«Критические, исторические и литературные эссе. Том 5»

КРИТИЧЕСКИЕ, ИСТОРИЧЕСКИЕ И РАЗНЫЕ ЭССЕ

Лорда Маколея

С мемуарами и указателем

В шести томах

Том V.

Нью-Йорк: Издательство Sheldon and Company.

1860

ШЕСТЬ ТОМОВ

VOLUME I.

VOLUME II.

VOLUME III.

VOLUME IV.

VOLUME V.

VOLUME VI.

СОДЕРЖАНИЕ ЭССЕ УОРРЕН ГАСТИНГС ФРИДРИХ ВЕЛИКИЙ. МАДАМ Д’АРБЛЕ. ЖИЗНЬ И СОЧИНЕНИЯ АДДИСОНА. БАРЕР

УКАЗАТЕЛЬ

ЭССЕ

УОРРЕН ГАСТИНГС (1)

(Edinburgh Review), октябрь 1841 г.

Мы склонны полагать, что лучше всего удовлетворим пожелания наших читателей, если вместо детального разбора этой книги попытаемся изложить — пусть и в несколько поспешной и несовершенной форме — наш собственный взгляд на жизнь и характер мистера Гастингса. Наше отношение к нему не совсем совпадает с отношением Палаты общин, которая предала его импичменту в 1787 году; оно также не совпадает с отношением Палаты общин, которая в 1813 году встала, чтобы приветствовать его. Он обладал великими качествами и оказал великие услуги государству. Но представлять его человеком безупречной добродетели — значит выставлять его на посмешище; и из уважения к его памяти, если не по какой-либо иной причине, его друзьям следовало бы не поощрять подобную лесть. Мы полагаем, что, будь он жив сейчас, он обладал бы достаточной рассудительностью и широтой ума, чтобы пожелать предстать таким, каким он был на самом деле. Он не мог не знать, что на его

(1) Мемуары о жизни Уоррена Гастингса, первого генерал-губернатора Бенгалии. Составлено по подлинным документам преподобным Г. Р. Глигом, магистром искусств. 3 тома, 8-я доля листа. Лондон: 1841.

репутации были темные пятна. Он мог бы также с гордостью чувствовать, что блеск его славы выдержит немало пятен. Он хотел бы, чтобы потомство имело его портрет, пусть даже нелестный, а не мазню, одновременно безвкусную и неестественную, не похожую ни на него, ни на кого-либо другого. «Пиши меня таким, какой я есть», — сказал Оливер Кромвель, позируя молодому Лели. — «Если ты опустишь шрамы и морщины, я не заплачу тебе ни шиллинга». Даже в такой мелочи великий Протектор проявил и здравый смысл, и великодушие. Он не хотел, чтобы все характерные черты его лица исчезли в тщетной попытке придать ему правильные черты и гладкие цветущие щеки кудрявых миньонов Якова I. Он был доволен тем, что его лицо предстанет отмеченным всеми изъянами, которые наложили на него время, война, бессонные ночи, тревоги, а возможно, и угрызения совести; но при этом доблесть, политика, власть и государственные заботы были запечатлены во всех его благородных чертах. Если бы поистине великие люди знали свою выгоду, именно так они желали бы, чтобы были изображены их души.

Уоррен Гастингс происходил из древнего и прославленного рода. Утверждают, что его родословную можно проследить до великого датского морского конунга, чьи паруса долгое время наводили ужас на оба берега Ла-Манша и который после многих ожесточенных и сомнительных сражений в конце концов уступил доблести и гению Альфреда. Но несомненный блеск рода Гастингсов не нуждается в подкреплении легендами. Одна ветвь этого рода в XIV веке носила титул графов Пембрук. Из другой ветви вышел знаменитый камергер, верный приверженец Белой Розы, чья судьба стала столь яркой темой как для поэтов, так и для историков. Его семья получила от Тюдоров титул графов Хантингдон, который после долгого лишения прав был возвращен в наше время в результате череды событий, едва ли имеющих равных в романтических повестях.

Лорды поместья Дейлсфорд в Вустершире претендовали на то, чтобы считаться главами этого знатного семейства. Основная ветвь, правда, процветала меньше, чем некоторые из младших отпрысков. Но семья Дейлсфордов, хотя и не была титулованной, была богатой и пользовалась большим уважением, пока около двухсот лет назад ее не поглотило великое разорение гражданской войны. Гастингс того времени был ярым кавалером. Он добывал деньги под залог своих земель, отправил свою серебряную посуду на монетный двор в Оксфорд, присоединился к королевской армии и, потратив половину своего состояния на дело короля Карла, был рад выкупить себя, передав большую часть оставшейся половины спикеру Ленталу. Старая усадьба в Дейлсфорде оставалась в семье, но содержать ее было уже невозможно, и в следующем поколении она была продана лондонскому купцу.

До того как произошла эта передача, последний Гастингс из Дейлсфорда представил своего второго сына к должности приходского священника в том приходе, где находилась древняя резиденция семьи. Доход от прихода был невелик, и положение бедного священника после продажи поместья стало плачевным. Он постоянно был вовлечен в судебные тяжбы из-за десятины с новым лордом поместья и в конце концов был окончательно разорен. Его старший сын, Говард, благовоспитанный молодой человек, получил место в таможне. Второй сын, Пинастон, праздный и никчемный юноша, женился, не достигнув шестнадцати лет, через два года потерял жену и умер в Вест-Индии, оставив на попечение своего несчастного отца маленького сироту, которому суждено было пережить странные и памятные превратности судьбы.

Уоррен, сын Пинастона, родился 6 декабря 1732 года. Его мать умерла несколько дней спустя, и он остался на попечении своего разоренного деда. Ребенка рано отдали в деревенскую школу, где он учил грамоту на одной скамье с сыновьями крестьян; и ничто в его одежде или еде не указывало на то, что его жизнь пойдет по совершенно иному пути, нежели у деревенских мальчишек, с которыми он учился и играл. Но никакие тучи не могли омрачить рассвет столь большого гения и столь больших амбиций. Даже пахари замечали и долго помнили, как охотно маленький Уоррен тянулся к книге. Ежедневный вид земель, которыми владели его предки и которые перешли в руки чужаков, наполнял его юный мозг дикими фантазиями и проектами. Он любил слушать рассказы о богатстве и величии своих предков, об их пышном гостеприимстве, их верности и доблести. В один ясный летний день мальчик, которому тогда было всего семь лет, лежал на берегу ручья, протекающего через старые владения его рода к реке Айсис. Там, как он рассказывал семьдесят лет спустя, в его уме возник план, от которого он не отказался на протяжении всех поворотов своей полной событий карьеры. Он вернет поместье, принадлежавшее его отцам. Он будет Гастингсом из Дейлсфорда. Эта цель, сформировавшаяся в детстве и бедности, крепла по мере того, как развивался его интеллект и росло его состояние. Он преследовал свой план с той спокойной, но непреклонной силой воли, которая была самой яркой особенностью его характера. Когда под тропическим солнцем он правил пятьюдесятью миллионами азиатов, его надежды, среди всех забот о войне, финансах и законодательстве, по-прежнему были устремлены к Дейлсфорду. И когда его долгая общественная жизнь, столь необычайно испещренная добром и злом, славой и позором, наконец навсегда завершилась, именно в Дейлсфорд он удалился, чтобы умереть. Когда ему было восемь лет, его дядя Говард решил взять его на попечение и дать ему достойное образование. Мальчик отправился в Лондон и был отдан в школу в Ньюингтоне, где его хорошо учили, но плохо кормили. Он всегда приписывал свой низкий рост скудной и жесткой пище в этом заведении. В десять лет его перевели в Вестминстерскую школу, процветавшую тогда под присмотром доктора Николса. Винни Борн, как ласково называли его ученики, был одним из учителей. Черчилль, Колман, Ллойд, Камберленд, Купер были среди студентов. С Купером Гастингс завязал дружбу, которую ни течение времени, ни огромное различие во взглядах и занятиях не смогли полностью разрушить. Не похоже, чтобы они когда-либо встречались, став взрослыми. Но сорок лет спустя, когда голоса многих великих ораторов взывали к отмщению угнетателю Индии, застенчивый и уединенный поэт мог представить себе Гастингса, генерал-губернатора, только как того самого Гастингса, с которым он греб по Темзе и играл в монастырских двориках, и отказывался верить, что такой добродушный малый мог совершить что-то очень дурное. Его собственная жизнь прошла в молитвах, размышлениях и сочинении стихов среди кувшинок на реке Уз. Он сохранил в немалой степени невинность детства. Его дух, правда, был сурово испытан, но не искушениями, толкавшими его на грубое нарушение правил общественной морали. На него никогда не нападали союзы могущественных и смертельных врагов. Он никогда не был вынужден выбирать между невинностью и величием, между преступлением и крахом. Как бы твердо он ни придерживался в теории доктрины о человеческой порочности, его привычки были таковы, что он не мог представить, как далеко от пути праведности даже добрые и благородные натуры могут быть увлечены яростью конфликта и жаждой власти.

У Гастингса в Вестминстере был еще один товарищ, о котором нам придется часто упоминать, — Элайджа Импей. Мы мало знаем об их школьных годах. Но, думается, мы можем смело предположить, что всякий раз, когда Гастингс хотел провернуть какую-нибудь особенно озорную проделку, он нанимал Импея за пирожок или мячик, чтобы тот исполнял роль «фага» в самой грязной части этой шалости.

Уоррен выделялся среди своих товарищей как отличный пловец, гребец и ученик. В четырнадцать лет он был первым на экзамене для получения стипендии фонда. Его имя золотыми буквами на стенах спальни до сих пор свидетельствует о его победе над многими старшими соперниками. Он оставался в школе еще два года и рассчитывал на место студента в Крайст-Черч, когда произошло событие, изменившее весь ход его жизни. Говард Гастингс умер, завещав племянника заботам друга и дальнего родственника по имени Чизик. Этот джентльмен, хотя и не отказался прямо от опеки, стремился как можно скорее избавиться от нее. Доктор Николс решительно протестовал против жестокости прерывания учебы юноши, который, казалось, мог стать одним из лучших ученых своего века. Он даже предложил взять на себя расходы по отправке своего любимого ученика в Оксфорд. Но мистер Чизик был непреклонен. Он считал, что годы, уже потраченные на гекзаметры и пентаметры, вполне достаточны. В его власти было получить для юноши должность клерка на службе Ост-Индской компании. Независимо от того, наживет ли юный искатель приключений состояние, отправившись туда, или умрет от болезни печени, он в любом случае перестанет быть для кого-либо обузой. Уоррена, соответственно, забрали из Вестминстерской школы и на несколько месяцев поместили в коммерческую академию для изучения арифметики и бухгалтерского учета. В январе 1750 года, через несколько дней после того, как ему исполнилось семнадцать лет, он отплыл в Бенгалию и прибыл к месту назначения в октябре того же года.

Его немедленно посадили за конторку в секретариате в Калькутте, где он проработал два года. Форт-Уильям тогда был чисто торговым поселением. На юге Индии захватническая политика Дюпле превратила служащих английской Компании, против их воли, в дипломатов и генералов. В Карнатаке бушевала война за наследство, и ход событий был внезапно изменен в пользу французов гением молодого Роберта Клайва. Но в Бенгалии европейские поселенцы, жившие в мире с туземцами и друг с другом, были полностью поглощены бухгалтерскими книгами и коносаментами.

После двух лет, проведенных за ведением счетов в Калькутте, Гастингса отправили вглубь страны, в Касимбазар — город, расположенный на реке Хугли, примерно в миле от Муршидабада, и который тогда относился к Муршидабаду так же, если позволено сравнить малое с великим, как лондонский Сити к Вестминстеру. Муршидабад был резиденцией принца, который, обладая властью, формально исходящей от Великого Могола, но фактически независимой, правил тремя великими провинциями: Бенгалией, Ориссой и Бихаром. В Муршидабаде находились двор, гарем и государственные учреждения. Касимбазар был портом и торговым центром, славившимся количеством и качеством шелков, продававшихся на его рынках, и постоянно принимавшим и отправлявшим флотилии тяжело груженных барж. В этом важном пункте Компания основала небольшую факторию, подчиненную фактории в Форт-Уильяме. Здесь в течение нескольких лет Гастингс занимался заключением сделок на покупку тканей с местными брокерами. В то время как он был занят этим, Суджа-уд-Даула вступил в управление и объявил войну англичанам. Беззащитное поселение Касимбазар, расположенное вблизи столицы тирана, было мгновенно захвачено. Гастингса отправили пленником в Муршидабад, но благодаря гуманному вмешательству служащих Голландской компании с ним обращались снисходительно. Тем временем наваб двинулся на Калькутту; губернатор и комендант бежали; город и цитадель были взяты, и большинство английских пленных погибло в «Черной дыре».

С этих событий началось возвышение Уоррена Гастингса. Беглый губернатор и его спутники укрылись на унылом островке Фулда, недалеко от устья Хугли. Они, естественно, стремились получить полную информацию о действиях наваба; и никто не казался более подходящим для этого, чем Гастингс, который был пленником на свободе в непосредственной близости от двора. Таким образом он стал дипломатическим агентом и вскоре приобрел высокую репутацию благодаря своим способностям и решительности. Измена, которая позднее стала роковой для Суджа-уд-Даулы, уже назревала; и Гастингс был допущен к совещаниям заговорщиков. Но время для решительного удара еще не пришло. Необходимо было отложить исполнение замысла; и Гастингс, находившийся теперь в крайней опасности, бежал на Фулду.

Вскоре после его прибытия на Фулду в Хугли появилась экспедиция из Мадраса под командованием Клайва. Уоррен, молодой, бесстрашный и вдохновленный, вероятно, примером командующего войсками, который, будучи, как и он сам, торговым агентом Компании, под влиянием общественных бедствий превратился в солдата, решил служить в рядах армии. Во время первых операций войны он носил мушкет. Но зоркий глаз Клайва вскоре заметил, что голова молодого добровольца будет полезнее, чем его рука. Когда после битвы при Плесси Мир Джафар был провозглашен навабом Бенгалии, Гастингса назначили резидентом при дворе нового принца в качестве агента Компании.

Он оставался в Муршидабаде до 1761 года, когда стал членом Совета и, следовательно, был вынужден переехать в Калькутту. Это было в период между первым и вторым правлением Клайва — период, который оставил на репутации Ост-Индской компании пятно, не полностью смытое многими годами справедливого и гуманного управления. Мистер Ванситтарт, губернатор, стоял во главе новой и аномальной империи. С одной стороны была группа английских чиновников, дерзких, умных, жаждущих богатства. С другой стороны было огромное местное население, беспомощное, робкое, привыкшее сгибаться под гнетом. Удержать более сильную расу от грабежа более слабой было задачей, которая требовала предельного напряжения талантов и энергии Клайва. Ванситтарт, при благих намерениях, был слабым и неэффективным правителем. Господствующая каста, как это естественно, вышла из-под всякого контроля; и тогда явилось то, что мы считаем самым страшным из всех зрелищ: сила цивилизации без ее милосердия. Всякому другому деспотизму есть предел, несовершенный, конечно, и подверженный грубым злоупотреблениям, но все же достаточный, чтобы уберечь общество от крайней степени нищеты. Наступает время, когда зло от подчинения становится явно больше, чем зло от сопротивления, когда сам страх порождает своего рода мужество, когда конвульсивный взрыв народного гнева и отчаяния предупреждает тиранов не злоупотреблять терпением человечества. Но против такого дурного управления, которое тогда терзало Бенгалию, бороться было невозможно. Превосходство интеллекта и энергии господствующего класса делало их власть непреодолимой. Война бенгальцев против англичан была подобна войне овец против волков, людей против демонов. Единственную защиту, которую могли найти завоеванные, они могли найти в умеренности, милосердии и дальновидной политике завоевателей. Эту защиту они нашли позднее. Но поначалу английская власть пришла к ним без английской морали. Был промежуток между временем, когда они стали нашими подданными, и временем, когда мы начали осознавать, что обязаны выполнять по отношению к ним обязанности правителей.

В течение этого промежутка дело служащего Компании состояло просто в том, чтобы выжать из туземцев сто или двести тысяч фунтов как можно быстрее, чтобы вернуться домой, пока его здоровье не пострадало от жары, жениться на дочери пэра, купить гнилые местечки в Корнуолле и давать балы на Сент-Джеймсской площади. О поведении Гастингса в это время известно мало; но то немногое, что известно, и тот факт, что известно мало, должны считаться почетными для него. Он не мог защитить туземцев: все, что он мог сделать, — это воздерживаться от их грабежа и притеснения; и это, по-видимому, он делал. Несомненно, что в это время он оставался бедным; и столь же несомненно, что жестокостью и нечестностью он мог легко разбогатеть. Несомненно, что его никогда не обвиняли в участии в худших злоупотреблениях, которые тогда процветали; и почти столь же несомненно, что если бы он участвовал в этих злоупотреблениях, способные и ожесточенные враги, которые впоследствии преследовали его, не преминули бы обнаружить и провозгласить его вину. Тщательное, суровое и даже злонамеренное расследование, которому была подвергнута вся его общественная жизнь, расследование, беспрецедентное, как мы полагаем, в истории человечества, в одном отношении выгодно для его репутации. Оно вывело на свет много прискорбных пятен; но оно дает ему право считаться чистым от всякого пятна, которое не было выведено на свет.

Правда заключается в том, что искушения, которым поддались так много английских чиновников во времена мистера Ванситтарта, не были искушениями, направленными на главные страсти Уоррена Гастингса. Он не был щепетилен в денежных делах; но он не был ни мелочным, ни алчным. Он был слишком просвещенным человеком, чтобы смотреть на великую империю просто как буканьер смотрел бы на галеон. Будь его сердце намного хуже, чем оно было, его разум уберег бы его от такой крайности низости. Он был беспринципным, возможно, аморальным государственным деятелем; но все же он был государственным деятелем, а не флибустьером.

В 1764 году Гастингс вернулся в Англию. Он сколотил лишь весьма умеренное состояние; и это умеренное состояние вскоре было сведено к нулю, отчасти из-за его похвальной щедрости, отчасти из-за его неумелого управления. По отношению к своим родственникам он, по-видимому, действовал очень великодушно. Большую часть своих сбережений он оставил в Бенгалии, надеясь, вероятно, получить высокие проценты, принятые в Индии. Но высокие проценты и плохие гарантии обычно идут рука об руку; и Гастингс потерял и проценты, и основной капитал.

Он оставался четыре года в Англии. О его жизни в это время известно очень мало. Но утверждалось, и это весьма вероятно, что свободные занятия и общество литераторов занимали большую часть его времени. Следует помнить к его чести, что в те дни, когда языки Востока рассматривались другими служащими Компании лишь как средство общения с ткачами и менялами, его широкий и образованный ум искал в азиатской учености новые формы интеллектуального наслаждения и новые взгляды на правительство и общество. Возможно, как и большинство людей, уделявших много внимания областям знаний, лежащим вне проторенных путей, он был склонен переоценивать значение своих любимых занятий. Он полагал, что изучение персидской литературы могло бы с пользой стать частью либерального образования английского джентльмена; и он составил план с этой целью. Говорят, что Оксфордский университет, в котором восточная ученость никогда, со времен возрождения наук, не была полностью заброшена, должен был стать местом учреждения, которое он задумывал. Ожидалось пожертвование от щедрости Компании: и профессора, полностью компетентные в толковании Хафиза и Фирдоуси, должны были быть наняты на Востоке. Гастингс посетил Джонсона с надеждой, по-видимому, заинтересовать этим проектом человека, который пользовался высочайшей литературной репутацией и был особенно связан с Оксфордом. Интервью, по-видимому, оставило у Джонсона самое благоприятное впечатление о талантах и достижениях его посетителя. Долгое время спустя, когда Гастингс правил огромным населением Британской Индии, старый философ написал ему и сослался в самых учтивых выражениях, хотя и с большим достоинством, на их короткое, но приятное общение.

Гастингс вскоре снова начал смотреть в сторону Индии. Его мало что связывало с Англией; и его денежные затруднения были велики. Он обратился к своим старым хозяевам, Директорам, за работой. Они удовлетворили его просьбу, сделав высокие комплименты как его способностям, так и его честности, и назначили его членом Совета в Мадрасе. Было бы несправедливо не упомянуть, что, хотя он был вынужден занять деньги на свое снаряжение, он не изъял никакой части суммы, которую выделил на помощь своим нуждающимся родственникам. Весной 1769 года он сел на борт «Герцога Графтона» и начал путешествие, отмеченное событиями, которые могли бы послужить материалом для романа.

Среди пассажиров «Герцога Графтона» был немец по имени Имхофф. Он называл себя бароном; но он находился в стесненных обстоятельствах и направлялся в Мадрас в качестве портретиста, в надежде собрать немного пагод, которые тогда легко доставались и так же легко тратились англичанами в Индии. Барона сопровождала его жена, уроженка, как мы где-то читали, Архангельска. Эта молодая женщина, родившаяся за полярным кругом, которой суждено было сыграть роль королевы под тропиком Рака, обладала приятной внешностью, образованным умом и манерами, в высшей степени привлекательными. Она от всей души презирала своего мужа, и, как достаточно доказывает история, которую мы должны рассказать, не без причины. Она была заинтересована разговорами и польщена вниманием Гастингса. Ситуация была действительно опасной. Ни одно место не является столь благоприятным для формирования как близкой дружбы, так и смертельной вражды, как индийский корабль. Очень мало людей, которые не находят путешествие, длящееся несколько месяцев, невыносимо скучным. Любая вещь приветствуется, если она может нарушить эту долгую монотонность: парус, акула, альбатрос, человек за бортом. Большинство пассажиров находят некоторое утешение в том, чтобы есть в два раза больше, чем на суше. Но главные способы убить время — это ссоры и флирт. Возможности для обоих этих захватывающих занятий велики. Обитатели корабля сближаются гораздо больше, чем в любой загородной усадьбе или пансионе. Никто не может сбежать от остальных, кроме как запершись в каюте, в которой едва можно повернуться. Вся еда, все упражнения принимаются в компании. Церемонность в значительной степени изгнана. Каждый день в силах злонамеренного человека причинить бесчисленные досады. Каждый день в силах любезного человека оказать небольшие услуги. Нередко случается, что серьезные бедствия и опасности вызывают к жизни, в подлинной красоте и уродстве, героические добродетели и низкие пороки, которые в обычном общении в хорошем обществе могли бы оставаться в течение многих лет неизвестными даже близким знакомым. При таких обстоятельствах встретились Уоррен Гастингс и баронесса Имхофф, два человека, чьи достоинства привлекли бы внимание при любом дворе Европы. Джентльмен не имел семейных уз. Леди была связана с мужем, к которому не питала уважения и который не уважал собственную честь. Возникла привязанность, которая вскоре укрепилась событиями, едва ли возможными на суше. Гастингс заболел. Баронесса ухаживала за ним с женской нежностью, давала ему лекарства из собственных рук и даже сидела в его каюте, пока он спал. Задолго до того, как «Герцог Графтон» достиг Мадраса, Гастингс был влюблен. Но его любовь была самого характерного описания. Как и его ненависть, как и его амбиции, как и все его страсти, она была сильной, но не бурной. Она была спокойной, глубокой, искренней, терпеливой к отсрочкам, непобедимой временем. Имхофф был призван на совет своей женой и любовником жены. Было решено, что баронесса должна начать бракоразводный процесс в судах Франконии, что барон должен предоставить всяческое содействие этому процессу и что в течение лет, которые могут пройти до вынесения решения, они должны продолжать жить вместе. Было также оговорено, что Гастингс должен оказать некоторые весьма существенные знаки благодарности покладистому мужу и, когда брак будет расторгнут, сделать леди своей женой и усыновить детей, которых она уже родила Имхоффу.

В Мадрасе Гастингс обнаружил, что торговля Компании находится в весьма дезорганизованном состоянии. Его собственные вкусы склоняли его скорее к политическим, чем к коммерческим занятиям: но он знал, что благосклонность его работодателей зависит главным образом от их дивидендов, а их дивиденды зависят главным образом от инвестиций. Поэтому он с большой рассудительностью решил на время направить свой энергичный ум на этот отдел бизнеса, который был сильно запущен с тех пор, как служащие Компании перестали быть клерками и стали воинами и переговорщиками.

За несколько месяцев он осуществил важную реформу. Директора уведомили его о своем высоком одобрении и были настолько довольны его поведением, что решили поставить его во главе правительства Бенгалии. В начале 1772 года он покинул Форт-Сент-Джордж ради своего нового поста. Имхоффы, которые все еще были мужем и женой, сопровождали его и жили в Калькутте по тому же плану, которому они следовали уже более двух лет.

Когда Гастингс занял свое место во главе Совета, Бенгалия все еще управлялась согласно системе, которую разработал Клайв, — системе, которая, возможно, была искусно придумана с целью облегчения и сокрытия великой революции, но которая, когда эта революция была завершена и стала необратимой, могла принести лишь неудобства. Существовало два правительства: реальное и формальное. Верховная власть принадлежала Компании и была, по правде говоря, самой деспотической властью, какую только можно вообразить. Единственным ограничением для английских хозяев страны было то, которое налагали на них их собственная справедливость и гуманность. Не было никакого конституционного контроля над их волей, и сопротивление им было совершенно безнадежным.

Но, будучи столь абсолютными в действительности, англичане еще не приняли стиль суверенитета. Они владели своими территориями как вассалы трона Дели; они собирали свои доходы как сборщики, назначенные императорской комиссией; на государственной печати были начертаны императорские титулы; и их монетный двор чеканил только императорскую монету.

Все еще существовал наваб Бенгалии, который относился к английским правителям своей страны в том же отношении, в каком Августул относился к Одоакру, или последние Меровинги к Карлу Мартеллу и Пипину. Он жил в Муршидабаде, окруженный княжеским великолепием. К нему обращались с внешними знаками почтения, и его имя использовалось в государственных документах. Но в управлении страной он имел меньше реальной доли, чем самый младший клерк или кадет на службе Компании.

Английский Совет, представлявший Компанию в Калькутте, был устроен по совершенно иному плану, чем тот, который был принят впоследствии. В настоящее время губернатор является абсолютным во всех исполнительных мерах. Он может объявлять войну, заключать мир, назначать государственных чиновников или смещать их вопреки единодушному мнению тех, кто заседает с ним в совете. Они, конечно, имеют право знать обо всем, что делается, обсуждать все, что делается, советовать, протестовать, посылать протесты в Англию. Но именно губернатору принадлежит верховная власть, и именно на нем лежит вся ответственность. Эта система, которая была введена мистером Питтом и мистером Дандасом вопреки решительной оппозиции мистера Берка, представляется нам в целом лучшей из всех, когда-либо придуманных для управления страной, где невозможно найти материалы для представительной конституции. Во времена Гастингса губернатор имел только один голос в совете, а в случае равного разделения голосов — решающий голос. Поэтому нередко случалось, что его пересиливали в самых серьезных вопросах; и было возможно, что он мог быть полностью исключен на долгие годы из реального руководства государственными делами.

Английские чиновники в Форт-Уильяме до сих пор почти не уделяли внимания внутреннему управлению Бенгалией. Единственной отраслью политики, которой они много занимались, были переговоры с местными принцами. Полиция, отправление правосудия, детали сбора доходов были почти полностью заброшены. Мы можем заметить, что фразеология служащих Компании до сих пор несет следы этого положения вещей. По сей день они всегда используют слово «политический» как синоним «дипломатического». Мы могли бы назвать джентльмена, ныне здравствующего, который был охарактеризован высшим начальством как бесценный государственный служащий, исключительно подходящий для того, чтобы возглавить внутреннее управление целым президентством, но, к сожалению, совершенно невежественный во всех политических делах. Внутреннее управление Бенгалией английские правители делегировали великому местному министру, который находился в Муршидабаде. Все военные дела, а за исключением того, что относится к чисто церемониальным, все иностранные дела были изъяты из-под его контроля; но остальные департаменты администрации были полностью доверены ему. Его собственное жалованье составляло около ста тысяч фунтов стерлингов в год. Личное содержание наваба, составлявшее более трехсот тысяч фунтов в год, проходило через руки министра и было в значительной степени в его распоряжении. Сбор доходов, отправление правосудия, поддержание порядка были оставлены этому высокому чиновнику; и за осуществление своей огромной власти он не был подотчетен никому, кроме британских хозяев страны.

Ситуация столь важная, прибыльная и блестящая была, естественно, объектом амбиций самых способных и могущественных туземцев. Клайву было трудно решить между противоречивыми притязаниями. Два кандидата выделялись из толпы, каждый из них был представителем расы и религии.

Одним из них был Магомед Реза-хан, мусульманин персидского происхождения, способный, активный, религиозный на манер своего народа и высоко ценимый ими. В Англии его, возможно, сочли бы коррумпированным и алчным политиком. Но, судя по более низким стандартам индийской морали, его можно было считать человеком честности и достоинства.

Его соперником был индусский брамин, чье имя в результате ужасного и печального события стало неразрывно связано с именем Уоррена Гастингса, — махараджа Нункомар. Этот человек играл важную роль во всех революциях, которые со времен Суджа-уд-Даулы происходили в Бенгалии. К тому уважению, которое в этой стране принадлежит высокой и чистой касте, он добавлял вес, который проистекает из богатства, талантов и опыта. О его моральном облике трудно дать представление тем, кто знаком с человеческой природой только в том виде, в каком она проявляется на нашем острове. Что итальянец для англичанина, что индус для итальянца, что бенгалец для других индусов, тем был Нункомар для других бенгальцев. Физическая организация бенгальца слаба, вплоть до женственности. Он живет в постоянной паровой бане. Его занятия сидячие, его конечности хрупкие, его движения вялые. На протяжении многих веков его попирали люди более смелых и выносливых пород. Мужество, независимость, правдивость — качества, которым его конституция и его положение одинаково неблагоприятны. Его ум имеет поразительную аналогию с его телом. Он слаб, вплоть до беспомощности, для целей мужественного сопротивления; но его гибкость и такт вызывают у детей более сурового климата восхищение, не лишенное презрения. Все те искусства, которые являются естественной защитой слабых, более знакомы этой утонченной расе, чем ионийцу времен Ювенала или еврею темных веков. Что рога для буйвола, что лапа для тигра, что жало для пчелы, что красота, согласно старой греческой песне, для женщины, то обман для бенгальца. Громкие обещания, гладкие оправдания, сложные ткани обстоятельной лжи, крючкотворство, лжесвидетельство, подделка документов — вот оружие, наступательное и оборонительное, народа Нижнего Ганга. Все эти миллионы не дают ни одного сипая в армии Компании. Но как ростовщики, как менялы, как ловкие законники, никакой класс человеческих существ не может выдержать сравнения с ними. При всей своей мягкости бенгалец отнюдь не отходчив в своей вражде и не склонен к жалости. Упорство, с которым он придерживается своих целей, уступает только непосредственному давлению страха. Не лишен он и определенного рода мужества, которого часто не хватает его хозяевам. Неизбежным бедам он иногда противопоставляет пассивную стойкость, подобную той, которую стоики приписывали своему идеальному мудрецу. Европейский воин, который с громким «ура» бросается на батарею пушек, иногда будет кричать под ножом хирурга и впадать в агонию отчаяния при смертном приговоре. Но бенгалец, который видел бы, как его страну разоряют, его дом превращают в пепел, его детей убивают или обесчещивают, не имея духа нанести ни одного удара, тем не менее, как известно, переносил пытки с твердостью Муция и всходил на эшафот с твердым шагом и ровным пульсом Алджернона Сидни.

В Нункомаре национальный характер был олицетворен сильно и с преувеличением. Служащие Компании неоднократно уличали его в самых преступных интригах. Однажды он выдвинул ложное обвинение против другого индуса и пытался обосновать его, представив поддельные документы. В другом случае было обнаружено, что, исповедуя сильнейшую привязанность к англичанам, он был вовлечен в несколько заговоров против них и, в частности, был посредником в переписке между двором Дели и французскими властями в Карнатаке. За эти и подобные действия он долго содержался в заключении. Но его таланты и влияние не только обеспечили ему освобождение, но и снискали ему определенную степень уважения даже среди британских правителей его страны. Клайв крайне не хотел ставить мусульманина во главе администрации Бенгалии. С другой стороны, он не мог заставить себя наделить огромной властью человека, за которым неоднократно числились всякого рода злодейства. Поэтому, хотя наваб, над которым Нункомар путем интриг приобрел большое влияние, умолял, чтобы хитроумному индусу было доверено управление, Клайв после некоторых колебаний решил честно и мудро в пользу Магомеда Реза-хана. Когда Гастингс стал губернатором, Магомед Реза-хан удерживал власть семь лет. Малолетний сын Мир Джафара был теперь навабом; и опека над личностью юного принца была доверена министру.

Нункомар, движимый одновременно алчностью и злобой, постоянно пытался повредить репутации своего успешного соперника. Это было несложно. Доходы Бенгалии при администрации, установленной Клайвом, не давали такого излишка, как ожидала Компания; ибо в то время в Англии существовали самые абсурдные представления относительно богатства Индии. Дворцы из порфира, увешанные богатейшей парчой, груды жемчуга и алмазов, хранилища, из которых пагоды и золотые мохуры отмерялись бушелями, наполняли воображение даже деловых людей. Никто, казалось, не осознавал того, что тем не менее было несомненной правдой: Индия была более бедной страной, чем страны, которые в Европе считаются бедными, чем Ирландия, например, или Португалия. Лорды Казначейства и члены парламента от Сити уверенно верили, что Бенгалия не только покроет свои собственные расходы, но и обеспечит повышенный дивиденд владельцам акций Индийской компании и значительное облегчение английским финансам.

Эти абсурдные ожидания не оправдались; и Директора, вполне естественно, предпочли приписать разочарование скорее неумелому управлению Магомеда Реза-хана, чем собственному невежеству относительно страны, вверенной их попечению. Они пребывали в своем заблуждении благодаря агентам Нункомара; ибо у Нункомара были агенты даже на Лиденхолл-стрит. Вскоре после того, как Гастингс прибыл в Калькутту, он получил письмо, адресованное Советом Директоров не совету в целом, а ему лично. Ему было предписано сместить Магомеда Реза-хана, арестовать его вместе со всей его семьей и всеми его сторонниками и провести строгое расследование всей администрации провинции. Было добавлено, что губернатору было бы хорошо воспользоваться помощью Нункомара в расследовании. Пороки Нункомара были признаны. Но даже из его пороков, говорилось, можно извлечь большую выгоду в такой ситуации; и, хотя ему нельзя было безопасно доверять, все же могло быть уместно поощрить его надеждами на награду.

Губернатор не питал добрых чувств к Нункомару. Много лет назад они знали друг друга в Муршидабаде; и тогда между ними возникла ссора, которую едва ли могли уладить все авторитеты их начальников. Как бы они ни различались по большинству пунктов, они походили друг на друга в том, что оба были людьми злопамятными. К Магомеду Реза-хану, с другой стороны, Гастингс не питал враждебных чувств. Тем не менее он приступил к исполнению инструкций Компании с рвением, которое он никогда не проявлял, за исключением случаев, когда инструкции были в полном соответствии с его собственными взглядами. Он, мудро, как мы считаем, решил избавиться от системы двойного правительства в Бенгалии. Приказы Директоров предоставили ему средства для осуществления его цели и избавили его от необходимости обсуждать этот вопрос со своим Советом. Он принял меры с обычной энергией и ловкостью. В полночь дворец Магомеда Реза-хана в Муршидабаде был окружен батальоном сипаев. Министра разбудили от сна и сообщили, что он арестован. С мусульманской невозмутимостью он склонил голову и подчинился воле Божьей. Он пал не один. Вождю по имени Шитаб Рой было доверено управление Бихаром. Его доблесть и его привязанность к англичанам не раз были доказаны самым ярким образом. В тот памятный день, когда жители Патны видели со своих стен, как вся армия Великого Могола была рассеяна маленьким отрядом капитана Нокса, голос британских завоевателей присудил пальму первенства в галантности храброму азиату. «Я никогда», — сказал Нокс, когда представлял Шитаб Роя, покрытого кровью и пылью, английским чиновникам, собравшимся в фактории, — «я никогда не видел, чтобы туземец так сражался прежде». Шитаб Рой был вовлечен в крах Магомеда Реза-хана, был смещен с должности и помещен под арест. Члены Совета не получали уведомления об этих мерах, пока заключенные не были на пути в Калькутту.

Расследование поведения министра откладывалось под разными предлогами. Он содержался в легком заключении в течение многих месяцев. Тем временем великая революция, которую планировал Гастингс, была осуществлена. Должность министра была упразднена. Внутреннее управление было передано служащим Компании. Была установлена система — весьма несовершенная система, правда, — гражданского и уголовного правосудия под английским надзором. Наваб больше не должен был иметь даже формальной доли в правительстве; но он по-прежнему должен был получать значительное ежегодное содержание и быть окруженным атрибутами суверенитета. Поскольку он был младенцем, необходимо было предоставить опекунов для его личности и имущества. Его личность была доверена даме из гарема его отца, известной под именем Мунни Бегум. Должность казначея двора была пожалована сыну Нункомара по имени Гурдас. Услуги Нункомара были нужны; однако ему нельзя было безопасно доверить власть; и Гастингс счел мастерским ходом политики вознаградить способного и беспринципного родителя, продвинув безобидного ребенка.

Революция завершена, двойное правительство распущено, Компания установлена в полном суверенитете над Бенгалией, у Гастингса не было мотива обращаться с бывшими министрами сурово. Их суд откладывался под разными предлогами, пока новая организация не была завершена. Затем они были доставлены в комитет, в котором председательствовал губернатор. Шитаб Рой был быстро оправдан с честью. Ему были принесены формальные извинения за ограничение, которому он был подвергнут. Все восточные знаки уважения были оказаны ему. Он был облачен в парадное одеяние, ему были подарены драгоценности и богато украшенный слон, и он был отправлен обратно в свое правительство в Патну. Но его здоровье пострадало от заключения; его высокий дух был жестоко ранен; и вскоре после освобождения он умер от разбитого сердца.

Невиновность Магомеда Реза-хана не была установлена столь ясно. Но губернатор не был склонен поступать сурово. После долгого слушания, на котором Нункомар выступил в качестве обвинителя и проявил как искусство, так и закоренелую злобу, которые отличали его, Гастингс объявил, что обвинение не было доказано, и приказал освободить падшего министра.

Нункомар намеревался уничтожить мусульманскую администрацию и подняться на ее руинах. И его злоба, и его алчность были разочарованы. Гастингс сделал его инструментом, использовал его для цели осуществления передачи правительства из Муршидабада в Калькутту, из туземных в европейские руки. Соперник, враг, столь долго презираемый, столь непримиримо преследуемый, был отпущен невредимым. Ситуация, столь долго и страстно желаемая, была упразднена. Было естественно, что губернатор с того времени стал объектом самой сильной ненависти мстительного брамина. Однако пока что было необходимо подавлять такие чувства. Приближалось время, когда эта долгая вражда должна была закончиться отчаянной и смертельной борьбой.

Тем временем Гастингс был вынужден обратить внимание на иностранные дела. Целью его дипломатии в то время было просто получение денег. Финансы его правительства находились в затруднительном положении, и он был полон решимости поправить это положение любыми средствами, честными или нечестными. Принцип, которым он руководствовался во всех своих сделках с соседями, полностью выражен старым девизом одного из великих хищных семейств Тевиотдейла: «Ты будешь нуждаться, прежде чем я буду нуждаться». По-видимому, он принял за фундаментальное и неоспоримое положение то, что, когда у него не было столько лакхов рупий, сколько требовала государственная служба, он должен был брать их у любого, у кого они были. Впрочем, в его оправдание можно сказать одно. Давление, оказываемое на него работодателями на родине, было таково, что только высочайшая добродетель могла бы устоять перед ним, и оно не оставляло ему иного выбора, кроме как совершать великие злодеяния или уйти со своего высокого поста, а вместе с ним и со всеми надеждами на состояние и положение. Директора, правда, никогда не предписывали и не одобряли никаких преступлений. Отнюдь нет. Тот, кто изучит их письма, написанные в то время, найдет там много справедливых и гуманных чувств, много превосходных наставлений, короче говоря, восхитительный кодекс политической этики. Но каждое увещевание видоизменяется или аннулируется требованием денег. «Управляйте мягко и присылайте больше денег; проявляйте строгую справедливость и умеренность по отношению к соседним державам и присылайте больше денег» — это, по сути, сумма почти всех инструкций, которые Гастингс когда-либо получал из дома. Теперь эти инструкции в переводе означают просто: «Будьте отцом и угнетателем народа; будьте справедливы и несправедливы, умеренны и алчны». Директора поступали с Индией так, как церковь в старые добрые времена поступала с еретиком. Они передавали жертву в руки палачей с настоятельной просьбой проявить как можно больше мягкости. Мы отнюдь не обвиняем и не подозреваем тех, кто составлял эти депеши, в лицемерии. Вполне вероятно, что, находясь за пятнадцать тысяч миль от места, где их приказы должны были быть приведены в исполнение, они никогда не осознавали грубого противоречия, в котором были виновны. Но это противоречие сразу же стало очевидным для их наместника в Калькутте, который при пустой казне, при невыплаченном жалованье армии, при часто задерживаемом собственном жалованье, при неурожаях, при государственных арендаторах, ежедневно разбегавшихся, был призван во что бы то ни стало перевести домой еще полмиллиона. Гастингс видел, что ему абсолютно необходимо пренебречь либо моральными проповедями, либо денежными требованиями своих работодателей. Будучи вынужденным ослушаться их в чем-то, он должен был подумать, какое неповиновение они скорее простят; и он правильно рассудил, что самым безопасным курсом будет пренебречь проповедями и найти рупии.

Столь плодотворный ум, как у него, и столь мало стесненный угрызениями совести, быстро обнаружил несколько способов облегчить финансовые затруднения правительства. Жалованье наваба Бенгалии было одним махом сокращено с трехсот двадцати тысяч фунтов в год до половины этой суммы. Компания обязалась выплачивать Великому Моголу около трехсот тысяч фунтов в год в знак почтения за провинции, которые он доверил их заботе; и они уступили ему округа Кора и Аллахабад. Под предлогом того, что Могол не является по-настоящему независимым, а лишь орудием в руках других, Гастингс решил взять эти уступки назад. Соответственно, он объявил, что англичане больше не будут платить дань, и послал войска занять Аллахабад и Кору. Положение этих мест было таково, что их удержание принесло бы мало пользы и потребовало бы больших расходов. Гастингс, которому нужны были деньги, а не территория, решил продать их. Покупатель нашелся. Богатая провинция Ауд в ходе общего распада империи Великих Моголов досталась великому мусульманскому дому, которым она управляется до сих пор. Около двадцати лет назад этот дом с разрешения британского правительства принял королевский титул; но во времена Уоррена Гастингса такое принятие было бы сочтено магометанами Индии чудовищным нечестием. Принц Ауда, хотя и обладал властью, не решался использовать стиль суверенитета. К наименованию наваба или вице-короля он добавил титул визиря монархии Индостана, точно так же, как в прошлом веке курфюрсты Саксонии и Бранденбурга, хотя и были независимы от императора и часто воевали против него, гордились тем, что называли себя его великим камергером и великим маршалом. Суджа-уд-Даула, тогдашний наваб-визирь, был в отличных отношениях с англичанами. У него была большая казна. Аллахабад и Кора были расположены так, что могли быть полезны ему и не могли быть полезны Компании. Покупатель и продавец вскоре пришли к соглашению; и провинции, которые были оторваны от Могола, были переданы правительству Ауда примерно за полмиллиона фунтов стерлингов.

Но было еще одно дело, которое визирь и губернатор должны были уладить. Судьба храброго народа должна была быть решена. Она была решена таким образом, что оставила неизгладимое пятно на славе Гастингса и Англии.

Народы Центральной Азии всегда были для жителей Индии тем же, чем воины германских лесов были для подданных угасающей Римской империи. Смуглый, стройный и робкий индус уклонялся от конфликта с крепкими мускулами и решительным духом светлокожей расы, обитавшей за перевалами. Есть основания полагать, что в период, предшествующий рассвету регулярной истории, люди, говорившие на богатом и гибком санскрите, пришли из регионов, лежащих далеко за Гифасисом и Гидаспом, и наложили свое иго на детей этой земли. Несомненно, что в течение последних десяти столетий череда захватчиков спускалась с запада на Индостан; и ход завоеваний никогда не поворачивался вспять к закатному солнцу, вплоть до той памятной кампании, в которой крест Святого Георгия был водружен на стенах Газни.

Императоры Индостана сами пришли с другой стороны горного хребта; и у них всегда была практика пополнять свою армию из выносливой и доблестной расы, из которой происходил их собственный прославленный дом. Среди военных авантюристов, которых привлекали к знаменам Моголов из окрестностей Кабула и Кандагара, выделялись несколько галантных отрядов, известных под именем рохиллов. Их служба была вознаграждена большими участками земли, феодами копья, если мы можем использовать выражение, взятое из аналогичного положения вещей, на той плодотворной равнине, через которую Рамганга течет от снежных высот Кумаона, чтобы соединиться с Гангом. В общей неразберихе, последовавшей за смертью Аурангзеба, воинственная колония стала фактически независимой. Рохиллы отличались от других жителей Индии необычайно светлым цветом лица. Они более почетно отличались мужеством на войне и мастерством в мирных искусствах. В то время как анархия свирепствовала от Лахора до мыса Коморин, их маленькая территория наслаждалась благословениями покоя под защитой доблести. Сельское хозяйство и торговля процветали среди них; не были они небрежны и к риторике и поэзии. Многие из ныне живущих слышали, как пожилые люди с сожалением говорили о золотых днях, когда афганские принцы правили в долине Рохилкханда.

Суджа-уд-Даула стремился присоединить этот богатый район к своему собственному княжеству. Права или видимости права у него не было абсолютно никакой. Его притязания были ничуть не лучше обоснованы, чем притязания Екатерины на Польшу или семьи Бонапартов на Испанию. Рохиллы владели своей страной по точно такому же праву, по какому он владел своей, и управляли своей страной гораздо лучше, чем когда-либо управлялась его. И они не были тем народом, на который было совершенно безопасно нападать. Их земля была действительно открытой равниной, лишенной естественных защитных сооружений; но их вены были полны благородной крови Афганистана. Как солдаты, они не обладали той стойкостью, которая редко встречается без строгой дисциплины; но их стремительная доблесть была доказана на многих полях сражений. Говорили, что их вожди, объединившись перед лицом общей опасности, могли выставить восемьдесят тысяч человек. Суджа-уд-Даула сам видел, как они сражаются, и мудро уклонялся от конфликта с ними. В Индии была одна армия, и только одна, перед которой не могли устоять даже эти гордые кавказские племена. Было вдоволь доказано, что ни десятикратное превосходство, ни воинский пыл самых смелых азиатских народов не могут помочь против английской науки и решимости. Можно ли было склонить губернатора Бенгалии сдать в наем непреодолимую энергию имперского народа, мастерство, против которого способнейшие вожди Индостана были беспомощны, как младенцы, дисциплину, которая так часто торжествовала над неистовыми усилиями фанатизма и отчаяния, непобедимое британское мужество, которое никогда не бывает столь спокойным и упрямым, как к концу сомнительного и кровопролитного дня?

Это то, о чем просил наваб-визирь и на что согласился Гастингс. Сделка была быстро заключена. У каждого из переговорщиков было то, что нужно другому. Гастингсу нужны были средства для управления Бенгалией и для отправки денежных переводов в Лондон, а у Суджа-уд-Даулы был достаточный доход. Суджа-уд-Даула был полон решимости покорить рохиллов, а в распоряжении Гастингса была единственная сила, с помощью которой рохиллы могли быть покорены. Было решено, что английская армия будет предоставлена навабу-визирю и что за этот заем он заплатит четыреста тысяч фунтов стерлингов, помимо покрытия всех расходов на войска, пока они будут находиться у него на службе.

«Я действительно не вижу, — говорит мистер Глиг, — на каких основаниях, политических или моральных, это предложение заслуживает того, чтобы его клеймили как позорное». Если мы понимаем значение слов, то позорно совершать злой поступок за плату, и зло — вступать в войну без провокации. В этой конкретной войне не хватало едва ли одного отягчающего обстоятельства. Цель войны с рохиллами была такова: лишить большое население, которое никогда не причиняло нам ни малейшего вреда, хорошего правительства и поместить их против их воли под власть отвратительно плохого. Более того, даже это еще не все. Англия теперь опустилась гораздо ниже уровня даже тех мелких немецких князей, которые примерно в то же время продавали нам войска для борьбы с американцами. У гусарских торговцев Гессена и Ансбаха была, по крайней мере, уверенность, что экспедиции, в которых будут задействованы их солдаты, будут проводиться в соответствии с гуманными правилами цивилизованной войны. Вероятно ли, что война с рохиллами будет проводиться таким образом? Оговорил ли губернатор, что она должна проводиться именно так? Он хорошо знал, что такое индийская война. Он хорошо знал, что власть, которую он обязался передать в руки Суджа-уд-Даулы, по всей вероятности, будет чудовищно злоупотреблена; и он не потребовал никакой гарантии, никакого обещания, что ею не будут злоупотреблять. Он даже не оставил за собой права отозвать свою помощь в случае злоупотребления, каким бы грубым оно ни было. Нам почти стыдно упоминать довод майора Скотта о том, что Гастингс был оправдан, сдавая в наем английские войска для уничтожения рохиллов, потому что рохиллы не были индийской расой, а были колонией из далекой страны. Кем были сами англичане? Им ли было провозглашать крестовый поход за изгнание всех пришельцев из стран, орошаемых Гангом? Пристало ли им утверждать, что иностранный поселенец, основывающий империю в Индии, является caput lupinum? Что бы они сказали, если бы любая другая держава на таком основании напала на Мадрас или Калькутту без малейшей провокации? Такой защиты не хватало, чтобы сделать позор этой сделки полным. Зверство преступления и лицемерие оправдания достойны друг друга.

Одна из трех бригад, из которых состояла бенгальская армия, была отправлена под командованием полковника Чемпиона на соединение с силами Суджа-уд-Даулы. Рохиллы протестовали, умоляли, предлагали большой выкуп, но тщетно. Тогда они решили защищаться до последнего. Была проведена кровопролитная битва. «Враг, — говорит полковник Чемпион, — доказал наличие хорошей доли военных знаний; и невозможно описать более упорную решимость, чем та, которую они проявили». Трусливый суверен Ауда бежал с поля боя. Англичане остались без поддержки; но их огонь и их атака были неотразимы. Однако только после того, как самые выдающиеся вожди пали, храбро сражаясь во главе своих войск, ряды рохиллов дрогнули. Затем появились наваб-визирь и его сброд, которые поспешили грабить лагерь доблестных врагов, которым они никогда не осмеливались смотреть в лицо. Солдаты Компании, обученные точной дисциплине, сохраняли нерушимый порядок, пока палатки грабились этими никчемными союзниками. Но многие голоса слышались с восклицаниями: «Мы приняли на себя весь бой, а эти негодяи получат всю прибыль».

Затем ужасы индийской войны обрушились на прекрасные долины и города Рохилкханда. Вся страна была в огне. Более ста тысяч человек бежали из своих домов в гибельные джунгли, предпочитая голод, лихорадку и логова тигров тирании того, кому английское и христианское правительство за постыдную наживу продало их имущество, их кровь и честь их жен и дочерей. Полковник Чемпион выразил протест навабу-визирю и направил решительные представления в Форт-Уильям; но губернатор не поставил никаких условий относительно того, как должна вестись война. Он не беспокоился ни о чем, кроме своих сорока лакхов; и, хотя он мог не одобрять беспричинную жестокость Суджа-уд-Даулы, он не считал себя вправе вмешиваться, кроме как предлагая советы. Эта деликатность вызывает восхищение биографа. «Мистер Гастингс, — говорит он, — не мог сам диктовать навабу или позволить командиру войск Компании диктовать, как должна вестись война». Нет, конечно. Мистеру Гастингсу оставалось только подавить грубой силой храбрую борьбу невинных людей, сражающихся за свою свободу. Их военное сопротивление было подавлено, его обязанности закончились; и ему оставалось только сложить руки и смотреть, как горят их деревни, вырезаются их дети и насилуются их женщины. Будет ли мистер Глиг всерьез придерживаться этого мнения? Есть ли правило более ясное, чем то, что всякий, кто добровольно дает другому непреодолимую власть над людьми, обязан позаботиться о том, чтобы такой властью не злоупотребляли варварски? Но мы просим прощения у наших читателей за то, что спорим о столь ясном пункте.

Мы спешим к концу этой печальной и позорной истории. Война прекратилась. Лучшее население Индии было подчинено алчному, трусливому, жестокому тирану. Торговля и сельское хозяйство пришли в упадок. Богатая провинция, которая искушала алчность Суджа-уд-Даулы, стала самой жалкой частью даже его жалких владений. И все же угнетенная нация не исчезла. С большими промежутками проблески ее древнего духа вспыхивали; и даже по сей день доблесть, самоуважение и рыцарское чувство, редкое среди азиатов, и горькое воспоминание о великом преступлении Англии отличают эту благородную афганскую расу. По сей день они считаются лучшими из всех сипаев в рукопашном бою; и совсем недавно было замечено одним человеком, который имел большие возможности для наблюдения, что единственные туземцы Индии, к которым слово «джентльмен» может быть применено с полным правом, находятся среди рохиллов.