«Критические и исторические эссе, Том III»

О заслугах его эссе перед моралью трудно сказать слишком много. Правда, когда появился «Татлер», та эпоха возмутительного кощунства и распущенности, которая последовала за Реставрацией, уже прошла. Джереми Кольер пристыдил театры, заставив их прийти к чему-то, что по сравнению с эксцессами Этериджа и Уичерли можно было назвать приличием. Однако в общественном сознании все еще сохранялось пагубное представление о том, что существует некая связь между гениальностью и распутством, между домашними добродетелями и угрюмой формальностью пуритан. Эту ошибку Аддисон с честью развеял. Он научил нацию тому, что вера и мораль Хейла и Тиллотсона могут сочетаться с остроумием, более искрометным, чем у Конгрива, и с юмором, более богатым, чем у Ванбру. Настолько эффективно он ответил на порок насмешкой, которая недавно была направлена против добродетели, что с его времени открытое нарушение приличий всегда считалось у нас признаком глупца. И эту революцию, самую великую и спасительную из всех, когда-либо совершенных сатириком, он совершил, заметьте, не написав ни одного личного пасквиля.

В ранних статьях Аддисона для «Татлера» его своеобразные способности проявились не в полной мере. И все же с самого начала его превосходство над всеми соавторами было очевидным. Некоторые из его поздних «Татлеров» вполне равны всему, что он когда-либо писал. Среди портретов мы больше всего восхищаемся Томом Фолио, Недом Софтли и «Политическим обойщиком». Разбирательства Суда чести, «Термометр рвения», история о «Замерзших словах», «Мемуары шиллинга» — превосходные образцы того изобретательного и живого жанра вымысла, в котором Аддисон превзошел всех людей. Есть одна еще более лучшая статья того же класса. Но хотя эта статья сто тридцать три года назад, вероятно, считалась столь же назидательной, как одна из проповедей Смолриджа, мы не осмеливаемся указать на нее брезгливым читателям девятнадцатого века.

Во время сессии парламента, которая началась в ноябре 1709 года и стала памятной благодаря импичменту Сашеверелла, Аддисон, по-видимому, проживал в Лондоне. «Татлер» был теперь популярнее, чем любое периодическое издание когда-либо было; и его связь с ним была общеизвестна. Однако не было известно, что почти все лучшее в «Татлере» принадлежало ему. Истина заключается в том, что пятьдесят или шестьдесят номеров, которыми мы ему обязаны, были не просто лучшими, но настолько решительно лучшими, что любые пять из них ценнее всех двухсот номеров, в которых он не принимал участия.

В это время он нуждался во всем утешении, которое мог получить от литературного успеха. Королева всегда не любила вигов. Она в течение нескольких лет не любила семью Мальборо. Но, царствуя по оспариваемому праву, она не могла рискнуть открыто выступить против большинства обеих палат парламента; и, будучи вовлеченной в войну, от исхода которой зависела ее собственная корона, она не могла рискнуть опозорить великого и успешного полководца. Но наконец, в 1710 году, причины, удерживавшие ее от проявления неприязни к партии «низкой церкви», перестали действовать. Суд над Сашевереллом вызвал всплеск общественных чувств, едва ли менее сильный, чем те, которые мы сами можем помнить в 1820 и 1831 годах. Сельские джентльмены, сельские священники, городская чернь — все в этот раз были на одной стороне. Было ясно, что если всеобщие выборы состоятся до того, как утихнет возбуждение, тори получат большинство. Заслуги Мальборо были столь блестящи, что они стали больше не нужны. Трон королевы был защищен от любых нападок со стороны Людовика. Действительно, казалось гораздо более вероятным, что английская и немецкая армии разделят добычу Версаля и Марли, чем то, что маршал Франции вернет Претендента в Сент-Джеймс. Королева, действуя по совету Харли, решила уволить своих слуг. В июне начались перемены. Сандерленд был первым, кто пал. Тори ликовали по поводу его падения. Виги пытались в течение нескольких недель убедить себя, что Ее Величество действовала только из личной неприязни к секретарю и что она не замышляла дальнейших изменений. Но в начале августа Годолфин был удивлен письмом от Анны, в котором она приказывала ему сломать свой белый жезл. Даже после этого события нерешительность или притворство Харли поддерживали надежды вигов еще месяц; а затем крах стал быстрым и жестоким. Парламент был распущен. Министры были изгнаны. Тори были призваны к власти. Волна популярности бурно хлынула в пользу партии «высокой церкви». Эта партия, слабая в прежней Палате общин, теперь стала непреодолимой. Властью, которую тори так внезапно приобрели, они воспользовались со слепой и глупой свирепостью. Вой, который подняла вся свора в погоне за добычей и кровью, ужаснул даже того, кто их раззадорил и спустил с цепи. Когда по прошествии стольких лет мы спокойно пересматриваем поведение уволенных министров, мы не можем не почувствовать возмущения несправедливостью, с которой с ними обошлись. Ни одна группа людей никогда не управляла правительством с большей энергией, способностями и умеренностью; и их успех был пропорционален их мудрости. Они спасли Голландию и Германию. Они унизили Францию. Они, казалось, почти вырвали Испанию из рук дома Бурбонов. Они сделали Англию первой державой в Европе. Дома они объединили Англию и Шотландию. Они уважали права совести и свободу подданных. Они ушли в отставку, оставив свою страну на вершине процветания и славы. И все же их преследовали в их уединении таким ревом поношений, какой никогда не поднимался против правительства, которое потеряло тринадцать колоний, или против правительства, которое отправило доблестную армию погибать в канавах Вальхерена.

Никто из вигов не пострадал в общем крахе больше, чем Аддисон. Он только что понес некоторые тяжелые денежные потери, о характере которых мы имеем неполные сведения, когда его лишили должности секретаря. У него были основания полагать, что его также лишат небольшой ирландской должности, которую он занимал по патенту. Он только что ушел со своей должности стипендиата. По-видимому, он уже осмелился поднять глаза на знатную даму, и, пока его политические друзья были у власти, а его собственное состояние росло, ему, по выражению модных тогда романов, было позволено надеяться. Но мистер Аддисон, остроумный писатель, и мистер Аддисон, главный секретарь, были, по мнению ее светлости, двумя очень разными людьми. Все эти беды вместе, однако, не могли нарушить безмятежную веселость ума, сознающего свою невиновность и богатого собственным богатством. Он сказал своим друзьям с улыбающейся покорностью, что они должны восхищаться его философией, что он потерял сразу свое состояние, свое место, свою стипендию и свою возлюбленную, что он должен снова подумать о том, чтобы стать наставником, и все же его дух был так же бодр, как всегда.

У него было одно утешение. В непопулярности, которую навлекли на себя его друзья, он не участвовал. Таково было уважение, которым он пользовался, что, пока принимались самые решительные меры с целью навязывания членов-тори в корпорации вигов, он был избран в парламент даже без борьбы. Свифт, который был тогда в Лондоне и уже решил порвать с вигами, писал Стелле такими примечательными словами: «Тори побеждают среди новых членов шесть к одному. Выборы мистера Аддисона прошли легко и бесспорно; и я верю, что если бы он захотел стать королем, ему вряд ли бы отказали».

Доброжелательность, с которой тори относились к Аддисону, тем более почетна для него, что она не была куплена никакими уступками с его стороны. Во время всеобщих выборов он издавал политический журнал под названием «Вигский экзаменатор». Об этом журнале достаточно сказать, что Джонсон, несмотря на свои сильные политические предрассудки, признал его превосходящим по остроумию любые сочинения Свифта на другой стороне. Когда он перестал выходить, Свифт в письме к Стелле выразил свое ликование по поводу смерти столь грозного противника. «Он мог бы по праву радоваться, — говорит Джонсон, — смерти того, кого он не смог бы убить». «Ни в одном случае, — добавляет он, — гений Аддисона не проявлялся более энергично, и ни в одном случае превосходство его сил не проявлялось более очевидно».

Единственное использование, которое Аддисон, по-видимому, сделал из благосклонности, с которой к нему относились тори, заключалось в том, чтобы спасти некоторых своих друзей от общего краха партии вигов. Он чувствовал, что находится в ситуации, которая обязывает его занять решительную позицию в политике. Но случай со Стилом и Амброзом Филипсом был иным. За Филипса Аддисон даже снизошел просить, с каким успехом — мы не установили. Стил занимал два места. Он был составителем «Газетт» и комиссаром по гербовым сборам. «Газетт» у него отобрали. Но ему позволили сохранить место в Гербовом управлении при подразумеваемом условии, что он не будет выступать против нового правительства; и в течение более двух лет Аддисон побуждал его соблюдать это перемирие с терпимой верностью.

Айзек Бикерстафф, соответственно, замолчал о политике, и раздел новостей, который когда-то составлял около трети его газеты, полностью исчез. «Татлер» полностью изменил свой характер. Теперь это была лишь серия эссе о книгах, морали и нравах. Стил поэтому решил закрыть его и начать новую работу по улучшенному плану. Было объявлено, что эта новая работа будет выходить ежедневно. Предприятие в целом считалось смелым, или, скорее, опрометчивым; но событие полностью оправдало уверенность, с которой Стил полагался на плодовитость гения Аддисона. 2 января 1711 года вышел последний «Татлер». В начале марта следующего года появилась первая из несравненной серии статей, содержащих наблюдения за жизнью и литературой, сделанные воображаемым «Спектейтором».

Сам «Спектейтор» был задуман и нарисован Аддисоном; и нетрудно усомниться в том, что портрет должен был в некоторых чертах быть сходством с художником. «Спектейтор» — это джентльмен, который, проведя юность в учебе в университете, путешествовал по классическим местам и уделял много внимания любопытным вопросам древности. По возвращении он обосновался в Лондоне и наблюдал все формы жизни, которые можно найти в этом великом городе, ежедневно слушал остроумцев в «Уиллс», курил с философами в «Грешиан», общался со священниками в «Чайлдс» и с политиками в «Сент-Джеймс». Утром он часто прислушивается к гулу Биржи; вечером его лицо постоянно можно увидеть в партере театра Друри-Лейн. Но непреодолимая застенчивость мешает ему открывать рот, за исключением узкого круга близких друзей.

Эти друзья были впервые набросаны Стилом. Четверо из клуба — темплиер, священник, солдат и купец — были неинтересными фигурами, подходящими только для фона. Но двое других, старый сельский баронет и старый городской повеса, хотя и не были нарисованы очень тонкой кистью, имели несколько хороших штрихов. Аддисон взял грубые наброски в свои руки, подправил их, раскрасил и, по правде говоря, является создателем сэра Роджера де Коверли и Уилла Ханикома, с которыми мы все знакомы.

План «Спектейтора» следует признать одновременно оригинальным и исключительно удачным. Каждое ценное эссе в серии можно читать с удовольствием отдельно; однако пять или шесть сотен эссе образуют целое, и целое, которое имеет интерес романа. Следует также помнить, что в то время еще не появилось ни одного романа, дающего живую и мощную картину общей жизни и нравов Англии. Ричардсон работал наборщиком. Филдинг разорял птичьи гнезда. Смоллетт еще не родился. Повествование, которое связывает эссе «Спектейтора», дало нашим предкам первый вкус изысканного и неизведанного удовольствия. Это повествование действительно было построено без искусства и труда. События были такими, какие происходят каждый день. Сэр Роджер приезжает в город, чтобы увидеть Евгения, как достойный баронет всегда называет принца Евгения, идет со «Спектейтором» по воде в Спринг-Гарденс, гуляет среди гробниц в Аббатстве и пугается могавков, но преодолевает свой страх настолько, чтобы пойти в театр, когда дают «Страдающую мать». «Спектейтор» летом наносит визит в Коверли-Холл, очарован старым домом, старым дворецким и старым капелланом, ест щуку, пойманную Уиллом Уимблом, едет на ассизы и слушает, как Том Тачи обсуждает юридический вопрос. Наконец, письмо от честного дворецкого приносит в клуб известие, что сэр Роджер умер. Уилл Хаником женится и исправляется в шестьдесят лет. Клуб распадается; и «Спектейтор» слагает свои функции. Такие события вряд ли можно назвать сюжетом; и все же они рассказаны с такой правдой, таким изяществом, таким остроумием, таким юмором, таким пафосом, таким знанием человеческого сердца, таким знанием путей мира, что они очаровывают нас при сотом прочтении. У нас нет ни малейшего сомнения в том, что если бы Аддисон написал роман по обширному плану, он был бы лучше любого, которым мы обладаем. Как бы то ни было, он имеет право считаться не только величайшим из английских эссеистов, но и предтечей великих английских романистов.

Мы говорим это об одном Аддисоне; ибо Аддисон — это и есть «Спектейтор». Около трех седьмых работы принадлежат ему; и не будет преувеличением сказать, что его худшее эссе так же хорошо, как лучшее эссе любого из его соавторов. Его лучшие эссе приближаются к абсолютному совершенству; и их достоинство не более удивительно, чем их разнообразие. Его изобретательность никогда не кажется ослабевающей; и он никогда не испытывает необходимости повторяться или изматывать тему. В его вине нет осадка. Он угощает нас на манер того расточительного набоба, который считал, что в бутылке есть только один хороший бокал. Как только мы попробовали первую искрящуюся пену шутки, она убирается, и у наших губ — свежий глоток нектара. В понедельник у нас аллегория, такая же живая и остроумная, как «Аукцион жизней» Лукиана; во вторник — восточный аполог, такой же богато раскрашенный, как «Сказки Шехерезады»; в среду — характер, описанный с мастерством Лабрюйера; в четверг — сцена из обыденной жизни, равная лучшим главам «Векфилдского священника»; в пятницу — какая-нибудь лукавая горацианская насмешка над модными глупостями, над фижмами, мушками или кукольными представлениями; а в субботу — религиозное размышление, которое выдержит сравнение с лучшими отрывками из Массийона.

Опасно выбирать там, где так много того, что заслуживает высшей похвалы. Мы рискнем, однако, сказать, что любой человек, желающий составить верное представление о масштабах и разнообразии сил Аддисона, сделает хорошо, если прочтет за один присест следующие статьи: два «Визита в Аббатство», «Визит на Биржу», «Дневник отставного горожанина», «Видение Мирзы», «Переселения души обезьяны Пага» и «Смерть сэра Роджера де Коверли».

Наименее ценными из вкладов Аддисона в «Спектейтор» являются, по суждению нашего века, его критические статьи. И все же его критические статьи всегда светлы, а зачастую и остроумны. Самые худшие из них следует считать достойными его, если справедливо рассмотреть характер школы, в которой он был воспитан. Лучшие из них были слишком хороши для его читателей. По правде говоря, он не так сильно отставал от нашего поколения, как опережал свое собственное. Ни одно эссе в «Спектейторе» не подвергалось такой критике и насмешкам, как те, в которых он возвысил свой голос против презрения, с которым относились к нашим прекрасным старым балладам, и показал насмешникам, что то же самое золото, которое, будучи начищенным и отполированным, придает блеск «Энеиде» и одам Горация, смешано с грубой шлаковой породой «Чеви Чейз».

Неудивительно, что успех «Спектейтора» был таким, какого никогда не достигало ни одно подобное произведение. Количество ежедневно распространяемых экземпляров сначала составляло три тысячи. Впоследствии оно увеличилось и поднялось почти до четырех тысяч, когда был введен гербовый сбор. Этот налог стал фатальным для множества журналов. «Спектейтор», однако, устоял, удвоил свою цену и, хотя его тираж упал, все же приносил большой доход как государству, так и авторам. На отдельные статьи спрос был огромным; говорят, что на некоторые требовалось двадцать тысяч экземпляров. Но это было еще не все. Получать «Спектейтор» каждое утро к чаю бохеа и булочкам было роскошью для немногих. Большинство довольствовалось тем, что ждало, пока не появится достаточно эссе, чтобы составить том. Десять тысяч экземпляров каждого тома немедленно раскупались, и требовались новые издания. Следует помнить, что население Англии тогда составляло едва ли треть от того, что есть сейчас. Число англичан, имевших привычку читать, вероятно, не составляло и шестой части того, что есть сейчас. Лавочник или фермер, находивший хоть какое-то удовольствие в литературе, был редкостью. Более того, несомненно, был не один рыцарь графства, в загородном доме которого не было десяти книг, включая книги рецептов и книги по ветеринарии. В этих обстоятельствах продажу «Спектейтора» следует рассматривать как показатель популярности, вполне равной популярности самых успешных произведений сэра Вальтера Скотта и мистера Диккенса в наше время.

В конце 1712 года «Спектейтор» перестал выходить. Вероятно, чувствовалось, что джентльмен с коротким лицом и его клуб достаточно долго были перед городом и что пришло время убрать их и заменить новым набором персонажей. Через несколько недель был опубликован первый номер «Гардиана». Но «Гардиан» был неудачен как в своем рождении, так и в своей смерти. Он начался в скуке и исчез в буре фракционной борьбы. Первоначальный план был плох. Аддисон не вносил никакого вклада, пока не появилось шестьдесят шесть номеров; и тогда уже было невозможно сделать «Гардиан» тем, чем был «Спектейтор». Нестор Айронсайд и мисс Лизард были людьми, которым даже он не мог придать никакого интереса. Он мог лишь предоставить несколько отличных маленьких эссе, как серьезных, так и комических; и это он сделал.

Почему Аддисон не оказывал помощи «Гардиану» в течение первых двух месяцев его существования — вопрос, который озадачил редакторов и биографов, но который, как нам кажется, допускает очень простое решение. Он был тогда занят постановкой своего «Катона» на сцене.

Первые четыре акта этой драмы лежали в его столе с момента возвращения из Италии. Его скромная и чувствительная натура страшилась риска публичного и позорного провала; и хотя все, кто видел рукопись, громко ее хвалили, некоторые считали возможным, что аудитория может стать нетерпеливой даже к очень хорошей риторике, и советовали Аддисону напечатать пьесу, не рискуя представлением. Наконец, после многих приступов опасений, поэт уступил настояниям своих политических друзей, которые надеялись, что публика обнаружит некоторую аналогию между последователями Цезаря и тори, между Семпронием и отступниками-вигами, между Катоном, борющимся до последнего за свободы Рима, и группой патриотов, которые все еще твердо стояли вокруг Галифакса и Уортона.

Аддисон отдал пьесу директорам театра Друри-Лейн, не оговаривая никаких преимуществ для себя. Они поэтому посчитали себя обязанными не жалеть средств на декорации и костюмы. Декорации, правда, не понравились бы искушенному глазу мистера Макриди. Жилет Джубы сверкал золотым шитьем; фижмы Марции были достойны герцогини в день рождения; а Катон носил парик стоимостью пятьдесят гиней. Пролог был написан Поупом и, несомненно, является достойным и энергичным сочинением. Роль героя была превосходно сыграна Бутом. Стил взялся собрать полный зал. Ложи сияли звездами пэров оппозиции. Партер был переполнен внимательными и дружелюбными слушателями из Судебных иннов и литературных кофеен. Сэр Гилберт Хиткот, губернатор Банка Англии, стоял во главе мощного отряда помощников из Сити, горячих людей и истинных вигов, но более известных в «Джонатанс» и «Гэрроуэйс», чем в притонах остроумцев и критиков.

Эти предосторожности были совершенно излишними. Тори в целом относились к Аддисону без недобрых чувств. Да и не в их интересах было, исповедуя, как они это делали, глубокое почтение к закону и предписаниям, а также отвращение как к народным восстаниям, так и к постоянным армиям, присваивать себе выпады, брошенные в адрес великого военного вождя и демагога, который при поддержке легионов и простого народа ниспроверг все древние институты своей страны. Соответственно, каждый крик, поднятый членами «Кит-Кэт», подхватывался прихожанами «Высокой церкви» из «Октобера»; и занавес наконец упал среди громов единодушных аплодисментов.

Восторг и восхищение города были описаны «Гардианом» в выражениях, которые мы могли бы приписать пристрастности, если бы «Экзаминер», орган министерства, не придерживался схожего языка. Тори, действительно, нашли много поводов для насмешек над поведением своих противников. Стил в этом, как и в других случаях, проявил больше рвения, чем вкуса или суждения. Честные граждане, которые маршировали под командованием сэра Гибби, как его шутливо называли, вероятно, лучше знали, когда покупать и когда продавать акции, чем когда хлопать и когда шипеть на пьесе, и навлекли на себя некоторые насмешки, сделав лицемерного Семпрония своим любимцем и одарив его неискренние тирады более громкими аплодисментами, чем те, которые они расточали умеренному красноречию Катона. Уортон тоже, обладавший невероятной наглостью аплодировать строкам о бегстве от процветающего порока и от власти нечестивых людей к частной жизни, не избежал сарказма тех, кто справедливо считал, что он не может бежать от чего-либо более порочного или нечестивого, чем он сам. Эпилог, написанный Гартом, ревностным вигом, был сурово и не без оснований осужден как низкий и неуместный. Но Аддисон был описан даже самыми язвительными писателями-тори как джентльмен остроумия и добродетели, в чьей дружбе были счастливы многие люди обеих партий и чье имя не должно быть смешано с фракционными распрями.

Из шуток, которыми был нарушен триумф партии вигов, самой суровой и удачной была шутка Болингброка. Между двумя актами он послал за Бутом в свою ложу и вручил ему перед всем театром кошелек с пятьюдесятью гинеями за то, что он так хорошо защищал дело свободы против вечного диктатора. Это был едкий намек на попытку, которую Мальборо предпринял незадолго до своего падения, получить патент, назначающий его генерал-капитаном на всю жизнь.

Был апрель; и в апреле, сто тридцать лет назад, лондонский сезон считался уже далеко зашедшим. В течение целого месяца, однако, «Катон» исполнялся при переполненных залах и принес в казну театра вдвое больше доходов, чем обычная весна. Летом труппа Друри-Лейн отправилась на торжества в Оксфорд, и там, перед аудиторией, которая сохранила нежную память о достижениях и добродетелях Аддисона, его трагедия разыгрывалась в течение нескольких дней. Студенты начали осаждать театр еще до полудня, и к часу дня все места были заняты.

О достоинствах пьесы, которая имела столь необычайный эффект, публика, мы полагаем, уже составила свое мнение. Сравнивать ее с шедеврами аттической сцены, с великими английскими драмами времен Елизаветы или даже с произведениями зрелого Шиллера было бы действительно абсурдно. И все же она содержит отличные диалоги и декламацию и среди пьес, созданных по французскому образцу, должна быть признана занимающей высокое место; не, конечно, наравне с «Аталией» или «Саулом», но, мы думаем, не ниже «Цинны» и, безусловно, выше любой другой английской трагедии той же школы, выше многих пьес Корнеля, выше многих пьес Вольтера и Альфьери и выше некоторых пьес Расина. Как бы то ни было, мы мало сомневаемся, что «Катон» сделал столько же, сколько «Татлеры», «Спектейторы» и «Фрихолдеры» вместе взятые, чтобы поднять славу Аддисона среди его современников.

Скромность и добродушие успешного драматурга укротили даже злобу фракций. Но литературная зависть, по-видимому, является более свирепой страстью, чем партийный дух. Именно ревностный виг совершил самый яростный напад на вигскую трагедию. Джон Деннис опубликовал «Замечания о Катоне», которые были написаны с некоторой остротой и с большой грубостью и резкостью. Аддисон не защищался и не мстил. По многим пунктам у него была отличная защита; и ничто не было бы проще, чем отомстить; ибо Деннис писал плохие оды, плохие трагедии, плохие комедии; у него, кроме того, была большая, чем у большинства людей, доля тех немощей и эксцентричностей, которые вызывают смех; а способность Аддисона превращать в насмешку либо абсурдную книгу, либо абсурдного человека была непревзойденной. Аддисон, однако, безмятежно осознавая свое превосходство, смотрел с жалостью на своего обидчика, чей темперамент, естественно раздражительный и мрачный, был испорчен нуждой, полемикой и литературными неудачами.

Но среди молодых кандидатов на благосклонность Аддисона был один, выделявшийся талантами среди остальных, и выделявшийся, боимся, не меньше злобой и неискренностью. Поупу было всего двадцать пять. Но его способности расширились до полной зрелости; и его лучшая поэма, «Похищение локона», была недавно опубликована. О его гении Аддисон всегда выражал высокое восхищение. Но Аддисон рано разглядел, что, впрочем, могло быть разглядеть глазом менее проницательным, чем его, что миниатюрный, кривой, болезненный мальчик жаждал отомстить обществу за недоброжелательность природы. В «Спектейторе» «Опыт о критике» был восхвален с сердечной теплотой; но было добавлено мягкое замечание, что автору столь превосходной поэмы следовало бы избегать недоброжелательных личностей. Поуп, хотя, очевидно, был более уязвлен критикой, чем польщен похвалой, поблагодарил за наставление и пообещал извлечь из него пользу. Два писателя продолжали обмениваться любезностями, советами и мелкими услугами. Аддисон публично превозносил сборники Поупа; а Поуп предоставил Аддисону пролог. Это длилось недолго. Поуп ненавидел Денниса, которому он причинил вред без провокации. Появление «Замечаний о Катоне» дало раздражительному поэту возможность выплеснуть свою злобу под видом дружбы; и такая возможность не могла не быть желанной для натуры, которая была непримирима во вражде и которая всегда предпочитала извилистый путь прямому. Он опубликовал, соответственно, «Повествование о безумии Джона Денниса». Но Поуп ошибся в своих силах. Он был великим мастером инвективы и сарказма; он мог препарировать характер в сжатых и звучных двустишиях, блестящих антитезами; но драматического таланта он был совершенно лишен. Если бы он написал пасквиль на Денниса, подобный тому, что на Аттика или на Споруса, старый ворчун был бы раздавлен. Но Поуп, пишущий диалог, напоминал — если заимствовать образы Горация и его собственные — волка, который вместо того, чтобы кусаться, начал бы лягаться, или обезьяну, которая попыталась бы ужалить. «Повествование» совершенно презренно. Аргументации нет даже в помине; а шутки таковы, что если бы их ввели в фарс, они вызвали бы шиканье галерки. Деннис бредит о драме; а сиделка думает, что он просит выпивки. «Нет, — кричит он, — никакой перипетии в трагедии, никакой перемены судьбы, вообще никакой перемены». «Прошу вас, добрый сэр, не сердитесь, — говорит старуха, — я принесу сдачу». Это не совсем остроумие Аддисона.

Нет сомнений, что Аддисон видел насквозь это назойливое рвение и чувствовал себя глубоко оскорбленным им. Столь глупый и злобный памфлет не мог принести ему никакой пользы, и, если бы подумали, что он приложил к нему руку, должен был бы навредить. Одаренный несравненной силой насмешки, он никогда, даже в целях самообороны, не использовал эту силу бесчеловечно или невежливо; и он не был склонен позволять другим делать свою славу и свои интересы предлогом, под которым они могли бы совершать бесчинства, от которых он сам постоянно воздерживался. Он, соответственно, заявил, что не имеет никакого отношения к «Повествованию», что он не одобряет его и что, если он ответит на замечания, он ответит на них как джентльмен; и он позаботился сообщить об этом Деннису. Поуп был горько уязвлен; и именно к этой сделке мы склонны приписать ненависть, с которой он с тех пор относился к Аддисону.

В сентябре 1713 года «Гардиан» перестал выходить. Стил помешался на политике. Только что прошли всеобщие выборы; он был избран членом парламента от Стокбриджа; и он полностью рассчитывал играть первую роль в парламенте. Огромный успех «Татлера» и «Спектейтора» вскружил ему голову. Он был редактором обеих этих газет и не осознавал, насколько полностью они обязаны своим влиянием и популярностью гению его друга. Его дух, всегда бурный, был теперь возбужден тщеславием, амбициями и фракционностью до такой степени, что он каждый день совершал какое-нибудь преступление против здравого смысла и хорошего вкуса. Все благоразумные и умеренные члены его собственной партии сожалели и осуждали его глупость. «Я в тысяче тревог, — писал Аддисон, — о бедном Дике и желаю, чтобы его рвение к общественному благу не стало для него самого губительным. Но он прислал мне известие, что полон решимости продолжать и что любой совет, который я могу дать ему в этом отношении, не будет иметь для него никакого веса».

Стил основал политическую газету под названием «Англичанин», которая, поскольку не поддерживалась статьями Аддисона, полностью провалилась. Этой работой, некоторыми другими сочинениями того же рода и тем, как он держал себя на первом заседании нового парламента, он настолько разозлил тори, что они решили исключить его. Виги галантно поддержали его, но не смогли спасти. Голосование об исключении было расценено всеми беспристрастными людьми как тираническое использование власти большинства. Но насилие и глупость Стила, хотя они ни в коем случае не оправдывали шаги, предпринятые его врагами, полностью вызвали отвращение у его друзей; и он так и не вернул себе то место, которое занимал в общественном мнении.

Аддисон примерно в это время задумал добавить восьмой том к «Спектейтору». В июне 1714 года вышел первый номер новой серии, и в течение примерно шести месяцев три статьи публиковались еженедельно. Ничто не может быть более поразительным, чем контраст между «Англичанином» и восьмым томом «Спектейтора», между Стилом без Аддисона и Аддисоном без Стила. «Англичанин» забыт; восьмой том «Спектейтора» содержит, пожалуй, лучшие эссе, как серьезные, так и игривые, на английском языке.

До того как этот том был завершен, смерть Анны произвела полную перемену в управлении государственными делами. Удар пришелся внезапно. Он застал партию тори раздираемой внутренними распрями и не готовой к каким-либо значительным усилиям. Харли только что был опозорен. Болингброк, как предполагалось, станет главным министром. Но королева была на смертном одре, прежде чем белый жезл был передан, и ее последним публичным актом было вручение его слабой рукой герцогу Шрусбери. Чрезвычайная ситуация привела к коалиции между всеми секциями общественных деятелей, которые были привержены протестантскому престолонаследию. Георг I был провозглашен без сопротивления. Совет, в котором ведущие виги имели места, взял на себя руководство делами до прибытия нового короля. Первым актом лордов-юстициариев было назначение Аддисона своим секретарем.

Существует праздное предание, что ему было поручено подготовить письмо королю, что он не мог удовлетворить себя стилем этого сочинения и что лорды-юстициарии вызвали клерка, который сразу сделал то, что требовалось. Неудивительно, что история, столь льстящая посредственности, популярна; и нам жаль лишать глупцов их утешения. Но правду нужно сказать. Сэр Джеймс Макинтош, чьи знания об этих временах были непревзойденными, справедливо заметил, что Аддисон никогда ни в одном официальном документе не претендовал на остроумие или красноречие и что его депеши, без исключения, примечательны своей непритязательной простотой. Каждый, кто знает, с какой легкостью создавались лучшие эссе Аддисона, должен быть убежден, что если бы потребовались хорошо выверенные фразы, у него не было бы трудностей с их поиском. Мы, однако, склонны полагать, что история не совсем лишена основания. Вполне может быть, что Аддисон не знал, пока не проконсультировался с опытными клерками, которые помнили времена, когда Вильгельм III отсутствовал на континенте, в какой форме должно быть составлено письмо от Регентского совета королю. Мы думаем, что очень вероятно, что самый способный государственный деятель нашего времени, лорд Джон Рассел, сэр Роберт Пиль, лорд Пальмерстон, например, в подобных обстоятельствах оказались бы столь же невежественными. В каждом ведомстве есть некоторые маленькие тайны, которые самый тупой человек может выучить с небольшим вниманием и которые величайший человек не может знать интуитивно. Один документ должен быть подписан главой ведомства, другой — его заместителем; для третьего необходима королевская подпись. Одно сообщение должно быть зарегистрировано, а другое — нет. Одно предложение должно быть написано черными чернилами, а другое — красными. Если бы самого способного секретаря по делам Ирландии перевели в Индийский совет, если бы самого способного президента Индийского совета перевели в Военное министерство, ему потребовались бы инструкции по таким пунктам; и мы не сомневаемся, что Аддисону потребовались такие инструкции, когда он впервые стал секретарем лордов-юстициариев.

Георг I вступил во владение своим королевством без сопротивления. Было сформировано новое министерство и избран новый парламент, благосклонный к вигам. Сандерленд был назначен лорд-лейтенантом Ирландии, а Аддисон снова отправился в Дублин в качестве главного секретаря.

В Дублине жил Свифт, и ходило много домыслов о том, как декан и секретарь будут вести себя по отношению друг к другу. Отношения, сложившиеся между этими выдающимися людьми, составляют интересную и приятную часть литературной истории. Они рано примкнули к одной и той же политической партии и к одним и тем же покровителям. Пока вигское министерство королевы Анны находилось у власти, визиты Свифта в Лондон и официальное пребывание Аддисона в Ирландии давали им возможность узнать друг друга. Они были двумя самыми проницательными наблюдателями своего века. Но их наблюдения друг за другом привели их к благоприятным выводам. Свифт в полной мере отдал должное редким способностям к беседе, которые скрывались за застенчивой манерой Аддисона. Аддисон, с другой стороны, разглядел много добродушия под суровым видом и манерами Свифта; и, действительно, Свифт 1708 года и Свифт 1738 года были двумя очень разными людьми.

Но пути двух друзей разошлись. Вигские государственные деятели осыпали Аддисона солидными благами. Они хвалили Свифта, приглашали его на обед, но больше ничего для него не делали. Его профессия создавала для них трудности. В государственном аппарате они не могли его продвинуть; и у них были основания опасаться, что, предоставив церковную должность автору «Сказки бочки», они могут вызвать скандал в обществе, которое невысокого мнения об их ортодоксальности. Он не сделал должной скидки на трудности, которые мешали Галифаксу и Сомерсу помочь ему, посчитал себя несправедливо обиженным человеком, принес честь и последовательность в жертву мести, примкнул к тори и стал их самым грозным защитником. Вскоре он, однако, обнаружил, что его старые друзья были менее виноваты, чем он предполагал. Неприязнь, с которой королева и главы церкви относились к нему, была непреодолимой; и лишь с величайшим трудом он получил церковный сан невысокой значимости при условии проживания в стране, которую он ненавидел.

Различие политических взглядов породило, правда, не ссору, но холодность между Свифтом и Аддисоном. В конце концов они совсем перестали видеться. И все же между ними существовал молчаливый договор, подобный тому, что был между наследственными гостями в «Илиаде»:

Εγχεα δ' αλληλων αλεωμεθα και δι' ὁμιλου

Πολλοι μεν γαρ εμοι Τρωες κλειτοι τ' επικουροι,

Κτεινειν, ὁν κε θεος γε πορη και ποσσι κιχειω,

Πολλοι δ' αυ σοι Αχαιοι, εναιρεμεν, ὁν κε δυνηαι.

Неудивительно, что Аддисон, который никого не клеветал и не оскорблял, не клеветал и не оскорблял Свифта. Но примечательно, что Свифт, для которого не было ничего святого ни в гении, ни в добродетели и который, как и большинство других ренегатов, обычно находил особое удовольствие в нападках на старых друзей, проявил столько уважения и нежности к Аддисону.

Фортуна теперь изменилась. Воцарение Ганноверской династии обеспечило в Англии свободы народа, а в Ирландии — господство протестантской касты. Этой касте Свифт был более ненавистен, чем кто-либо другой. Его освистывали и даже забрасывали камнями на улицах Дублина; он не мог рискнуть проехать вдоль берега ради своего здоровья без сопровождения вооруженных слуг. Многие, кому он прежде помогал, теперь клеветали на него и оскорбляли его. В это время прибыл Аддисон. Ему советовали не оказывать ни малейшей любезности декану собора Святого Патрика. Он ответил с удивительным достоинством, что, возможно, для людей, чья верность своей партии была под сомнением, и необходимо не поддерживать отношений с политическими противниками, но тот, кто был стойким вигом в худшие времена, может позволить себе, когда правое дело торжествует, пожать руку старому другу, который был одним из побежденных тори. Его доброта успокоила гордый и жестоко уязвленный дух Свифта, и два великих сатирика возобновили свои привычки дружеского общения.

Те соратники Аддисона, чьи политические взгляды совпадали с его собственными, разделили его удачу. Он взял Тикелла с собой в Ирландию. Он выхлопотал для Баджелла доходное место в том же королевстве. Амброуз Филипс был обеспечен в Англии. Стил настолько навредил себе своей эксцентричностью и строптивостью, что получил лишь малую часть того, что считал причитающимся ему. Он был, однако, посвящен в рыцари; он получил место при дворе; и впоследствии удостоился других знаков благосклонности от двора.

Аддисон недолго оставался в Ирландии. В 1715 году он оставил пост секретаря ради места в Совете по торговле. В том же году его комедия «Барабанщик» была поставлена на сцене. Имя автора не было объявлено; пьеса была встречена холодно; и некоторые критики выразили сомнение, действительно ли она принадлежит Аддисону. Нам доказательства, как внешние, так и внутренние, кажутся решающими. Это не лучшая манера Аддисона, но она содержит многочисленные отрывки, которые не мог бы создать ни один другой известный нам писатель. Она была снова поставлена после смерти Аддисона и, будучи признанной его произведением, была встречена громкими аплодисментами.

К концу 1715 года, когда в Шотландии еще свирепствовало восстание, Аддисон опубликовал первый номер газеты под названием «Фригольдер». Среди его политических работ «Фригольдер» занимает первое место. Даже в «Спектаторе» мало серьезных статей более благородных, чем характеристика его друга лорда Сомерса, и, безусловно, нет сатирических статей лучше тех, в которых представлен торийский охотник на лис. Этот персонаж является прообразом сквайра Вестерна и нарисован со всей силой Филдинга, но с той деликатностью, которой Филдинг был совершенно лишен. Поскольку ни одно из произведений Аддисона не демонстрирует более сильных признаков его гения, чем «Фригольдер», так ни одно не делает больше чести его моральному облику. Трудно переоценить прямоту и гуманность политического писателя, которого даже возбуждение гражданской войны не может увлечь к непристойному насилию. Оксфорд, как известно, был тогда оплотом торизма. Хай-стрит неоднократно была уставлена штыками, чтобы сдерживать недовольных студентов, а предатели, преследуемые правительственными курьерами, скрывались на чердаках нескольких колледжей. Тем не менее, увещевание, которое даже при таких обстоятельствах Аддисон адресовал университету, удивительно мягкое, уважительное и даже участливое. Действительно, он не мог заставить себя поступить сурово даже с вымышленными лицами. Его охотник на лис, хотя и невежественный, глупый и жестокий, в глубине души — добрый малый и в конце концов исправляется милосердием короля. Стил был недоволен умеренностью своего друга и, хотя признавал, что «Фригольдер» написан превосходно, жаловался, что министерство играет на лютне, когда необходимо трубить в трубу. Соответственно, он решил исполнить трель на свой манер и попытался пробудить общественный дух нации с помощью газеты под названием «Таун Ток», которая сейчас так же совершенно забыта, как его «Англичанин», как его «Кризис», как его «Письмо бейлифу Стокбриджа», как его «Ридер», короче говоря, как все, что он писал без помощи Аддисона.

В том же году, когда ставился «Барабанщик» и появились первые номера «Фригольдера», отчуждение Поупа и Аддисона стало полным. Аддисон с самого начала видел, что Поуп лжив и злобен. Поуп обнаружил, что Аддисон ревнив. Это открытие было сделано странным образом. Поуп написал «Похищение локона» в двух песнях без сверхъестественного аппарата. Эти две песни были встречены громкими аплодисментами, и никем не громче, чем Аддисоном. Затем Поуп подумал о сильфах и гномах, Ариэле, Моментилле, Крисписсе и Умбриэле и решил вплести розенкрейцерскую мифологию в первоначальную ткань. Он спросил совета у Аддисона. Аддисон сказал, что поэма в нынешнем виде — восхитительная вещица, и умолял Поупа не рисковать испортить то, что так превосходно, пытаясь это исправить. Поуп впоследствии заявил, что этот коварный совет впервые открыл ему глаза на низость того, кто его дал.

Теперь нет сомнений, что план Поупа был весьма остроумным и что впоследствии он выполнил его с большим мастерством и успехом. Но следует ли из этого обязательно, что совет Аддисона был плохим? И если совет Аддисона был плохим, следует ли из этого обязательно, что он был дан из дурных побуждений? Если бы друг спросил нас, посоветовали бы мы ему рискнуть всем в лотерее, где шансы десять к одному против него, мы бы сделали все возможное, чтобы отговорить его от такого риска. Даже если бы ему так повезло, что он выиграл бы приз в тридцать тысяч фунтов, мы бы не признали, что дали ему плохой совет; и мы, безусловно, сочли бы верхом несправедливости с его стороны обвинять нас в том, что нами двигала злоба. Мы считаем совет Аддисона хорошим советом. Он основывался на здравом принципе, результате долгого и широкого опыта. Общее правило, несомненно, заключается в том, что, когда создано успешное произведение воображения, его не следует переделывать. Мы не можем в данный момент припомнить ни одного случая, когда это правило было бы нарушено с счастливым эффектом, за исключением случая с «Похищением локона». Тассо переделал свой «Иерусалим». Акенсайд переделал свои «Удовольствия воображения» и свое «Послание к Курио». Сам Поуп, ободренный, несомненно, успехом, с которым он расширил и переделал «Похищение локона», проделал тот же эксперимент с «Дунсиадой». Все эти попытки провалились. Кто мог предвидеть, что Поуп однажды в жизни сможет сделать то, чего не мог сделать сам дважды, и чего никто другой никогда не делал?

Совет Аддисона был хорошим. Но если бы он был плохим, почему мы должны называть его нечестным? Скотт говорит нам, что один из его лучших друзей предсказал провал «Уэверли». Гердер умолял Гете не брать такую неперспективную тему, как «Фауст». Юм пытался отговорить Робертсона от написания «Истории Карла V». Более того, сам Поуп был одним из тех, кто пророчил, что «Катон» никогда не будет иметь успеха на сцене, и советовал Аддисону напечатать его, не рискуя постановкой. Но Скотт, Гете, Робертсон, Аддисон обладали здравым смыслом и великодушием, чтобы приписать своим советчикам лучшие намерения. Сердце Поупа было не того же сорта, что у них.

В 1715 году, работая над переводом «Илиады», он встретил Аддисона в кофейне. Там были Филипс и Баджелл; но их суверен избавился от них и попросил Поупа пообедать с ним наедине. После обеда Аддисон сказал, что находится в затруднительном положении, которое хотел бы объяснить. «Тикелл, — сказал он, — перевел некоторое время назад первую книгу «Илиады». Я обещал просмотреть ее и исправить. Поэтому я не могу просить посмотреть вашу; ибо это было бы двуличием». Поуп ответил вежливо и попросил, чтобы его вторая книга получила преимущество от редакции Аддисона. Аддисон охотно согласился, просмотрел вторую книгу и вернул ее с теплыми похвалами.

Версия первой книги Тикелла появилась вскоре после этого разговора. В предисловии всякое соперничество было решительно отвергнуто. Тикелл заявил, что не будет продолжать «Илиаду». Это предприятие он оставит силам, которые, как он признавал, превосходят его собственные. Его единственной целью, сказал он, при публикации этого образца было заручиться благосклонностью публики к переводу «Одиссеи», в котором он сделал некоторые успехи.

Аддисон и преданные последователи Аддисона признали обе версии хорошими, но настаивали, что у Тикелла больше от оригинала. Город отдал решительное предпочтение Поупу. Мы не считаем нужным решать такой вопрос о первенстве. Ни одного из соперников нельзя назвать переведшим «Илиаду», если, конечно, слово «перевод» не используется в том смысле, который оно имеет в «Сне в летнюю ночь». Когда Основа появляется с ослиной головой вместо своей собственной, Питер Квинс восклицает: «Благослови тебя, Основа! Благослови тебя! Ты переведен». В этом смысле, несомненно, читатели как Поупа, так и Тикелла могут очень правильно воскликнуть: «Благослови тебя, Гомер; ты действительно переведен».

Наши читатели, мы надеемся, согласятся с нами в том, что никто в ситуации Аддисона не мог бы поступить более честно и любезно как по отношению к Поупу, так и по отношению к Тикеллу, чем он, по-видимому, поступил. Но в уме Поупа зародилось гнусное подозрение. Ему показалось, и вскоре он твердо поверил, что существует глубокий заговор против его славы и его состояния. Работа, на которую он поставил свою репутацию, должна была быть обесценена. Подписка, на которую возлагались его надежды на достаток, должна была быть сорвана. С этой целью Аддисон сделал конкурирующий перевод; Тикелл согласился стать его мнимым автором; а остроумцы из «Баттонс» объединились, чтобы рекламировать его.

Есть ли какие-либо внешние доказательства в поддержку этого тяжкого обвинения? Ответ краток. Их абсолютно нет.

Были ли какие-либо внутренние доказательства, доказывающие, что Аддисон был автором этой версии? Была ли это работа, которую Тикелл был неспособен произвести? Конечно, нет. Тикелл был членом колледжа в Оксфорде и должен был считаться способным перевести «Илиаду»; и он был лучшим версификатором, чем его друг. Мы не знаем, чтобы Поуп претендовал на то, что обнаружил какие-либо обороты речи, свойственные Аддисону. Если бы такие обороты речи были обнаружены, они были бы достаточно объяснены предположением, что Аддисон исправил строки своего друга, как он сам признавал, что делал.

Есть ли что-нибудь в характере обвиняемых лиц, что делает обвинение вероятным? Мы отвечаем уверенно — ничего. Тикелл был долгое время после этого описан самим Поупом как очень честный и достойный человек. Аддисон в течение многих лет был на виду у публики. Литературные соперники, политические оппоненты не спускали с него глаз. Но ни зависть, ни фракционность в своей предельной ярости никогда не приписывали ему ни единого отступления от законов чести и общественной морали. Если бы он действительно был человеком, низко ревнующим к славе и способным опуститься до низких и порочных ухищрений с целью навредить своим конкурентам, остались бы его пороки скрытыми так долго? Он был автором трагедии: вредил ли он когда-нибудь Роу? Он был автором комедии: не воздал ли он должное Конгриву и не оказал ли ценную помощь Стилу? Он был памфлетистом: не были ли его добродушие и великодушие признаны Свифтом, его соперником в славе и противником в политике?

То, что Тикелл мог быть виновен в злодействе, кажется нам крайне маловероятным. То, что Аддисон мог быть виновен в злодействе, кажется нам крайне маловероятным. Но то, что эти два человека могли вступить в сговор, чтобы совершить злодейство, кажется нам в десять раз более невероятным. Все, что нам известно об их общении, свидетельствует о том, что это не было общением двух сообщников в преступлении. Вот некоторые из строк, в которых Тикелл излил свою скорбь над гробом Аддисона:

"Or dost thou warn poor mortals left behind,

A task well suited to thy gentle mind?

Oh, if sometimes thy spotless form descend,

To me thine aid, thou guardian genius, lend.

When rage misguides me, or when fear alarms,

When pain distresses, or when pleasure charms,

In silent whisperings purer thoughts impart,

And turn from ill a frail and feeble heart;

Lead through the paths thy virtue trod before,

Till bliss shall join, nor death can part us more."

Какими словами, хотелось бы нам знать, этот гений-хранитель пригласил своего подопечного присоединиться к плану, который редактор «Сатирика» вряд ли осмелился бы предложить редактору «Эйдж»?

Мы не обвиняем Поупа в том, что он выдвинул обвинение, которое, как он знал, было ложным. Мы нисколько не сомневаемся, что он верил в его истинность; и доказательства, на основании которых он в это поверил, он нашел в своем собственном дурном сердце. Его собственная жизнь была одной длинной серией уловок, столь же низких и злобных, как та, в которой он подозревал Аддисона и Тикелла. Он был сплошным стилетом и маской. Вредить, оскорблять и спасать себя от последствий вреда и оскорблений ложью и уклончивостью было привычкой его жизни. Он опубликовал пасквиль на герцога Чандоса; его обвинили в этом; и он лгал и увиливал. Он опубликовал пасквиль на Аарона Хилла; его обвинили в этом; и он лгал и увиливал. Он опубликовал еще более грязный пасквиль на леди Мэри Уортли Монтегю; его обвинили в этом; и он лгал с большей, чем обычно, наглостью и яростью. Он рекламировал себя и оскорблял своих врагов под вымышленными именами. Он украл у самого себя свои собственные письма, а затем поднял шум из-за их пропажи. Помимо его мошенничеств, продиктованных злобой, страхом, интересом и тщеславием, были мошенничества, которые он, по-видимому, совершал из одной только любви к мошенничеству. У него была привычка к хитрости, удовольствие в том, чтобы перехитрить всех, кто приближался к нему. Какова бы ни была его цель, непрямой путь к ней был тем, который он предпочитал. К Болингброку Поуп, несомненно, испытывал столько любви и почтения, сколько было в его природе испытывать к любому человеческому существу. И все же Поуп едва успел умереть, как выяснилось, что, не имея никакого мотива, кроме простой любви к хитрости, он был виновен в акте грубого вероломства по отношению к Болингброку.

Ничего не было более естественным, чем то, что такой человек, как этот, приписывал другим то, что чувствовал внутри себя. Ему прямо, правдоподобно и связно дается объяснение. Он уверен, что все это вымысел. По отношению к нему ведется линия поведения, безупречно честная и даже дружелюбная. Он убежден, что это лишь прикрытие для гнусной интриги, с помощью которой его должны опозорить и погубить. Тщетно просить его о доказательствах. У него их нет и не нужно, кроме тех, которые он носит в своей собственной груди.

Спровоцировала ли злоба Поупа в конце концов Аддисона на ответные действия в первый и последний раз, теперь с уверенностью сказать нельзя. У нас есть только версия Поупа, которая гласит следующее. Появился памфлет, содержащий некоторые размышления, которые задели Поупа за живое. Что это были за размышления и были ли это размышления, на которые он имел право жаловаться, у нас теперь нет возможности решить. Граф Уорик, глупый и порочный юноша, который относился к Аддисону с теми чувствами, с которыми такие юноши обычно относятся к своим лучшим друзьям, сказал Поупу, правдиво или ложно, что этот памфлет был написан по указанию Аддисона. Когда мы учитываем, какая тенденция есть у историй к разрастанию, переходя даже от одного честного человека к другому честному человеку, и когда мы учитываем, что на имя честного человека ни Поуп, ни граф Уорик не имели права, мы не склонны придавать большое значение этому анекдоту.

Несомненно, однако, что Поуп был в ярости. Он уже набросал характер Аттика в прозе. В своем гневе он превратил эту прозу в блестящие и энергичные строки, которые все знают наизусть, или должны знать наизусть, и послал их Аддисону. Одно обвинение, которое Поуп подкрепил с большим мастерством, вероятно, не лишено оснований. Аддисон был, мы склонны полагать, слишком склонен председательствовать в кругу скромных друзей. Из других обвинений, которые призваны передать эти знаменитые строки, едва ли хоть одно было доказано как справедливое, а некоторые, безусловно, ложны. Что Аддисон не имел привычки «губить слабой похвалой», видно из бесчисленных отрывков в его сочинениях, и ни из чего более, чем из тех, в которых он упоминает Поупа. И не просто несправедливо, но смешно описывать человека, который сделал состояние почти каждого из своих близких друзей, как «столь услужливого, что он никогда не оказывал услуг».

Что Аддисон остро почувствовал жало сатиры Поупа, мы не можем сомневаться. Что он осознавал одну из слабостей, в которых его упрекали, весьма вероятно. Но его сердце, мы твердо верим, оправдало его в самой тяжкой части обвинения. Он действовал как он сам. Как сатирик он был, при его собственном оружии, более чем ровней Поупу; и у него не было бы недостатка в темах. Искаженное и больное тело, в котором обитает еще более искаженный и больной ум; злоба и зависть, едва прикрытые чувствами, столь же благожелательными и благородными, как те, которыми сэр Питер Тизл восхищался в мистере Джозефе Сёрфейсе; слабая болезненная распущенность; гнусная любовь к грязным и зловонным образам — это были вещи, которые гений, менее мощный, чем тот, которому мы обязаны «Спектатором», мог легко выставить на посмешище и ненависть человечества. Аддисон имел, кроме того, в своем распоряжении другие средства мести, которыми дурной человек не погнушался бы воспользоваться. Он был влиятелен в государстве. Поуп был католиком; и в те времена министру было бы легко преследовать самого невинного католика бесчисленными мелкими придирками. Поуп, почти двадцать лет спустя, сказал, что «только благодаря снисходительности правительства он мог жить с комфортом». «Подумайте, — воскликнул он, — о вреде, который человек высокого ранга и авторитета может причинить частному лицу при карательных законах и многих других невыгодных условиях!» Приятно осознавать, что единственной местью, которую предпринял Аддисон, было включение в «Фригольдер» теплого панегирика переводу «Илиады» и призыв ко всем любителям науки поставить свои имена в качестве подписчиков. Не могло быть сомнений, сказал он, судя по уже опубликованным образцам, что мастерская рука Поупа сделает для Гомера столько же, сколько Драйден сделал для Вергилия. С того времени до конца своей жизни он всегда относился к Поупу, по собственному признанию Поупа, справедливо. Дружба, конечно, была закончена.

Одной из причин, побудивших графа Уорика сыграть позорную роль сплетника в этом случае, могла быть его неприязнь к браку, который должен был состояться между его матерью и Аддисоном. Вдовствующая графиня, дочь старинного и почтенного семейства Миддлтонов из Чирка, семейства, которое в любой стране, кроме нашей, назвали бы знатным, проживала в Холланд-хаусе. Аддисон в течение нескольких лет занимал в Челси небольшое жилище, некогда обитель Нелл Гвин. Челси сейчас — район Лондона, а Холланд-хаус можно назвать городской резиденцией. Но во времена Анны и Георга I доярки и спортсмены бродили между зелеными изгородями и по полям, усыпанным маргаритками, почти от Кенсингтона до берега Темзы. Аддисон и леди Уорик были соседями по деревне и стали близкими друзьями. Великий остроумец и ученый пытался отвлечь молодого лорда от модных развлечений — избиения ночных сторожей, разбивания окон и катания женщин в бочках вниз по Холборн-Хилл — к изучению литературы и практике добродетели. Эти благонамеренные усилия, однако, принесли мало пользы как ученику, так и учителю. Лорд Уорик вырос повесой; а Аддисон влюбился. Зрелая красота графини была воспета поэтами на языке, который, после очень большой скидки на лесть, заставил бы нас поверить, что она была прекрасной женщиной; и ее ранг, несомненно, усиливал ее привлекательность. Ухаживание было долгим. Надежды влюбленного, по-видимому, росли и падали вместе с состоянием его партии. Его привязанность в конце концов стала делом такой известности, что, когда он в последний раз посетил Ирландию, Роу адресовал несколько утешительных стихов Хлое из Холланд-хауса. Нам кажется немного странным, что в этих стихах Аддисона называют Лисидасом, именем с необычайно дурным предзнаменованием для возлюбленного, который вот-вот пересечет пролив Святого Георгия.