Когда меня представили новоиспеченной матроне, она вложила одну из этих перчаток в мою руку с таким жеманным видом, что мне стало холодно, ибо эта рука в лайковой перчатке напомнила мне день, когда я брал свой первый урок у Лоуренса Фоли, чемпиона Австралии по боксу, и на нем (слава богу!) были восьмиунцевые перчатки. В правой руке невеста держала веер из великолепных страусиных перьев, которым она смахивала мух с жениха. Он был достаточно велик, чтобы смахнуть той-терьера, не говоря уже о мухах, но в этом гигантском кулаке он выглядел игрушкой.
Жених висел на руке своей невесты, как муха на леденце. Это был высокий молодой человек, одетый в черный сюртук, светлые брюки, подтянутые так, чтобы было видно, что он носит носки, туфли, белые перчатки и высокий цилиндр. В одной руке он нес белый шелковый платок невесты, а в другой — огромный букет цветов. Он пытался выглядеть кротким, но преуспел лишь в том, что выглядел хитрым, лицемерным и ужасно неуютным. Временами он поглядывал на свою новую супругу, и тогда самое нечестивое выражение пробегало по его лисьему лицу; он выпячивал свои большие толстые губы, пока они не отбрасывали тень вокруг него; открывал ослепительно белые зубы и позволял своему огромному кроваво-красному языку вывалиться наружу, пока зияющая дыра в его лице не начинала походить на разрез в черном бархатном платье с кардинальской красной шапкой, засунутой в центр. Возможно, он был полон спасительной благодати — полон до краев и даже через край, — но это был не тот сорт христианства, в который я хотел бы вкладывать свои деньги. Когда он ловил мой взгляд, прикованный к нему, он пытался выглядеть как головня, выхваченная из огня; он закатывал свои огромные бархатно-черные глаза к небу, морщил слюйт, который пересекал его лицо и который он называл ртом, пока тот не становился похож на скомканный дверной коврик, смиренно складывал руки на груди и в целом вел себя как мошенническая реклама лондонского миссионерского общества.
От него я перевел взгляд на его «папашу», который выдал его замуж и, казалось, был очень рад избавиться от него. «Папаша» был одет в чисто черное с головы до пят — в тот же самый старый костюм, который он носил, когда появился на этой планете, только его было больше. Он не был обременен ничем, что можно было бы назвать одеждой, кроме большого рогового кольца, которое он носил на макушке. Он не носил никаких зонтиков, вееров или безделушек в своих огромных мускулистых кулаках. Одна рука сжимала окованный железом ассегай, а другая любовно поглаживала боевой топор, и оба оружия выглядели уместно там, где они покоились. Он был не совсем тем тестем, о котором я мечтал бы, если бы отправился на поиски супруги; но я предпочел бы иметь одну конечность этого старого язычника, чем все тело его «цивилизованного» сына, ибо, при всех своих недостатках, он выглядел мужчиной. Мой приятель, знавший повадки этих людей, посоветовал мне купить рог с нюхательным табаком, прежде чем представляться жениху и невесте, и я поступил соответствующим образом.
Когда церемония представления закончилась и мне удалось отвести свое краснеющее лицо от «мамаши» и стайки девиц, одетых так же легко, как и она сама, я предложил табакерку счастливой паре. Жених взял крошечную щепотку и грустно улыбнулся, словно совершая какой-то смертный грех. Невеста, однако, насыпала на ладонь небольшую кучку размером с куриное яйцо, не обращая внимания на свои красивые белые лайковые перчатки. Она принялась втягивать его в свои вместительные ноздри с диким восторгом, пока слезы не потекли по ее щекам, как дождь по угольной куче. Затем она откинула голову назад, развела руки ладонями вниз, как огромная утка, идущая по воде, и чихнула. Я никогда раньше не слышал, чтобы человек так чихал; это было похоже на усилие лошади после двухмильного галопа через пыльную бурю. И каждый раз, когда она чихала, что-то в ее свадебном наряде рвалось или лопалось, пока я не начал опасаться за нее. Но разрушения были не такими ужасными, как я ожидал, и когда она закончила чихать, она рассмеялась. Вся толпа, кроме жениха, рассмеялась, и звук их смеха был похож на шум моря на скалистом побережье.
Чуть позже одна из подружек невесты, чей туалет состоял из изящного ожерелья из бус и медного кольца на одной лодыжке, пригласила меня выпить глоток местного пива. Пиво было в большой калебасе, и я почувствовал себя обязанным выпить немного. Эти туземцы знают, как заниматься любовью, и знают, как воевать, но, клянусь душой, они не знают, как варить пиво. То, что они дали мне выпить, было по густоте как пансионное какао; по цвету оно напоминало молоко, которое очень грязная служанка размешивала в грязной суповой миске немытым указательным пальцем. В нем не было ни тела, ни души, и оно было таким же безвкусным, как полицейский на молитвенном собрании. Некоторые из негров от него славно повеселели, пели песни и танцевали странные, нечестивые танцы. Но меня это не привлекло, возможно, я не был приучен к его тонкостям. Все, что я знаю, это то, что меня охватило странное желание избавиться от того, что мне дали, — и избавиться как можно скорее.
Свадебные радости были своеобразного характера. Жених и невеста, взявшись под руки, маршировали взад-вперед по дорожке длиной около двадцати ярдов, обнаженный менестрель шел впереди и извлекал неземную музыку из своего рода губной гармошки. Девушки, сидевшие на корточках в пыли по пути, хлопали в ладоши и пели хором. Жених подпрыгивал сначала на одной ноге, потом на другой и пытался выглядеть ослепительно счастливым; невеста откидывала свои атласные юбки назад, гарцуя по дорожке так же грациозно, как верблюдица в брачный период; за главными действующими лицами драмы следовал полк юношей и девушек, и их выходки были достойны случая. Время от времени какой-нибудь смуглый Дон Жуан тыкал пальцем в ребра дочери Хама. Дама тут же визжала и пыталась выглядеть жеманно. Нелегко выглядеть жеманно, когда на всем твоем теле одежды не хватит даже на заплатку, чтобы прикрыть синяк под глазом; но все же они пытались, ибо пол, как мне кажется, внутри у всех одинаков, независимо от того, одеваетесь ли вы в слой краски или в слой тюленьей шкуры.
Вскоре жених взял свою невесту под руку и попытался убедить ее оставить своих подружек невесты и «откочевать» к хижине, которая отныне должна была стать ее домом. Дама надулась и стряхнула его руку со своего плеча; в то время как девушки смеялись и хлопали в ладоши, танцуя в пыльном солнечном свете с такими высокими прыжками, которые принесли бы славу любой балерине в Европе. Молодые люди насмехались над женихом и подстрекали его взять свое. Он опустил свою эбеновую голову и выглядел глупо и угрюмо, а невеста продолжала «дуться». Вы когда-нибудь видели, как дуется дикая негритянка, мои господа? Поистине, это зрелище, ради которого стоит проехать немало миль. Прежде всего, она складывает рот в жеманную гримасу, и ее губы выглядят как складка на плохо сложенном одеяле. Затем она медленно стягивает уголки к центру, точно так же, как вселенная будет скомкана в Судный день. Это прекрасное зрелище. Рот, который при улыбке выглядел как рана от меча на боку лошади, теперь, когда «надутость» достигла предела, выглядит как скомканная гармошка. Жених снова робко протянул руку к обтянутому атласом плечу своей супруги, и «надутость» стала еще более выраженной. Белок одного глаза был хитро повернут в сторону подружек невесты, другой вращался с бесконечной тонкостью в направлении того, кто должен был стать ее господином и повелителем; и «надутость» росла и росла, пока я не был вынужден проталкиваться сквозь ряды девушек, чтобы заглянуть за спину невесты, ибо мне показалось, что ее затылок каким-то образом переместился на лицо. Когда я снова оказался спереди, «надутость» все еще росла, богатые красные губы в их полуночном обрамлении выглядели как гигантская роза в полном цвету, на которую наступило копыто слона. Так продолжалось шоу. Наконец одна из подружек невесты вышла из круга своих сестер и игриво подтолкнула невесту в сторону ее дома. Тогда «надутость» сменилась улыбкой, белые зубы сверкнули в прорехе, как надгробия на кладбище в горной Шотландии. Я был немного напуган ее «надутостью», но когда она улыбнулась, я с тревогой огляделся в поисках своей лошади. После небольшого маневрирования блаженная пара зашагала к хижине, а вся группа обнаженных мужчин и девушек кружила вокруг них, топая босыми ногами и поднимая облака пыли, как стадо кочующего скота. Мужчины выкрикивали какую-то варварскую мелодию, размахивали руками, били себя в грудь, а затем, схватив девицу за талию, кружились вдалеке, как козы на склоне зеленого травянистого холма. Девушки извивались и поворачивались в фантастических фигурах, раскачивая своими благородно сложенными телами из стороны в сторону, при этом они не переставали издавать заунывный, монотонный крик. Так они скрылись из моих глаз в края медового месяца, а также побоев и общих выволок, которые за ним следуют.
Я пробыл среди этих дикарей всего несколько дней, но, несмотря на краткость моего пребывания, я пришел к выводу, что чем скорее их разоружат, тем лучше. Сотни белых женщин живут на отдаленных фермах в пределах легкой досягаемости от деревень басуто, и поскольку мы разоружаем мужей и братьев этих женщин, наш священный долг — проследить, чтобы у воинов-дикарей не было под рукой средств, чтобы причинить вред или надругаться над теми, кого мы оставили практически беззащитными. Это правда, что эти женщины — жены, дочери и сестры нашего врага, но неужели во всей Англии не найдется человека, настолько слабого духом, чтобы желать отдать их на милость орды варваров. На нас лежит серьезная ответственность в этом вопросе. В настоящее время туземные воины спокойны в своих краалях, но день непременно настанет, когда более молодые и беспокойные воины возжаждут азарта войны. Они смотрят на фермеров-буров, живущих рядом с их границами, как на захватчиков, чьи права на землю были подписаны винтовкой, и они жаждут времени, когда смогут смести их назад сильной рукой. Они никогда не называют землю рядом со своей границей Свободным государством. Они называют ее со смертельным значением «завоеванной территорией», и идея реконкисты сильна в их умах. В старые времена фермеры-буры всегда были готовы защищать то, что они завоевали, с помощью винтовки, и негры научились бояться голландской винтовки так, как боятся немногих вещей в этом мире. Сегодня он знает, что бур беспомощен, и не сдерживается в своей дерзости по отношению к своему давнему врагу. Позже трения между белым человеком и черным неизбежно возникнут, и если верх возьмет черный человек, он не остановится на одной лишь дерзости.
Я не знаю, как к этому относится Имперский парламент, но я знаю, что если черные причинят зло бурам, южноафриканские фермеры британской крови восстанут как один человек, чтобы защитить мужчин и женщин своего цвета кожи. Они никогда не позволят черному человеку доминировать над белым, и это вызовет трения между колонистами и Имперским правительством. В этом больше, чем может показаться на первый взгляд, ибо если колонисты поднимутся на битву с черными, имперские войска должны будут помочь им, нравится это правительству того времени или нет, иначе мы увидим, как колонисты нашей собственной крови будут требовать вывода британского правления из Южной Африки, и мы снова услышим призыв к Южно-Африканской Республике. В следующий раз это будет не «голландская» Южно-Африканская Республика, а смешанная национальность, и колониальные британцы и колониальные голландцы будут сражаться бок о бок под одним флагом, за одно общее дело.
Конечно, если неразумно позволять белым носить оружие, то неразумно и неправильно позволять шестидесяти тысячам свирепых воинов оставаться полностью экипированными и на конях. Мне кажется, что сейчас, пока у нас есть двести пятьдесят тысяч бойцов в Африке, чтобы держать в страхе и запугивать воинов, мы должны отобрать у них, силой, если потребуется, все, что представляет собой боевое оружие. Белым людям ни в одной из наших колоний не разрешается ездить или расхаживать по стране, будучи вооруженными до зубов. Поэтому я спрашиваю, почему эти негры должны иметь привилегию делать то, что запрещено австралийцам или канадцам? У них нет уважительной причины для владения оружием войны. У них сейчас нет врагов, способных напасть на них на их границах. Рядом с ними нет диких или опасных животных, и их вооружение является угрозой общественной безопасности. Если их молодые люди не хотят заниматься мирным ремеслом земледельцев, пахарей и животноводов, пусть их призывают в нашу армию для службы за рубежом. Если для пожилых людей не найдется достаточно работы в сельском хозяйстве, пусть направят свою энергию на развитие алмазных и золотых рудников, которые лежат в пределах их границ, — рудников, на которых они в настоящее время не хотят работать сами и не позволяют работать ни одному белому человеку.
Я потратил немало лет своей жизни на исследование новых минеральных территорий и видел много лучших золотоносных земель, известных современности; но эта страна басуто, управляемая и удерживаемая просто бандой черных варваров, должна, по моим оценкам, быть одной из самых богатых жемчужин в британской короне. То, что там существуют хорошие рентабельные золотоносные породы, я знаю вне всяких сомнений. Я также знаю вне всяких сомнений, что алмазы можно легко добыть из почвы, и я прекрасно осведомлен о том, что там можно обнаружить по крайней мере одну, а я верю, что и многие ртутные шахты. Другие, кто хорошо знает эту страну, рассказывали мне об угольных, оловянных и серебряных рудниках, и мне показывали образцы, от которых у меня текли слюнки. И все же все это богатство, которое щедрая рука природы так расточительно разбросала для использования человечеством, год за годом ревниво запирается людьми, которые в своем диком состоянии не имеют в нем нужды, но ни при каких обстоятельствах не предоставят горнодобывающую концессию белому человеку, независимо от того, какой национальности этот белый человек может быть. Поистине, язычников нужно как следует просветить, и у нас сейчас есть 250 000 подходящих школьных учителей в пределах легкой досягаемости от них.
МАГЕРСФОНТЕЙН ОТОМЩЕН.
ТАБА-НЧУ.
Когда несколько месяцев назад я стоял на вельде почти в тени нахмуренного чела суровых высот Магерсфонтейна и смотрел на холодные, строгие лица погибших шотландцев, и слушал странный плач волынок, в то время как Кронье торжествующе взирал со своей неприступной горной твердыни на дело рук своих, я в душе знал, что настанет день, когда Шотландия потребует око за око, кровь за кровь. Я прочитал это, написанное на лицах людей, которые с воинственной поступью шагали вокруг последнего пристанища того, кого они любили, — своего вождя, бесстрашного генерала Уокопа. Месть говорила в мрачном огне, который пылал в глазах каждого шотландца. Возмездие было высечено крупно и глубоко на каждом твердом шотландском лице; оно говорило в безмолвном красноречии, в хватке каждой мозолистой, загорелой руки на стволах винтовок; оно находило немой отклик в каждой нахмуренной брови и оживало в каждом глубоком вздохе; оно сверкало в каждой слезе, которая катилась бездумно и беспрепятственно по опаленным войной щекам, и гремело в эхе шагов людей по вельду, прямо до линий Кронье, когда они маршировали в лагерь. Горная бригада взирала на своих мертвецов; и ни время, ни перемены, ни мысли о доме, жене или лепечущем младенце не сотрут воспоминание об этом зрелище, пока безжалостный удар штыка не принесет Шотландии расчет богатой, красной кровью тех, кто совершил это деяние.
Этот час настал. Люди, спящие в солдатских могилах у поросших ивами берегов реки Моддер, отомщены. Или, если долг еще не уплачен сполна, то проценты по этому кровавому обязательству по крайней мере теперь внесены. Это сделали не наши сыновья из колоний; не австралийские или канадские руки взыскали с упрямых буров тот долг, что мы были должны. Не ирландские сердца смыли старое наследие ненависти Шотландии в тот майский день среди африканских холмов; не английские йомены совершили этот подвиг. Но люди, чьи ноги были рождены для вереска, люди, на чьих языках с любовью держалось шотландское «р», — босоногие «парни» в килтах, которых любят девушки в Хайленде, доблестные Гордоны.
Пусть эта история будет рассказана в Эдинбурге; пусть она прозвучит вдоль Границы; пусть девушка, заплетая косы вдове, прошепчет этот рассказ с дыханием, полным любви; пусть парни, возвращаясь с ежедневного труда, расправят грудь ради своего происхождения; пусть пессимист откроет пожелтевшую страницу истории, написанную, когда мир был молод, и найдет, если сможет, более великий подвиг, совершенный сынами человеческими с тех пор, как утренние звезды пели вместе.
Итак, к моему рассказу. Это было 1 мая. Мы сильно прижали буров в Таба-Нчу в цепи копье, которые тянулись почти непрерывной чередой дальше, чем мог видеть человеческий глаз. Летучий Френч был с нами, изнывая, как гончая на поводке, оттого что не мог смести все на своем пути одним стремительным броском. Рандл тоже был здесь, со своим надменным, красивым лицом, такой же проницательный, как Френч, но лучше владеющий своими чувствами. Шесть тысяч врагов под командованием Луиса Боты — хладнокровного, хитрого, дальновидного, находчивого — удерживали копье. Мы снова и снова маневрировали, чтобы заманить их в ловушку, но ни один волк зимой не бывает осторожнее Боты, ни один хорек не бывает бдительнее людей, которыми он командовал. Когда мы наступали, они отступали, когда мы отступали, они наступали, пока даже самый неопытный в военном деле не мог понять, что фронтальная атака, если только она не проводится в почти безнадежных позициях, невозможна. Поэтому Гамильтон обошел их правый фланг в десяти милях к северу от Таба-Нчу и дал им почувствовать вкус своего мастерства и отваги, в то время как Рандл удерживал их основные силы здесь, в Таба-Нчу. Рандл предпринял демонстративную атаку на их центр крупными силами, и они сомкнулись с обоих флангов, чтобы противостоять ему. Затем он отступил, как будто опасаясь исхода. Это выманило буров, и они обрушили на наш лагерь снаряды, пока не стало интересно, долго ли еще прослужит им этот хлам немецкого производства. Затем мы быстро и резко пригрозили их левому флангу, дав Гамильтону время нанести удар по их правому; и он ударил без промаха, громя врага в каждой точке, которой касался, выбивая их с позиций и прочно удерживая их сам, тем самым угрожая их тылу и огромным стадам овец и волов, которые были с ними, создавая плацдарм для британцев, чтобы продвинуться и отрезать Боту от его базы в Крунстаде.