и служил под началом лорда Дартмута при сносе мола в Танжере в 1683 году. Он был посвящен в рыцари около 1684 года. Он перевел Полибия (2 тома, 8vo., 1693), а также некоторые из «Диалогов» Лукиана, включенные в перевод, опубликованный в 1711 году (3 тома, 8vo.). Пипс завещал ему кольцо, и он умер около 1713 года.]

пришли ко мне на обед, что они и сделали, и довольно довольны их разговорами об Испании; но моя жена не спустилась, я полагаю, потому что не хотела, капитан Феррерс был там, чтобы обязать меня этим. Они ушли, после обеда я в Адмиралтейство, а затем вечером домой, будучи последним днем года, чтобы попытаться оплатить все счета и жалование слуг и т.д., что я сделал почти до 5 фунтов, которые я знаю, что должен в мире, но публике; и так с большим удовольствием к ужину и спать, и, благословен будь Бог! год заканчивается, после некоторого позднего очень большого горя с моей женой из-за моей глупости, все же заканчивается, я говорю, с большим взаимным миром и довольством, и вероятно продлится так по моей заботе, кто решил наслаждаться сладостью этого, которую я теперь обладаю, никогда не давая ей подобного повода для беспокойства. Мое самое большое беспокойство теперь от отсталости моих счетов, дна которых я не видел теперь почти эти два года, так что я не знаю, в каком состоянии я нахожусь в мире, но по милости Божьей, насколько мои глаза позволят мне, я сделаю это.

ЗАКЛАДКИ РЕДАКТОРА ЭЛЕКТРОННОЙ КНИГИ:

Ремесло и хитрость, касающиеся покупки и выбора лошадей; Видел плутовство и трюки жокеев; Не имеет свободы просить милостыню, пока не прослужит три года; Он сказал мне, что у него были такие хорошие шпионы; Laissez nous affaire — Кольбер; Нонконформисты теперь открыто проповедуют в домах; Предложили показать моей жене дальнейшее удовлетворение, если она пожелает; Видя, что ему безразлично, если его уволят; Говорят мне, что я разговариваю во сне