«Тропы страны призраков»

На мой взгляд, нет предела возможностям, предлагаемым этой способностью; ибо, конечно, если один вид дерева обладает притяжением к определенному объекту в природе, не может быть причин, по которым другие виды деревьев не должны обладать подобным притяжением к другим объектам в природе. И если они обладают этим притяжением к физическому, почему не к сверхфизическому — почему, действительно, «призраки» не должны попадать в радиус их магнетизма?

Пальма и платан неизменно ассоциировались с духовным и использовались символически как древо жизни. Иллюстрация на стеле в Берлинском музее изображает пальму, из ствола которой исходят две руки: одна подает фигуре, коленопреклоненной внизу, плод или хлеб жизни; другая льет из вазы воду жизни.

На другой, более поздней египетской стеле, древо жизни — это платан. Нет сомнений, что египтяне и ассирийцы считали эти два дерева восприимчивыми только к добрым психическим влияниям, они так часто фигурируют в иллюстрациях благожелательных божеств. Не отставали и евреи с христианами в своем признании необычайных свойств этих двух деревьев, особенно пальмы. Мы находим ее символически введенной в украшение Храма Соломона — на стенах, мебели и сосудах; в то время как в христианских мозаиках она фигурирует как древо жизни в Раю (см. Откр. 22:1, 2 и в апсиде Сан-Джованни-ин-Латерано). Она даже рассматривается как синоним Иисуса Христа, что можно увидеть на иллюминированном фронтисписе к Евангелию в библиотеке Британского музея, где символы четырех Евангелистов, помещенные над соответствующими колонками уроков из их евангелий, изображены смотрящими вверх на пальму, поднимающуюся из земли, на вершине которой находится крест с символическими буквами альфа и омега, подвешенными к его ветвям.

Я, конечно, говорю только из собственного опыта, но могу поручиться за одно: я никогда не слышал, чтобы пальма была населена злым духом, тогда как я слышал о нескольких случаях, когда пальмовые листья или кресты, вырезанные из пальм, использовались, и, по-видимому, эффективно, как средства предотвращения травм, вызванных злонамеренными оккультными демонстрациями; и если бы я был вынужден провести ночь в каком-нибудь одиноком лесу, я думаю, я предпочел бы, рассматривая ситуацию полностью с точки зрения психических возможностей, чтобы этот лес состоял частично или полностью из пальм.

Прежде чем закончить эту главу, я должен сделать краткое упоминание о другом типе духа — барровиане, — который напоминает ваграриана и пикси, поскольку он наслаждается одинокими местами. Всякий раз, когда я вижу курган, тумулус или друидический круг, я чувствую вероятность фантазмов — фантазмов особого рода. Большинство древних мест захоронения населены призраками, и населены двумя видами одного и того же рода: один — духи любых доисторических форм животной жизни, погребенных там; и другой — гротескные фантазмы, часто очень похожие по внешнему виду на ваграрианов, но с отчетливыми упыриными наклонностями и врожденной ненавистью к живым людям. В своих «Призрачных явлениях» я упоминал о призраках в друидическом круге на севере Англии, а также о призраках в доме, который я однажды арендовал в Корнуолле, недалеко от Касл-он-Динас, барровианами; я слышал также о многих случаях подобного рода. Я, конечно, часто наблюдал всю ночь возле курганов или кромлехов, без каких-либо проявлений; иногда даже не чувствуя присутствия Неизвестного, хотя эти случаи были редкими. Около двух часов ночи, когда я нес вахту возле кургана на юге Англии, я увидел явление в форме руки — только руки, большой, туманной, светящейся синей руки с длинными кривыми пальцами. Я мог, конечно, только строить догадки относительно владельца руки, и должен признаться, что отложил эти домыслы до тех пор, пока не оказался в безопасности, в целости и сохранности, купаясь в солнечном свете, внутри дверей собственного дома.

Призраки этого типа обычно появляются там, где проводились раскопки, курган был вскрыт или дольмен удален; проявления обычно принимают форму фантазмов мертвых, доисторических мертвых. Но явления, которые там видны, чаще всего — это вещи, которые имеют мало или вообще не имеют сходства с человеческими существами; неестественно высокие, тонкие вещи с маленькими, причудливыми головами, круглыми, прямоугольными или конусообразными, иногда полу- или полностью животными, и всегда выражающими крайнюю злобу. Иногда, фактически я мог бы сказать часто, явления полностью звериные — такие, например, как огромные синие или пятнистые собаки, лохматые медведи и чудовищные лошади. Дома, построенные на месте или рядом с такими местами захоронения, нередко беспокоятся странными звуками, и проявления, когда материализуются, обычно принимают одну или другую из этих форм. В случаях такого рода я обнаружил, что экзорцизм имеет мало или вообще не имеет эффекта; или, если и имеет, то проявления становятся еще более выраженными.

ГЛАВА VI СЛОЖНЫЕ ПРИЗРАКИ И ОККУЛЬТНЫЕ ЗВЕРИНОСТИ

Что такое оккультные звериности? Являются ли они духами людей, которые, обитая в материальных телах, вели совершенно преступную жизнь; являются ли они фантазмами мертвых зверей — кошек, собак и т. д.; или это вещи, которые никогда не были воплощены? Я думаю, они могут быть либо тем, либо другим — что любая из этих альтернатив допустима. Есть дом, например, на лондонской площади, населенный призраком обнаженной женщины с длинными, желтыми, вьющимися волосами и свиным лицом. Нет никакой ошибки в сходстве — глаза, рыло, рот, челюсть, брыли, все свиное, и появление этой вещи ужасающе напоминает все, что есть звериного. Что же это такое? Исходя из того факта, что, по всей вероятности, очень чувственная, животно-мыслящая женщина когда-то жила в этом доме, я склонен предположить, что это может быть ее фантазм — или — только один из многих ее фантазмов. И в этом последнем предположении кроется много пищи для размышлений. Физический мозг, как мы знаем, состоит из множества клеток, которые мы можем разумно принять за дома наших соответствующих способностей. Теперь, поскольку каждая материальная клетка имеет своего представителя нематериального обитателя, так каждый нематериальный обитатель имеет своего представителя фантазма. Таким образом, каждый представитель фантазма, после распада материального мозга, был бы либо привязан к земле, либо повышен до более высокого духовного плана. Следовательно, один человек может быть представлен десятком фантазмов, и вполне возможно, что дом может быть населен многими совершенно разными явлениями одного и того же человека. Я знаю, например, о доме, подвергающемся призракам собаки, чувственно выглядящего священника, раздутой формы чего-то неописуемого и свирепого на вид моряка. До моего расследования у него был только один арендатор, печально известный распутник и обжора; никто из священников или моряков никогда, как известно, не входил в дом; и поэтому я пришел к выводу, что многие привидения были лишь фантазмами одного и того же человека — фантазмами его нескольких, отдельных и различных личностей. У него были жестокие наклонности, священнические (не духовные) наклонности, обжорливые и морские наклонности, и весь его характер был доминирован плотскими желаниями, после распада его материального тела каждая отдельная наклонность оставалась бы привязанной к земле, представленной фантазмом, наиболее близко напоминающим ее. Я верю, что эта теория может объяснить многие двойные призраки, и она верна в отношении случая, который я процитировал, случая привидения со свиной головой. Призрак не обязательно должен был быть духом мертвой женщины в целом, а лишь фантазмом одной из ее более грубых личностей; ее более духовные личности, представленные другими фантазмами, мигрировали на более высокий план. Позвольте мне взять в качестве другого примера случай, который я лично расследовал и который глубоко заинтересовал меня. Дом был тогда населен призраками (и, насколько я знаю, до сих пор населен) размытой фигурой, напоминающей что-то едва человеческое и чрезвычайно неприятное, которая прыгала вверх по лестнице через две ступеньки за раз; большим, злобным глазом — только глазом — который появлялся в одной из верхних комнат; и фантазмом, напоминающим леди в отчетливо современном костюме. Дом старый, и так как, согласно преданию, какое-то преступление было совершено в его стенах много лет назад, случай может действительно быть примером отдельных призраков — прыгающая фигура и глаз (последний либо принадлежащий фигуре, либо другому фантазму) являются фантазмами главного или главных лиц в древней трагедии; леди, либо фантазм кого-то, кто умер там сравнительно недавно, либо кого-то, кто все еще жив, кто сознательно или бессознательно проецирует свое сверхфизическое эго на это место. С другой стороны, три разных явления могли быть тремя разными фантазмами одного человека, этот человек был либо жив, либо мертв — ибо можно, несомненно, временами проецировать фантазмы своих различных личностей до физического распада. Вопрос об оккультных явлениях, как можно таким образом увидеть, гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд, и естественно — вся природа сложна от начала до конца. Точно так же, как минералы состоят не из одного атома, а из бесчисленных атомов, так и человеческий мозг состоит не из одной клетки, а из многих; и как с материальным мозгом, так и с нематериальным — отсюда и сложность. Что касается явлений сверхфизических звериностей, таких как собаки, медведи и т. д., почти невозможно сказать, будет ли фантазм фантазмом мертвого человека или, скорее, тем, который представляет одну из нескольких личностей какого-то мертвого человека — фантазмом подлинного животного, ваграриана или какого-то другого типа элементаля.

Можно только предполагать идентичность таких фантазмов, ознакомившись с историей местности, в которой появляются такие проявления. Случай, на который я ссылался в своих предыдущих работах, «Некоторые дома с привидениями Англии и Уэльса» и «Призрачные явления», а именно случай появления обнаженного мужчины за пределами неиспользуемого кладбища в Гилсборо, Нортгемптоншир, дает хороший пример альтернатив. Рядом с этим местом, по крайней мере в пределах двух или трех сотен ярдов от него, был курган, рядом с которым был выкопан жертвенный камень; следовательно, фантазм мог быть барровианом; и опять же, поскольку местность сильно лесистая и малонаселенная, это мог быть ваграриан; и опять же, кладбище находясь в такой непосредственной близости, привидение вполне могло быть фантазмом одной из различных личностей человека, похороненного там.

Однажды ночью, когда я сидел и читал в одиночестве в изолированном коттедже на холмах Уиклоу, я был наполовину напуган до смерти, услышав громкий, угрожающий крик, наполовину человеческий и наполовину животный, и, по-видимому, в воздухе, прямо над моей головой. Я посмотрел вверх и к своему ужасу увидел подвешенную в нескольких футах над собой морду далматинской собаки — давно умершей далматинской собаки, со стеклянными, безвыразительными глазами и желтыми, зияющими челюстями. Явление длилось не более полуминуты, и с его внезапным исчезновением последовало повторение крика. Что это было? Я спросил владельца коттеджа, и она сообщила мне, что у нее всегда было ощущение, что что-то сверхъестественное ходит по месту ночью, но она никогда ничего не видела. «Один из моих детей видел, правда, — добавила она, — Майк — он утонул в море двенадцать месяцев назад. Прежде чем он стал моряком, он жил со мной здесь и часто видел собаку — большую, пятнистую тварь, похожую на то, что мы называли собакой-пудингом. Это была неприятная, нездоровая на вид вещь, он рассказывал мне, и она бегала кругами по его комнате — комнате, где вы спите — ночью. Хотя он был достаточно смелым парнем, как правило, эта вещь всегда пугала его; и он приходил и рассказывал мне об этом, с лицом белым, как полотно — «Мама! — говорил он, — я снова видел пятнистую тварь ночью, и я не мог получить даже мгновения сна». Он иногда бросал в нее ботинок, и всегда с тем же результатом — ботинок проходил прямо сквозь нее». Затем она рассказала мне, что бывший арендатор дома, которая имела дурную репутацию в деревне — крестьяне единодушно объявляли ее ведьмой — умерла, как говорили, в моей комнате. «Но, конечно, — добавила она, — это был не ее призрак, которого видел Майк». Здесь я не согласился с ней. Однако, если она не могла прийти к какому-либо выводу, не мог и я; ибо хотя, конечно, собака могла быть привязанным к земле духом какого-то особенно плотски мыслящего обитателя коттеджа — или, другими словами, фантазмом, представляющим одну из нескольких личностей этого плотски мыслящего человека, — это мог быть фантазм ваграриана, барровиана или какого-то другого вида элементаля, привлеченного к этому месту его крайней одинокостью и присутствием там, не подозреваемым человеком, каких-то древних останков, либо человеческих, либо животных. Оккультные собаки очень часто бывают светящимися, полупрозрачными сине-серыми — сине-серый цвет, который является общим для многих других видов сверхфизических явлений, но который я никогда не видел в физическом мире.

Я слышал о нескольких домах в Уэстморленде и Девоне, неизменно расположенных поблизости от древних захоронений, в которых обитают призрачные синие собаки, а иногда и синие собаки без голов. В самом деле, безголовые призраки всех видов — явление отнюдь не редкое. Одна дама, хорошо мне знакомая, пережила крайне неприятный опыт в доме в Норфолке, где однажды ночью ее разбудил скрежет по оконному стеклу, которое находилось на некотором расстоянии от земли. Встав с постели, чтобы посмотреть, что там происходит, она увидела прижатую к стеклу огромную фигуру лохматой собаки без головы.

К счастью для моей собеседницы, явление было кратковременным. Высота окна от земли полностью исключала возможность того, что этот призрак был настоящей собакой, и впоследствии моей знакомой сообщили, что увиденное ею существо было одним из многих безголовых фантазмов, обитающих в этом доме. Разумеется, из того, что мы не видим головы, вовсе не следует, что ее нет объективно — она вполне может быть на месте, просто не материализовалась. Историю об одном из таких, казалось бы, безголовых призраков мне однажды рассказала миссис Форбс дю Барри, с которой я познакомился в доме леди Д. на Итон-сквер. Я особенно хорошо помню тот прием, поскольку развлекательная программа была полностью доверена мисс Лилиан Норт, которая, на мой взгляд, как чтец и рассказчик настолько превосходит всех остальных, насколько звезды превосходят землю. Тех, кто не слышал ее историй, не слушал ее красноречивый голос, который обращается не просто к сердцу, а к самой душе, можно только пожалеть. Но довольно — я отвлекся. Позвольте мне продолжить. Повторяю, именно по этому вдохновляющему случаю я был представлен миссис Форбс дю Барри, которая и должна нести ответственность за следующую историю.

«На днях я читала одну из ваших книг, мистер О'Доннелл, — начала она, — и некоторые из описанных вами случаев напомнили мне об одном моем собственном — о том, что произошел со мной много лет назад, когда я жила в Уэртинге, в старой части города, недалеко от того места, где сейчас стоит публичная библиотека. Сразу после того, как мы сняли дом, моего мужа отправили в Индию. Однако он не ожидал, что уедет надолго, поэтому, поскольку я в то время была не очень здорова, я не поехала с ним, а осталась с моим маленьким сыном Филипом в Уэртинге. Помимо Филипа и меня, в моем хозяйстве были только няня, кухарка, горничная и кухонная служанка. Призраки начали появляться через несколько дней после нашего переезда. Мы все слышали странные звуки, царапанье и скулеж, а слуги жаловались, что часто, когда они садились обедать, нечто невидимое, но, как они могли поклясться, собака, начинало обнюхивать их, прыгать вокруг и класть свои невидимые лапы им на колени. Часто, когда они ложились спать, это же существо, по их словам, проникало в их спальню и запрыгивало на них. Все они были очень напуганы и заявляли, что если это не прекратится, они не смогут оставаться в доме. Конечно, я пыталась высмеять их страхи, но они были слишком глубоко укоренены, да и я сама, помимо слышанных мною звуков, не могла отделаться от ощущения, что в доме присутствует какое-то странно неприятное влияние. Кульминация наступила из-за Филипа. Однажды днем, услышав, как он громко плачет в детской, я побежала наверх, чтобы узнать, в чем дело. На лестничной площадке у детской я едва не столкнулась с гувернанткой, которая вылетела из комнаты с глазами, полными ужаса, и мертвенно-бледными щеками. Она ничего не сказала — и, право, ее молчание было куда красноречивее слов, — но, промчавшись мимо меня, она бросилась вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и выбежала в сад. В мучительном страхе — ибо я боялась даже подумать о том, что случилось, — я ворвалась в детскую и обнаружила Филипа, стоящего на кровати и отчаянно бьющего руками по воздуху. «Убери ее, о, убери ее! — кричал он. — Это ужасная собака, у нее нет головы!» Затем, увидев меня, он спрыгнул вниз и, подбежав, бросился в мои раскрытые объятия. В этот момент что-то пронеслось мимо и исчезло в открытой двери. Это была огромная борзая без головы! На следующий день я покинула дом — к счастью, мне удалось сдать его в субаренду — и уехала в Борнмут. Но знаете ли вы, мистер О'Доннелл, что эта собака последовала за нами! Куда бы мы ни шли, она следовала за нами, и не оставляла Филипа до самой его смерти, которая наступила в Египте в день его двадцатилетия. Ну, что вы об этом думаете?»

«Я думаю, — ответил я, — что этот фантазм, весьма вероятно, был призраком настоящей собаки, и что она искренне привязалась к вашему сыну. Я не думаю, что она была безголовой, скорее, по какой-то неизвестной пока причине ее голова так и не материализовалась. Какова история этого дома?»

«Насколько я могла узнать, у него нет никакой истории, — сказала миссис Форбс дю Барри. — Когда-то там жила дама, которая была предана собакам, но никто не думает, что у нее когда-либо была борзая».

«Тогда, — задумчиво ответил я, — вполне возможно, что безголовая собака была фантазмом самой этой дамы или, по крайней мере, одной из ее личностей!»

Миссис дю Барри, казалось, была несколько шокирована, и я ловко перевел разговор на другую тему. Однако я ничуть не удивился бы, если бы это было именно так.

Маловероятность того, что под домом или рядом с ним захоронены какие-либо древние останки, исключает идею о «барровианах» (призраках курганов), в то время как густонаселенный характер района и полное отсутствие уединенности делают возможность появления «ваграрианов» столь же маловероятной. Раз так, остается лишь рассмотреть вероятность того, что это порочный элементаль, привлеченный в дом порочной жизнью и мыслями кого-то из прежних жильцов, и я, в конечном счете, склонен поддержать теорию о том, что этот фантазм был фантазмом самой старой любительницы собак, привязавшейся в истинно собачьей манере к ребенку Филипу.

Самая популярная животная форма среди духов — форма, которую они принимают чаще любой другой, — это, несомненно, собака. Я слышу об оккультной собаке чаще, чем о любом другом оккультном звере, и во многих местах до сих пор живет твердая вера в то, что души грешников прикованы к этой земле в облике чудовищных псов. Согласно мистеру Дайеру в его «Мире призраков», человек, повесившийся в Брумфилде близ Солсбери, являлся в облике огромной черной собаки; в то время как леди Говард времен правления Якова I за свои многочисленные злодеяния, не последним из которых было избавление от своих мужей, после смерти была превращена в гончую и была вынуждена каждую ночь, между полуночью и криком петуха, бегать от ворот Фитцфорда, своей бывшей резиденции, до Оукхемптон-парка и приносить обратно к месту, откуда она начала, травинку в зубах; и это покаяние она обречена нести до тех пор, пока каждая травинка не будет удалена из парка, чего она не сможет совершить до конца света. Мистер Дайер также продолжает, что в деревушке Дин-Ком в Девоне когда-то жил ткач великой славы и мастерства, которого на следующий день после смерти видели сидящим за ткацким станком и работающим, как обычно. Был немедленно вызван священник, и состоялся следующий разговор.

«Ноулз! — приказал священник (не без некоторого страха, как я подозреваю). — Спускайся! Это не место для тебя!» «Я спущусь! — сказал ткач. — Как только доработаю свою шпульку». «Нет, — сказал викарий, — ты достаточно долго пробыл за своей работой; спускайся немедленно». Дух затем спустился, и, будучи забросанным землей и поваленным на землю священником, превратился в черную гончую, что, по-видимому, и было его окончательным обликом.

Несколько лет назад, говорит мистер Дайер, в корнуоллской шахте произошел несчастный случай, в результате которого погибло несколько человек, и, чтобы их родственники не были шокированы видом их изувеченных останков, кто-то из присутствующих, из самых лучших побуждений, бросил тела в огонь, в результате чего шахта с тех пор стала местом обитания стаи маленьких черных собак.

Согласно «Книге дней» (том II, стр. 433), в большинстве частей Англии широко распространено поверье о призрачной собаке, «большой, лохматой и черной», но не ограниченной каким-либо одним конкретным видом. Считается, что этот фантазм преследует места, ставшие свидетелями преступлений, а также предвещает катастрофы. Жители Ланкашира, согласно Харланду и Уилкинсону в их «Ланкаширском фольклоре», называют ее «стукер» и «трэш»: последнее название дано ей из-за тяжелой, шлепающей походки, а первое — из-за странного визга, который является верным признаком приближающейся смерти или беды. Крестьянам Норфолка и Кембриджшира она известна как «шак» — призрак, обитающий на кладбищах и в других уединенных местах. На острове Мэн подобный вид фантазма, называемый «собакой Моте», как говорили, бродил по замку Пил; в то время как многие валлийские переулки — особенно тот, что ведет от Моусиада к перекрестку Лисворни, — согласно «Британским гоблинам» Вирта Сайкса, населены «гвилги», большой черной собакой самого ужасающего вида.

Случаи появления стай призрачных гончих время от времени регистрировались во всех частях Соединенного Королевства, но чаще всего в Нортумберленде, Йоркшире, Ланкашире, Камберленде, Уэльсе, Девоне и Корнуолле. В северных районах их называют «гончими Гавриила»; в Девоне — «виск, йеск или пустошными гончими»; в Уэльсе — «Cwn Annwn или Cwn y Wybr» (см. «Мир призраков» Дайера); а в Корнуолле — «дьяволом и его денди-псами». Мой собственный опыт полностью совпадает с традиционным убеждением, что собака — очень распространенная форма проявления духов; но я могу лишь повторить (это замечание относится и к другим животным проявлениям), что невозможно с какой-либо степенью уверенности решить, к какой категории фантазмов, помимо общего порядка оккультных звериных сущностей, принадлежит собака. Кажется вполне допустимым думать, что духи дам, одержимых страстью к собакам, должны в конечном итоге быть прикованы к земле в форме собак — судьба, которую многие представительницы прекрасного пола уверяли меня, была бы «абсолютно божественной» и куда более предпочтительной, чем ортодоксальный рай.

Я не понимаю, почему облик собаки должен присваиваться менее желательными обитателями оккультного мира. Но в том, что это так, нет причин сомневаться, как показывает следующая иллюстрация. Как только суд над печально известным убийцей X закончился и вердикт о смертной казни стал общеизвестен, глубокий вздох облегчения пронесся по всей цивилизации — за исключением, конечно, тех псевдогуманистов, которые всегда жалеют убийц и тех, кто бьет женщин, и которые, если бы закон был хоть сколько-нибудь разумным и справедливым, должны были бы быть повешены вместе со своими звероподобными протеже. От всех слоев общества, повторяю, за исключением этих пагубных чудаков, слышались восклицания: «Ну вот! С ним покончено. Какое счастье! Я рад! Мир избавится от него!»

Тогда я улыбнулся. Мир избавится от него! Избавится ли? Только не в том случае, если я хоть что-то смыслю в оккультных явлениях. В самом деле, земная карьера такого эпикурейца в убийствах, как X, только началась; по правде говоря, ее едва ли можно было назвать начавшейся до физического распада. Последний рывок — эти шесть футов падения между мрачными строительными лесами — мог в случае с некоторыми преступниками, новичками в этом деле, навсегда положить конец их связи с этим материальным планом; но решительно не в случае с этим закадычным другом порочных элементалей.

Как с психологической, так и со сверхфизической точки зрения этот случай интересовал меня с самого начала. Я хотел увидеть этого человека, ибо чувствовал уверенность: даже если он не демонстрирует никаких обычных физиогномических сигналов опасности, наблюдаемых у многих звероподобных преступников, в нем или вокруг него все равно будет нечто, что немедленно предупредит такого проницательного исследователя оккультизма, как я, о его тесной связи с низшим порядком фантазмов. Однако мне не разрешили взять интервью, поэтому мне пришлось основывать свои выводы на описаниях, данных мне из первых рук двумя экспертами по психологии, и на фотографиях. В последних я распознал — хотя и не с той готовностью, с какой сделал бы это в живом прототипе — присутствие неизвестного мозга, серого, безмолвного, скрытного, вечно бдительного, вечно притаившегося оккультного мозга. Когда я вглядывался в его снимок, он, словно в кристалле, начал блекнуть, и я увидел материального человека, сидящего в одиночестве в своем кабинете перед пылающим камином. Из него выползла тень, тень чего-то большого, раздутого и ползучего. Больше я ничего не мог различить. Достигнув двери, она остановилась, и я почувствовал, что она тревожно наблюдает за ним — или, скорее, за его материальным телом. Возможно, она боялась, что какая-то другая тень, столь же зловещая, столь же хитрая и тонкая, узурпирует ее дом. Однако ее колебание было лишь мгновенным, и, пройдя сквозь дверь, она скользнула через тускло освещенный холл и вышла на свободу, на открытый воздух. Картина сменялась картиной с большой скоростью, я следовал за ней, когда она извивалась и ластилась к надгробиям на кладбищах; двигалась со странной переваливающейся походкой по грязным переулкам, останавливаясь там, где мусора было больше всего, ласково терлась о кровавые полы скотобоен и, наконец, вошла в темный пустой дом на улице, которая, если это и не была Юстон-роуд, была во всех отношениях похожа на нее.

Атмосфера этого места была настолько пропитана убийством, что моя душа содрогнулась; и настолько, что, когда я увидел несколько жутких форм, скользящих вниз по мрачным лестницам и вдоль темных узких коридоров, где остановилась нематериальная личность X, по-видимому, чтобы поприветствовать их, я больше не мог смотреть и закрыл глаза. Несколько секунд я держал их закрытыми, а открыв снова, обнаружил, что картина изменилась — материальное тело перед камином ожило, и в глубине мутных, выпученных глаз я увидел ползучую, пресмыкающуюся, переваливающуюся, загадочную тень, вибрирующую от убийства. Сцена снова изменилась, и я увидел физического человека, стоящего посреди спальни и прислушивающегося — прислушивающегося с побелевшим лицом и слегка приоткрытым ртом, со стальным блеском сверхфизического, злобного, дьявольского сверхфизического в расширенных зрачках. Чего он ждет, я не могу сказать, я не смею думать — если только... если только повторения крика; и он раздается — я не слышу его, но чувствую, чувствую вибрацию сквозь пропитанные преступлением стены и порочную, отравленную атмосферу.

Что-то у двери — оно давит на нее; я могу мельком увидеть его голову, его лицо; моя кровь стынет — это ужасно. Оно входит в комнату, серое и безмолвное — оно кладет одну руку на рукав человека и тянет его вперед. Он поднимается в комнату выше и со всей жестокостью тех, кто привык к мертвым и умирающим, тянет... Но я не буду продолжать. Серое неизвестное, оккультное нечто, сурово отдает свои указания, и чисто физическое подчиняется им. Все кончено; заговор порочных элементалей восторжествовал, и пока они радостно отходят, один за другим, похлопывая своего материального товарища по плечу, тьма, адская тьма той позорной ночи светлеет, и сквозь окна проникают холодные серые лучи раннего утра. Я убедился; с меня хватит; я бросаю фотографию в камин. Наступает вечер — вечер после казни. Чувство величайшего, самого незавидного любопытства побуждает меня пойти, посмотреть, случится ли то, что я предполагаю. Я уезжаю с Джипси-Хилл на поезде ранним днем, провожу несколько часов в литературном клубе, обедаю в тихом — исключительно тихом — ресторане на Оксфорд-стрит, и в одиннадцать часов стою недалеко от места, которое, как я полагаю — у меня нет прямых доказательств, я просто полагаю, — часто посещал X. Прошло более двенадцати часов с момента его казни; придет ли что-нибудь — придет ли форма, личность, которую я ожидаю? Ночной воздух становится холоднее; я все глубже и глубже кутаюсь в складки своего пальто и желаю — искренне желаю — снова оказаться у своего камина.

Минуты тянутся медленно. На улицах сейчас очень тихо. За исключением случайного «тут-тут» такси и пронзительного свистка товарного поезда, никаких других звуков не слышно. Это час, когда почти весь материальный Лондон спит, а улицы монополизированы тенями, перемежающимися чем-то более существенным — а именно, полицейскими. В нескольких ярдах от меня проскальзывает человек в синем костюме из саржи; а затем, крадучись на цыпочках позади него, с одной рукой в кармане брюк, а в другой с подозрительной черной сумкой, появляется бледнолицый молодой человек, одетый в жалкое подражание лондонскому денди: плохо сидящий сюртук, который даже в неверном мерцании газовых фонарей выдает свою готовность, и типичный шелковый цилиндр магазинного приказчика, надетый слегка набок. Ходит ли этот ночной пташка всю жизнь на цыпочках, как делают многие, или он принимает такую манеру только в этом конкретном случае — это загадка, небезынтересная для исследователей характеров, для которых походка человека говорит о многом.

Долгое время улица пустынна, а затем оборванная фигура в шали, с большим бумажным свертком под мышкой, бесшумно пробирается мимо и исчезает в соседнем повороте. Затем следует еще один долгий интервал, прерываемый претенциозными часами, звучно бьющими два. На меня находит сонливость; веки тяжелеют. Я начинаю терять осознание окружающего и представлять себя в каком-то далеком месте, когда меня резко возвращает к реальности интенсивно холодный поток воздуха. Интуитивно я узнаю сверхфизическое; это тот же вид холода, который неизменно предвещает его приближение. Я все-таки был прав в своих предположениях; этому месту суждено быть населенным призраками. Мои глаза теперь широко открыты, и каждый нерв в моем теле вибрирует от острейшего ожидания. Что-то приближается, и если это «что-то» — не фантазм того, кто, как я полагаю, прикован к земле, то чей это фантазм? Где-то совсем рядом слышится легкий звук царапанья. Это мог быть ветер, шелестящий листьями о кладку, или это могло быть... Я оглядываюсь и ничего не вижу. Звук повторяется с тем же результатом — ничего! В третий раз я услышал его, и затем из темной дороги с одной стороны от меня переваливается — я сразу узнаю эту походку — тень, которая, постепенно становясь немного отчетливее, превращается в довольно размытую форму собаки — тощего, голодного вида дворняги. Через несколько секунд она останавливается и смотрит на меня большими опухшими глазами, которые блестят чем-то, что не является собственно звериным или диким, чем-то странным, но не совсем странным, чем-то загадочным, но не совсем загадочным. Я в замешательстве; это было, и в то же время не было тем, что я ожидал. Беспокойными, семенящими шагами она проскальзывает мимо меня, исчезая через закрытые ворота рядом со мной. Затем, удовлетворенный, но смутно озадаченный, я ухожу, задаваясь вопросом — задаваясь вопросом, почему, во имя всего святого, собаки должны быть так осквернены.

Вопреки тому, что можно было бы вообразить, исходя из тесной связи кошек с ведьмами и магией, фантазмы в кошачьей форме встречаются сравнительно редко, и их появление редко, если вообще когда-либо, бывает столь же отталкивающим, как у оккультной собаки. Я видел призрачных кошек несколько раз, но, хотя они были ненормально большими и пугающими, лишь однажды — и я очень хочу забыть тот случай — они были хоть сколько-нибудь столь же неприятны, как многие призрачные собаки, которые являлись мне. В своих «Домах с привидениями Англии и Уэльса» я привел пример двойного появления призраков, в котором одним из явлений была большая черная кошка с дьявольским выражением глаз, но в остальном нормальная; и, к слову о кошках, сейчас мне вспоминается история, которую мне однажды рассказали на Дальнем Западе — в Золотом штате Калифорния. Я возвращался в Англию после недолгого, но несколько горького отсутствия и остановился на ночь в небольшом отеле в Сан-Франциско. Человек, который рассказал этот анекдот, был австралийцем, рожденным и выросшим там, возвращавшимся домой на родину после многих лет пребывания в Техасе. Я сидел на диване в курительной комнате и читал, когда он бросился в кресло напротив меня, и мы постепенно разговорились. Было поздно, когда мы начали говорить, и другие посетители один за другим зевали, вставали и удалялись в свои спальни, пока мы не остались одни — совершенно одни. Ночь была необычайно темной и тихой.

Наклонившись над маленьким столиком, покрытым плиткой, за которым мы сидели, незнакомец внезапно сказал: «Вы видите что-нибудь рядом со мной? Смотрите внимательнее». Очень удивленный его просьбой, ибо признаюсь, что до тех пор я принимал его за самого обычного человека, я посмотрел и к своему бесконечному изумлению и трепету увидел, парящие в воздухе, примерно в двух ярдах от него и на уровне его кресла, теневые очертания того, что выглядело как огромная кошка — кошка с очень редкой шерстью и неприятными глазами — решительно неприятными глазами. У меня мурашки побежали по коже!

«Ну? — сказал незнакомец, который, кстати, называл себя Галлахер, — очень тревожным тоном. — Ну... вы не кажетесь торопливым, да и не особо довольным — что это?»

«Кошка! — выдохнул я. — Кошка... и кошка в воздухе!»

Незнакомец выругался. «Черт возьми! — крикнул он, ударив кулаком по столу с такой силой, что коробок спичек отлетел на десяток футов вглубь комнаты. — Проклятая тварь! Я догадывался, что она рядом со мной, я чувствовал ее ледяное дыхание!» Он резко огляделся, когда говорил, и швырнул свой кисет с табаком в эту форму. Он прошел прямо сквозь нее и с мягким звуком упал на пол. Галлахер поднял его с проклятием. «Я расскажу вам историю этой кошки, — продолжал он, снова садясь, — и это чертовски странная история».

Налив себе полную рюмку виски и набив трубку, он прочистил горло и начал: «Мальчиком я всегда ненавидел кошек — Бог знает почему, — но вид кошки вызывал у меня тошноту. Я не мог выносить их мягкую, гладкую шерсть; ни их глупые, бессмысленные морды; ни их запах — запах их шкур, который большинство людей, кажется, не способны уловить. Я же мог; я мог распознать этот чертов запах за милю и всегда мог сказать, не видя ее, когда в доме была кошка. Если кто-то из мальчишек в школе хотел сыграть со мной злую шутку, они выпускали полдюжины паршивых кошек в наш двор или присылали мне отвратительного «Тома», связанного, как птицу, в корзине, или издавали кошачьи звуки посреди ночи под моим окном. Все в деревне, от пекаря до костоправа, знали о моей ненависти к кошкам, и, следовательно, у меня было много врагов — в основном среди пожилых дам. Должен сказать вам, однако, как бы я ни презирал и ни ненавидел кошек, я никогда не убивал ни одной. Я бросал в них камни и палки; я выливал на них кувшины, банки и целые ведра воды; я забрасывал их репой; я швырял в них подушки, валики, что угодно, что попадалось под руку; и... — здесь он бросил вороватый взгляд на тень, — я щипал и наступал им на хвосты; но я никогда не убивал ни одной. Когда я вырос, мое отношение к ним осталось прежним, и куда бы я ни пошел, я завоевал репутацию самого закоренелого, самого яростного врага кошек».

«Когда мне было около двадцати пяти, я поселился в части Техаса, где не было кошек. Это было на ранчо в верховьях долины Колорадо. Я занимался скотоводством, и, имея довольно неплохое представление об этом деле до того, как покинул дом, я вскоре добился успеха и — между нами, приятель, ибо в этих городских отелях бывают очень крутые ребята, — сколотил неплохой капитал. У меня никогда не было никаких приключений, которые случаются с большинством людей на Западе, никогда, кроме одного раза, и я сейчас перейду к этому».

«Я продал около сотни голов скота и примерно столько же свиней в городе примерно в двадцати милях от моего ранчо, и, чувствуя, что мне хочется немного развлечься после стольких месяцев монотонности — монотонности жизни в пустыне, — я заглянул в театр — деревянную лачугу, — где выступала труппа гастролирующих актеров, в основном янки. Рядом со мной сидел парень, который быстро заговорил со мной и заверил, что он австралиец. Я не поверил ему, ибо у него не было австралийской выправки, — пока он не упомянул одну или две улицы, которые я знал в Аделаиде, и это решило дело. Мы сразу же выпили за здоровье друг друга, и он пригласил меня на ужин в свой отель. Я согласился; и как только представление закончилось, и мы обменялись приветствиями с полдюжиной актеров за виски, он продел свою руку в мою, и мы вместе отправились в путь. Конечно, это было очень глупо с моей стороны, учитывая, что у меня был пояс, полный денег; но ведь у меня давно не было вылазок, и я жаждал приключений, как жаждал виски, а Бог один знает, сколько ЭТОГО я уже выпил. Мы прибыли в отель. Это было убогое место в зловещем районе, изобилующем злоглазыми даго и головорезами всех мастей. Все же я был молод, силен и хорошо вооружен, ибо в те дни никогда не выходил из дома без шестизарядного револьвера. Мой спутник проводил меня в низкую комнату в задней части помещения, зловонно пахнущую скверным табаком и столь же скверным алкоголем. Перед нами поставили несколько полусырых ломтиков бекона и подозрительного вида яичницу, которые вместе с огромными кусками хлеба и бутылкой очень разрекламированного — слишком разрекламированного — хайлендского виски завершили трапезу. Но это было слишком неаппетитно даже для моего спутника, чьи голодные глаза и впалые щеки говорили о том, что у него волчий аппетит. Однако он съел бекон, а я — хлеб; яйца мы вылили в цветочный горшок. Ужин — ужин, о котором он заставил меня так много думать, — закончился, мы наполнили наши стаканы, или, по крайней мере, он налил обоим, ибо его руки были тверже — даже в моем состоянии полуопьянения я заметил, что они были тверже, — чем мои. Затем он принес мне сигару и отвел в свою спальню, пустую, грязную комнату наверху. Там не было никакой мебели, кроме кровати, на которой были явные следы того, что кто-то лежал на ней в грязных сапогах, маленького прямоугольного столика из сосны и одного стула».

«В оцепенении я колебался, что выбрать — стул или стол, ибо, как ни странно, я никогда не думал о кровати, когда мой хозяин решил вопрос, насильно подтолкнув меня вперед и бросив на матрас. Затем он вытащил из кармана деревянный клин и, подойдя к двери, вставил его в щель, сильно дернув за ручку, чтобы проверить, выдержит ли дверь испытание. «Ну вот, приятель, — сказал он с ухмылкой, — ухмылкой, которая, казалось, намекала на нечто, что мой пьяный мозг не мог уловить, — я только что запер нас уютно и надежно, чтобы мы могли поболтать без страха прерывания. Давайте выпьем за спокойный ночной сон. Ты будешь спать здесь достаточно крепко, я могу тебе сказать!» Он протянул мне стакан, когда говорил. «Пей! — сказал он с сальной улыбкой. — Ты не наполовину австралиец, если не можешь выдержать это! Смотри!» — и, налив себе стакан спиртного с водой, он уже собирался проглотить его, когда я издал восклицание ужаса. Свет от единственной газовой горелки над его головой, падая на его лицо, когда он поднял его, чтобы выпить виски, открыл в его широко открытых, выпученных зрачках отражение кошки — я могу поклясться, что это была кошка. Мгновенно мое опьянение испарилось, и я почуял опасность. Как я не заметил раньше, что этот человек был типичным бандитом — обычным уличным бездельником, ожидающим, как ястреб, чтобы наброситься и обобрать первого попавшегося состоятельного на вид незнакомца. Конечно, теперь я увидел все это, как вспышку молнии: он видел меня в городе в течение дня, узнал, что я здесь по делам, что я австралиец, и еще кое-что — удивительно, как быстро дела становятся известны в маленьком городке, — и, догадавшись, что у меня при себе выручка от продаж, решил ограбить меня. Соответственно, с этой целью он последовал за мной в театр и, заняв место рядом со мной, растопил лед, притворившись австралийцем. Затем он напоил меня и привел, уже более чем наполовину пьяного, в этот притон головорезов. И я обязан этим открытием кошке! Моей первой мыслью было нащупать револьвер. Я сделал это и обнаружил, что он... исчез. Мои надежды упали до нуля; ибо хотя я мог бы оказаться более чем достойным противником для жилистого незнакомца, если бы мы оба были безоружны, у меня не было ни малейшего шанса против него, если он был вооружен, как он, несомненно, был, моим револьвером, а также своим собственным. Хотя на объяснение этого уходит некоторое время, все это пронеслось в моей голове за несколько секунд — прежде чем он закончил пить. «Ну, приятель! — сказал он, опуская стакан, первый ЦЕЛЫЙ стакан даже виски с водой, который он выпил в ту ночь, — это моя доля, теперь твоя».

««Погоди немного! — заикнулся я, притворяясь, что икаю, — погоди немного. Я не чувствую, что могу выпить еще хоть немного! Может, через несколько минут». Мы сели, и я увидел, как из его заднего кармана торчит рукоятка револьвера. Если бы я только мог достать ее! Решив попробовать, я слегка подвинулся к нему. Он немедленно отстранился, странная, вороватая, звериная улыбка затаилась в уголках его губ. Я небрежно повторил маневр, и он так же небрежно повторил свой. Затем я взглянул на окно — дверь, я знал, была безнадежна, — и оно было заделано железными прутьями. Я снова посмотрел на человека, и его глаза злобно ухмылялись, когда они встретились с моими. Без сомнения, он намеревался убить меня. Ужас моего положения ошеломил меня. Даже если бы я закричал о помощи, кто бы услышал меня, кроме головорезов, по всей вероятности, готовых убить меня ничуть не меньше, чем мой спутник.

«Ужасное оцепенение теперь начало овладевать мной, и, пока я напрягался, чтобы веки не закрылись, я наблюдал с трепетом ужаса, как дьявольское выражение ожидания расползается по белому, блестящему лицу незнакомца. Я слишком остро осознавал, что он ждет, когда я усну, чтобы удобнее было ограбить и убить меня. Этот человек был убийцей по инстинкту — весь его вид говорил об этом — само его дыхание было пропитано болезненным желанием убивать. Физически он был идеальным убийцей. Странно, что я не заметил этого раньше; но в этом свете, в этом желтом, пронзительном блеске вся преступность его черт была раскрыта с убийственной ясностью: высокие скулы, светлые, выпученные глаза, ненормально развитый лоб и височные области, маленький, слабый подбородок, грубо неровные зубы, ядовитое дыхание, булавовидные кончики пальцев и толстые ладони. Где можно найти большее сочетание типично преступных характеристик? Этот человек был создан для уничтожения своих ближних. Когда он начнет свою работу и как?»

«Я не узколоб, я могу признать достоинства даже у своих врагов; и хотя я вскоре должен был стать его жертвой, я не мог не восхититься тем чисто профессиональным образом, указывающим на мастерство прошлого, с которым он взялся за свое дело. До сих пор все его планы, рожденные с метеоритной быстротой, были успешными; теперь он показывал, насколько предан своему призванию и насколько высоко ценит ситуацию, предаваясь короткому периоду жадного, сладострастного ожидания, полностью выраженного в его пристальных глазах и тонкогубом рте, прежде чем испытать восхитительное ощущение перерезания моего горла и расчленения меня. Моя сонливость, которая, я искренне верю, в значительной степени была вызвана тем странным очарованием, которое он имел для меня, неуклонно возрастала, и только отчаянными усилиями, подстегиваемый осознанием того, что от этого зависит само мое существование, я мог удержать веки от того, чтобы они не сомкнулись и не слиплись. Наконец они закрылись настолько, что ввели в заблуждение моего спутника, который, крадучись встав на ноги, оскалил зубы в широкой ухмылке удовлетворения и, выхватив из кармана пальто сверкающий нож с роговой ручкой, провел своим грязным, лопатообразным большим пальцем по лезвию, чтобы проверить, остро ли оно. Ухмыляясь еще шире, он теперь на цыпочках подошел к окну, опустил штору как можно ниже и, приложив ухо к панели двери, чтобы убедиться, что никого нет, весело плюнул на ладони и с мягким, сардоническим смешком медленно пополз ко мне. Если бы он наступал с боевым кличем, это не имело бы большого значения — человек и его атмосфера парализовали меня — я был прикован к стулу железными оковами, которые обвивали руки, ноги и язык. Я не мог ни пошевелиться, ни издать ни звука, — только смотреть, смотреть со всеми подавленными муками моей души сквозь мои горящие, дрожащие ресницы. Ярд, фут, дюйм, и потные пальцы его левой руки ловко ослабили ярко окрашенный шарф, скрывавший мое горло. Секундой позже я почувствовал, как они ловко переместились на мои длинные, вьющиеся волосы. Они сжались, и моя шея была на самом краю того, чтобы быть дернутой назад, когда между моими дрожащими веками я увидел на блестящей поверхности его выпученных глазных яблок — кошку — проклятую, ненавистную кошку. Эффект был магическим. Волна самого ужасного, самого неуправляемого бешенства захлестнула меня. Я ударил вслепую, и один из моих кулаков, попав в лицо несостоявшегося убийцы, заставил его пошатнуться назад и выронить нож. В одно мгновение оружие было моим, и прежде чем он успел вытащить свой шестизарядный револьвер — ибо внезапность столкновения и мой удар значительно ошеломили его, — я бросился на него и повалил на землю».

«Сила, с которой я бросил его, вместе с моим ударом, оглушила его, и я оставил бы его в таком состоянии, если бы не кошка — проклятая кошка, — которая, выглядывая на меня из каждой частицы его распростертого тела, подстрекала меня убить его. Мое сильное восхищение его гением теперь проявилось в том, как я имитировал все его движения, от визита к двери и окну до плевания на ладони; и с ухмылкой — самым близким подобием, которое я мог получить после колоссальных усилий, той, что так очаровала меня, — я подошел к его лежащей фигуре и, наклонившись над ней, снял его шейный платок. Я сидел и любовался нежно пульсирующей белизной его горла несколько секунд, а затем, с залпом проклятий в адрес кошки, начал свою новую и отнюдь не неинтересную работу. Боюсь, я сделал это довольно неуклюже, ибо меня отвлек, когда я был в самом разгаре, звук царапанья, яростного и неистового царапанья какого-то животного по верхним панелям двери. Звук смутил меня, и, так как рука дрожала, я не сделал такую аккуратную работу, как мне хотелось бы. Однако я сделал все, что мог, и, во всяком случае, я убил его; и я наслаждался высшим удовлетворением от осознания того, что я убил его — убил кошку. Но моя радость была недолгой, и теперь я горько сожалею о своем опрометчивом поступке. Куда бы я ни пошел днем, теневая фигура кошки сопровождает меня, а ночью, свернувшись на моем постельном белье, она наблюдает — наблюдает за мной с выражением в глазах и рту моего несостоявшегося убийцы в ту памятную ночь».

Когда он закончил, на мгновение, только на мгновение, тень рядом с ним стала четче, и я увидел кошку, увидел, как она наблюдает за ним с убийством, жутким убийством, затаившимся в ее глазах. Я зажег спичку, и, как я и предполагал, явление исчезло.

«Она вернется, — мрачно сказал австралиец, — она всегда возвращается. Я никогда не избавлюсь от нее!» И поскольку я полностью согласился с этим утверждением и не имел никаких предложений, я поблагодарил его за историю и пожелал ему спокойной ночи. Но я не оставил его одного. У него все еще была его кошка. Я видел, как она вернулась к нему, когда я проходил через дверной проем. Конечно, у меня не было возможности проверить его историю; она могла быть правдой, а могла и не быть. Но кошка была там! — совершенно объективная и столь же совершенный образец кошачьей, оккультной звериности, какой я когда-либо видел или желаю увидеть снова.

То, что дух может появиться в форме свиньи, не должно казаться удивительным, если мы вспомним, что те, кто живет порочной жизнью, т.е. чувственные и жадные, должны после смерти принять облик, который наиболее подходит им; действительно, в этих обстоятельствах можно скорее удивиться, что фантазм в форме свиньи не является более частым явлением.

Существуют многочисленные примеры появления призраков такого рода, в некоторых случаях фантазмы являются полностью животными, а в других — полуживотными.

То, что я сказал в отношении фантазмов собак — а именно, трудность, практически невозможность решить, вызвано ли проявление элементалем или духом умершего, — справедливо в случае «свиньи», как и любого другого вида звериного феномена.

Фантазм в форме лошади я склонен приписывать некогда действительно материальной лошади, а не элементалям.

Что касается призрачных птиц — а существует бесчисленное множество случаев оккультных птичьих феноменов, — я полагаю, что дело обстоит иначе, и что большинство птичьих призраков вызваны либо духами умерших людей, либо порочными формами элементалей.

Хотя слышишь о немногих случаях оккультных звериных сущностей в форме тигров, львов или любого другого дикого животного — за исключением медведей и волков, фантазмы которых, по-видимому, обычны, — я, тем не менее, верю, основываясь на слухах, что их можно встретить в некоторых джунглях и пустынях на Востоке, и что по большей части они являются фантазмами самих мертвых животных, все еще жаждущих быть жестокими — все еще жаждущих убивать.

ГЛАВА VII ВАМПИРЫ, ОБОРОТНИ, ЖЕНЩИНЫ-ЛИСЫ И Т. Д.

Вампиры

Согласно работе Джозефа Эннемозера под названием «Мир призраков», Венгрия одно время была полна вампиров. Между рекой Тиса и Трансильванией был (и до сих пор есть, я полагаю) народ под названием гайдуки, которых сильно донимал этот особенно вредный вид фантазма. Около 1732 года гайдук по имени Арнольд Пауль был раздавлен насмерть повозкой. Через тридцать дней после его погребения большое количество людей начало умирать, и тогда вспомнили, что Пауль говорил, будто его мучает вампир. Была проведена консультация, и было решено эксгумировать его. При раскопках его тела обнаружилось, что оно было красным повсюду и буквально раздувалось от крови, часть которой пробила себе путь наружу и намочила его саван. Более того, его волосы, ногти и борода значительно выросли. Поскольку это были верные признаки того, что труп одержим вампиром, был вызван местный староста, и начались обычные процедуры по изгнанию нежелательного фантазма. Старосте вручили кол, остро заточенный с одного конца, и он, подняв его над головой, со всей силой вонзил его в сердце трупа. Из тела раздались самые страшные крики, после чего его немедленно бросили в специально подготовленный для него огонь и сожгли до пепла. Но, хотя это был конец того конкретного вампира, это отнюдь не было концом призраков; ибо смерти, отнюдь не уменьшаясь в числе, продолжались в быстрой последовательности, и не менее семнадцати человек в деревне умерли в течение трех месяцев. Возник вопрос о том, кто еще из тел на кладбище «одержим», поскольку было совершенно очевидно, что там похоронено более одного вампира. В то время как вопрос был в самом разгаре обсуждения, решение проблемы пришло таким образом. Девушка по имени Станоска проснулась посреди ночи, издавая самые душераздирающие крики и заявляя, что сын человека по имени Милло (который был мертв девять недель) чуть не задушил ее. На кладбище немедленно бросились, и после общей эксгумации семнадцать из сорока трупов (включая труп сына Милло) показали безошибочные признаки вампиризма. Все они были обработаны согласно описанному способу, а их пепел брошен в соседнюю реку. Следственная комиссия пришла к выводу, что распространение вампиризма было вызвано поеданием определенного скота, первым из которого отведал Пауль. Беспорядки прекратились со смертью девушки и уничтожением ее тела, и полный отчет о призраках, заверенный офицерами местного гарнизона, главными хирургами и самыми влиятельными жителями района, был отправлен в Имперский военный совет в Венеции, который распорядился провести строгое расследование по этому делу и впоследствии, согласно Эннемозеру, убедился, что все было bona fide (добросовестно).

В другой работе, «История магии», Эннемозер также ссылается на случай в деревне Кисилова в Венгрии, где тело старика через три дня после его смерти являлось его сыну в течение двух ночей подряд, требуя чего-нибудь поесть, и, получив немного мяса, съедало его с жадностью. На третью ночь сын умер, а на следующий день стали свидетелями смертей еще пяти или шести человек. Дело было доложено в Трибунал Белграда, который немедленно отправил двух офицеров для расследования случая. По их прибытии могила старика была вскрыта, и его тело оказалось полным крови и естественного дыхания. Затем через его сердце был вонзен кол, и призраки прекратились.

Хотя их число значительно сократилось и они стали как никогда привязаны к определенным местам, я совершенно уверен, что вампиры отнюдь не вымерли. Их образ жизни и привычки — они больше не живут стаями — изменились вместе с образом жизни и привычками их жертв, но от этого они не перестали быть вампирами. Видел ли я их? Нет! Но то, что мне не довелось испытать подобного счастья, или, вернее, несчастья, не дает мне права на невежливость, чтобы не верить тем, кто говорит мне, что видел вампира — эту странную, неописуемо странную фигуру, которая, извиваясь по земле от одного надгробия к другому, переползает через церковную ограду и, направляясь к ближайшему дому, исчезает в одном из его верхних окон. В самом деле, я не сомневаюсь, что если бы я проследил за этим домом несколько дней спустя, то увидел бы, как из него выходит бледное, анемичное существо с выступающими зубами и совершенно дебильным выражением лица. Я полагаю, что значительный процент идиотов и эпилептиков с признаками слабоумия обязан своим плачевным состоянием вампирам, которых им «посчастливилось» привлечь в младенчестве. Я не думаю, что, как в старину, вампиры приходят к своей добыче, вселившись в украденные тела, но считаю, что они посещают людей исключительно в духовной форме и своими сверхфизическими ртами высасывают из клеток мозга интеллект. Младенец, ставший жертвой вампира, вырастает в нечто, стоящее на гораздо более низкой ступени развития, чем немые животные, более звероподобное, чем обезьяны, и более опасное (гораздо более опасное, если бы только публика это осознавала), чем тигры; ибо, в то время как тигр довольствуется одним сытным обедом в день, голод вампиризма никогда не бывает утолен, и полуголодные, деформированные клетки мозга, ставшие добычей вампиризма, находятся в постоянном состоянии всасывания, вечно пытаясь вытянуть ментальную подпитку из окружающих их здоровых клеток мозга. Идиоты и эпилептики — это головоногие нашего мира, только, пожалуй, еще более отвратительные, прожорливые и ненасытные, чем их водные прототипы. Их ни в коем случае нельзя оставлять на свободе. Если их не уничтожить в раннем младенчестве (что, как невольно думаешь, было бы самым милосердным планом как для самого идиота, так и для общества в целом), эти полипоподобные мозги следует держать в каком-нибудь изолированном месте, где им пришлось бы питаться только друг другом. Когда я вижу идиота, идущего по улице, я всегда стараюсь держаться от него подальше, так как у меня нет никакого желания, чтобы вампир, погребенный в его иссохших клетках мозга, извлекал питание за мой счет. Тот факт, что некоторые города, расположенные рядом с кромлехами, древними захоронениями, лесами или пустошами, полны идиотов, заставляет меня предположить, что вампиры часто посещают те же места, что и барровианы, ваграрианы и другие виды элементалей. В то же время, поскольку многие густонаселенные центры имеют свою долю идиотов, я склонен полагать, что вампиры в равной степени привлекаются и многолюдными районами, и что, короче говоря, в отличие от барровианов и ваграрианов, их можно встретить практически везде. А теперь перейдем к примерам.