«Тропами еврейской книжности»

Высшее достоинство сатиры в том, чтобы она не была слишком очевидной. Многие, кто читает «Путешествия Гулливера», наслаждаются ими как сказкой и могут даже не осознавать, что Свифт высмеивал общество и институты своего времени. Пока этот элемент в сатире не слишком тонок, он невероятно добавляет к достоинству произведения. Вспоминаются такие рассказы, как «Происхождение человека» Эдит Уортон. Герой этого рассказа — выдающийся зоолог, который под влиянием популярности псевдонаучных защит религии публикует сложную пародию. Но ему так удаётся скрыть свою цель, что его «Жизненно важная вещь» принимается за высший образец того самого типа работы, который он бичует. «Письма тёмных людей» избежали этой опасности. Они попали в золотую середину. Они претендовали на то, чтобы быть написанными одним обскурантом другому, и в то время как образованные сразу видели уловку, необразованные (включая самого Пфефферкорна) принимали их всерьёз. Через несколько месяцев после появления первой серии «Писем» сэр Томас Мор (в 1516 году) писал Эразму: «Сердцу приятно видеть, как все восхищены «Epistolae Obscurorum Virorum»; учёных щекочет их юмор, в то время как неучёные считают их учения серьёзными». Врагам гуманизма — нового знания — позволено разоблачать самих себя в конфиденциальной переписке, которую члены банды ведут на мучительно смешной «собачьей латыни». Как выразился епископ Крейтон, их заставляют «рассказывать свою собственную историю, блуждать по узкому кругу устаревших предрассудков, которые они принимали за идеи, демонстрировать свою грубость, свою вульгарность, отсутствие цели, свою трудолюбивую праздность, свою жизнь, не лишённую ни единого прикосновения благородства». Неудивительно, что Европа смеялась, как смеялась в следующем столетии над саморазоблачением обскурантов в «Письмах к провинциалу» Паскаля, очевидно вдохновлённых работой перед нами. (Сравните Stokes, Epistolae и т. д., стр. xlvi, xlix). Не самая малая забавная черта в этой комедии заключается в том, что Ричард Стил на самом деле рассматривал «Письма тёмных людей» как переписку между «некоторыми глубокими тупицами», которые писали «в честь друг друга и для взаимного информирования об абсурдах друг друга». (Stokes, стр. viii).

Эта участь — быть принятыми всерьёз — постигла, весьма забавным образом, то, что, возможно, является самым забавным из всех «Писем». Я имею в виду второе послание в первой серии. «Магистр Иоганнес Пельцер» шлёт приветствие «Магистру Ортвину Грацию» и просит помощи в деле, которое доставляет ему «великие терзания сердца». Он рассказывает Ортвину, как, будучи недавно на Франкфуртской ярмарке, он снял шапку и поприветствовал двух мужчин, которые казались респектабельными и выглядели как доктора богословия. Но его спутник тогда толкнул его и закричал: «Боже милостивый, что ты делаешь? Эти люди — евреи». Магистр Пельцер продолжает рассуждать с восхитительной серьёзностью о природе своего греха и просит помощи своего корреспондента решить, был ли он «смертным или простительным, епископским или папским». Когда Шудт взялся составлять свою мешанину нападок на евреев, он на самом деле включил этот франкфуртский инцидент как подлинный пример «еврейской наглости». Действительно, таким, как Шудт, было мучительно неспособными различить разницу между евреем и джентльменом.

Как бы авторы «Писем» посмеялись над Стилом и Шудтом! Рейхлин нанёс решительный удар в защиту еврейского вклада в европейскую культуру. «Письма» довершили этот удар. Но, в конце концов, глупцы не были подавлены окончательно. Нет, насмешка редко убивает глупость на корню. Она лишь ранит змею, а затем в благоприятной среде рептилия оживает. Точно так же, как глупость вечна, так и бич должен содержаться в постоянной готовности. Антисемитизму нельзя позволять продолжать свой путь в наш век, не будучи задетым насмешкой. Нам очень нужен новый Ульрих фон Гуттен, чтобы дать нам современную серию «Писем тёмных людей».

«СВЕТ ОЧЕЙ» ДЕ РОССИ

Ближе к сумеркам, в пятницу в середине ноября 1570 года, Азария де Росси спустился из своих собственных апартаментов в апартаменты своей замужней дочери. Это было в Ферраре, и в течение нескольких часов землетрясения вызывали у людей беспокойство. Через час после его удачного визита к ребёнку жилище Де Росси было разрушено.

Этому землетрясению, как предположил Цунц в 1841 году (Kerem Hemed, том V, стр. 135), мы обязаны первой попыткой еврея критически и с помощью светских исследований изучить историю еврейской литературы. Де Росси прекрасно владел латынью, и хотя он был менее знаком с греческим, он имел хорошие рабочие знания. После землетрясения он покинул свой дом и нашёл убежище в деревне к югу от реки По. Христианский учёный, сосед по новому поселению, отвлекал его мысли от недавних тревожных бедствий, изучая «Письмо Аристея». В последовавшей сцене есть редкое очарование. Столкнувшись с некоторыми трудностями в «Письме», христианин обратился к еврею, предложив им проконсультироваться с еврейским текстом. Но Де Росси был, к своему огорчению, вынужден признать, что еврейского текста нет! Такая прискорбная нехватка, однако, не должна была продолжаться. Менее чем за три недели Де Росси перевёл «Письмо» на иврит, и с этого акта открывается современное изучение еврейских записей евреями.

Хронисты когда-то любили противопоставлять телосложение и интеллект достойных людей прошлых эпох. Это были дни, можно почти сказать, «какогеники», если наша собственная эра — это эра евгеники. Так мы читаем о Де Росси, что, хотя он был «благородного происхождения» по предкам, он был «некрасив» лично. Грец несколько сгущает краски, когда пишет о Де Росси так: «Хилый, жёлтый, иссохший и страдающий от лихорадки, он ползал, как умирающий человек». Во всяком случае, он был худым и невысоким, и пренебрегал своим физическим здоровьем. Однако он был не совсем тем слабаком, которого представляет Грец, ибо дожил до шестидесяти четырёх лет (1514–1578). Более того, он уверяет нас, приводя полные подробности диеты и лечения, что был полностью излечен от малярии, на последствия которой итальянские евреи так часто жалуются. Что касается его «семьи», то она была достаточно древней. Легенда гласила, что четыре семьи, поселённые Титом в Риме, дожили до Средневековья; род Де Росси (мин ха-адуммим) принадлежал к одной из знаменитых четвёрок. Другими тремя были группы Манси, де Помис и Адолесцентоли.

Это был человек, который создал современную еврейскую «науку» — чтобы использовать термин, столь любимый нашими континентальными братьями. Великая работа Де Росси появилась в формате кварто в ноябре 1573 года (некоторые датируют её 1574 годом). Она была хорошо напечатана красивым квадратным еврейским шрифтом, которым славится Мантуя. Автор назвал её «Меор Энайим», то есть «Свет очей». Это был, действительно, светильник. Грец кратко утверждает, что «фактические результаты этого исторического исследования по большей части оказались несостоятельными». Безусловно, многие утверждения Де Росси больше не принимаются. Он был отцом критики, но часто сам был некритичен. В своей главе о древности еврейского языка, например, он отмечает: «Я видел среди многих древних монет, принадлежащих Давиду Финци из Мантуи, серебряную монету, на которой на аверсе изображена голова человека, вокруг которой начертано «Царь Соломон» еврейскими квадратными буквами, в то время как на реверсе изображена фигура храма с еврейской надписью «Храм Соломона»». Как отмечает Цунц, эта монета должна была быть современной подделкой. Во многих других пунктах Де Росси ошибался. Но некоторые из «ошибок», в которых его обвиняют, принадлежат не ему, а его критикам. Цунц, как и Грец, имел мало терпения к Зогару. Литература Каббалы была для обоих этих великих учёных «ложной и испорченной». В настоящее время мы гораздо более склонны относиться к Каббале с уважением. Де Росси был оправдан более поздними исследованиями. Затем, опять же, Цунц категорически включает в число ошибок Де Росси его признание «Письма Аристея» подлинным. Но в 1904 году мистер Г. Сент-Дж. Теккерей в предисловии к своему новому английскому переводу «Письма» утверждает: «недавняя критика направилась в сторону реабилитации истории, или, по крайней мере, её части». Здесь, можно без колебаний утверждать, Де Росси был прав, а его критики — нет.

Приятно иметь возможность сделать это последнее утверждение. «Письмо Аристея» претендует на то, чтобы рассказать историю о том, как был сделан греческий перевод Пятикнижия в Александрии. Мы сейчас не занимаемся самой историей. Но, как мы уже видели, именно это «Письмо» побудило Де Росси написать свою книгу. Книга, после короткого раздела о феррарском землетрясении, в котором автор собирает много еврейских и нееврейских сейсмологических знаний, переходит прямо к Аристею. Теперь было бы довольно прискорбным фактом, если бы еврейская критика началась с принятия подделки, если бы отец всех наших современных учёных (включая самого Цунца) начал с грубой критической ошибки. Мы избавлены от этой аномалии, ибо хотя Аристей может быть не таким старым, как утверждается (III век до н. э.), он доказуемо старше, чем его противники пытались представить. Де Росси гораздо ближе к истине, чем Грец. Конечно, мы сейчас не обращаемся к Де Росси за нашей критической пищей. Хотя издания «Меор Энайим» продолжали появляться вплоть до 1866 года (фактически одна из книг автора впервые появилась в Лондоне в 1854 году), его работы по существу устарели. По этой причине я не пытаюсь дать подробный отчёт об их содержании.

Но хотя она устарела в этом смысле, это книга того класса, который никогда не может стать неважным. Ибо давайте осознаем, чего достиг Де Росси. Во-первых, он направил еврейское внимание на еврейскую литературу, сохранившуюся или написанную на греческом языке. Он вновь представил Филона еврейскому вниманию; не очень точно, это правда, но он действительно представил его. Во-вторых, он показал, как много можно извлечь из изучения нееврейских источников. Никто после Де Росси ни на минуту не считал возможным иметь дело с еврейской историей исключительно по еврейским записям. Весь доступный материал должен быть использован, если мы хотим построить прочное здание. Справедлив вердикт Греца, что «способность Де Росси к реконструкции была невелика». Но он показал последующим поколениям, как строить. Де Росси, наконец, не был тем, кто рассматривал еврейскую литературу просто как предмет для исследования. Он был глубоко заинтересован в ней ради неё самой. Он был поэтом, а также историком. И это он показывает как своим стилем и мировоззрением в целом, так и еврейскими и итальянскими стихами, которые он писал. Он был, действительно, известен и как Азария, и как Бонаджуто, последнее является итальянским эквивалентом. Закончим этим фактом: тот же человек, который открыл современную еврейскую критику, добавил несколько примечательных гимнов в синагогальный молитвенник.

ГУАРИНИ И ЛУЦЦАТТО

Будучи аристократом всю свою жизнь, Гуарини был не на своём месте в придворной жизни Феррары. Он потратил свои силы в тщетной попытке приспособиться к итальянским условиям XVI века. Затем, сломленный силой и состоянием, он удалился, чтобы создать свой драматический шедевр. Не то чтобы «Верного пастуха» можно было по-настоящему назвать драматическим. Это гораздо больше лирика. Но подобно тому, как Банко, сам не будучи королём, был отцом королей, так и Гуарини, имея мало значения как драматург, породил знаменитые драмы. Ибо «Верный пастух» глубоко повлиял на европейскую драму в течение двух столетий, последовавших за его публикацией в 1590 году.

Еврейская муза многим обязана Гуарини. Моше Хаим Луццатто (1707–1747) был единственным автором еврейских пьес, чья работа имеет значение в литературном смысле. Луццатто черпал всё своё драматическое вдохновение у Гуарини. Пусть никто не ставит под сомнение это утверждение, не сравнив сначала «Ла-Йешарим Техилла» и «Мигдаль Оз» с «Верным пастухом». Персонажи и сцены, и даже больше — стиль, очень похожи. И этот последний факт не удивителен. Джон Аддингтон Саймондс описывает работу Гуарини как «шедевр дикции, сверкающий и безупречный, как барельеф из твёрдой коринфской бронзы». Луццатто производит тот же эффект в своей еврейской имитации, используя похожий метр, а также похожие драматические условности. Подражая, однако, он переосмысливает. Пьеса Гуарини иногда груба, она никогда не бывает по-настоящему деревенской. Но еврейский поэт, движимый такими моделями, как Песнь Песней, лучше знал, как быть чувственным с чистотой; грубость должна быть антипатична ему. С другой стороны, еврейская поэзия по-настоящему деревенская. Библейский пастух, будь то в библейской истории или романсе, — самый любимый из героев. Некоторые из великих персонажей Библии — пастухи: Авраам, Моисей, Давид, Амос, Суламифь — но зачем приводить примеры? Очевидно, что еврейский поэт, принимающий сельский фон для лирической драмы, неизбежно должен писать искренне. Он не мог в то же время не писать с деликатностью. Луццатто взял многое у Гуарини, но он и усовершенствовал, и украсил то, что заимствовал.

И всё же, хотя именно из-за Луццатто я пишу о Гуарини, тем не менее, Гуарини, а не Луццатто, является моим нынешним предметом. Поэтому я перескажу для читателя историю «Верного пастуха». Не то чтобы это была лёгкая задача. Гуарини, который повлиял на поздних елизаветинцев, разделял с лучшими из последних чрезмерную страсть к сложным сюжетам. Сюжет переплетается с сюжетом, пока мы не теряем из виду главную тему. Луццатто — я нахожу невозможным удержать еврейское! — здесь упрощает. Он едва ли даёт нам историю вообще; он предоставляет аллегорию, дополняя Гуарини Мидрашем. В процессе распутывания сложностей Гуарини он несколько жертвует главным достоинством своей итальянской модели. Действующие лица Луццатто почти абстракции; они напоминают нам фигуры в моралите. Драма Луццатто больше напоминает «Каждого человека», чем «Как вам это понравится». О Гуарини, с другой стороны, можно сказать, что, хотя он намеревается, чтобы его персонажи представляли типы, он рисует их как личностей. Сильвио, если принять резюме мистера Саймондса, «холоден и жаден»; Миртилло «нежен и романтичен». «Продажные искусства» Кориски контрастируют с «чистой привязанностью» Амариллис и усиливают её; Доринда «бесстыдна». Драматург, однако, будь то Луццатто или Гуарини, пишет с определённой тенденцией. Его цель — представить сельскую жизнь и сельскую девушку как существенно превосходящие городские разновидности. Этот мотив так же стар, как сатира, и так же молод, как «светские стихи». Филлида Остина Добсона — всё, что есть сладкого и естественного, она фольга для искусственности «дам Сент-Джеймса». Гуарини пользуется честью не создания настроения, а введения его в новую моду.

Но я все еще откладываю рассказ. Место действия — Аркадия. Ежегодно жители должны приносить в жертву Диане юную деву. Диана пострадала из-за вероломства Лукрины, но Оракул провозглашает:

О горе вам, аркадцы! Нет конца, / Пока любовь не свяжет двух из рода / Небесного, и пастырь верный вновь / Не искупит усердьем честь Лукрины.

Монтано, жрец Дианы, стремится поэтому соединить браком своего единственного сына Сильвио с благородной нимфой Амариллис, происходящей от Пана. Но Сильвио больше думал об охоте, чем о любви. Юный пастух Миртилло влюбляется в Амариллис, а она — в него. Коварная Кориска, желая заполучить пастуха себе, обвиняет Амариллис в неверности — та помолвлена, хотя и не выдана замуж за Сильвио. Амариллис приговаривают к смерти. Миртилло предлагает себя в качестве ее заместителя, и его принимают. Когда его ведут к алтарю — роковому, а не свадебному, — личность Миртилло раскрывается. Пастух оказывается сыном Монтано. Давайте прочтем остальное в формулировках «аргумента» (как он дан в английской версии 1782 года): «По каковому случаю истинный отец, сокрушаясь, что на его долю выпало исполнить закон над собственной кровью — (ибо Монтано, как жрецу, принадлежала обязанность совершения жертвенного обряда), — получает от Тиренио, слепого прорицателя, ясное удовлетворение через толкование самого Оракула, что не только противно воле богов принесение в жертву этой жертвы, но, более того, что настал счастливый период (т.е. конец) бедствиям Аркадии, предсказанным священным Голосом, и из чего, поскольку каждое обстоятельство теперь решительно соответствовало, они заключили, что Амариллис не могла и не должна была быть супругой никого, кроме Миртилло. И поскольку незадолго до этого Сильвио, думая ранить дикого зверя, пронзил Доринду, которая была крайне опечалена пренебрежением, проявленным им к ее пылкой страсти, но чья привычная дикость сменилась этим происшествием и смягчилась до сострадания — после того, как ее рана, которую поначалу считали смертельной, зажила, и после того, как Амариллис стала супругой Миртилло, он тоже воспылал любовью к Доринде и женился на ней; благодаря этим событиям, столь счастливым и необычайным, Кориска в конце концов убеждается в своей вине и признается в ней, и, испросив прощения и получив его от влюбленной пары, ее встревоженный дух, теперь умиротворенный и пресыщенный мирской суетой, решает изменить свой образ жизни». Пьеса заканчивается свадебным хором для героя и героини (Луццатто тоже писал свои пьесы для свадебных торжеств). Словами, очень похожими на те, что использовал Луццатто, пастухи Гварини поют Миртилло и Амариллис:

О счастливая пара! / Вы сеяли в печали, а пожинаете в радости, / Как ваша горькая доля горя / Теперь подсластила и укрепила ваше нынешнее блаженство! / И пусть вы научитесь из этого, / Слепые, слабые смертные! правильно различать, / Что есть истинные беды, а что — чистый восторг, — / Не все, что радует, есть существенное благо; / Не все, что огорчает, есть истинное зло, если правильно понимать, — / Что из всех радостей самой лучшей должна быть признана та, / Которую даруют сердцу тяжкие триумфы добродетели.

В этой истории можно усмотреть зачатки как «Верной пастушки» Флетчера, так и «Хвалы праведникам» Луццатто. Но в то время как первый ухватился за чувственный элемент в сюжете Гварини и развил его, представив нам поистине отвратительную фигуру Хлои, Луццатто набросился на более тонкие аспекты, и его героини превосходят даже Амариллис чистотой и красотой ума, точно так же, как его герои превосходят Миртилло верностью стандартам мужественности. Тот факт, что одна и та же модель породила две столь разные копии, многое говорит о гениальности автора оригинала. Ему, правда, мы обязаны трагикомедией интриги. Но ему же мы обязаны и идиллиями, столь же полнокровными, как у Феокрита, но гораздо более духовными.

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА ХАНА

Семья Хан прибыла во Франкфурт-на-Майне из Нёрдлингена (Бавария), откуда евреи были изгнаны в 1507 году. В период между этой датой и 1860 годом Нёрдлинген не мог похвастаться синагогой; те евреи, что посещали это место, допускались на ярмарки на один день или временно проживали там в военное время. В каждом случае взимался подушный налог (см. Jewish Encyclopedia, том IX, стр. 335). Во Франкфурте семья жила в доме с вывеской «Красный петух» (Zum rothen Hahn). Грец подробно описывает правила, которые принуждали евреев Франкфурта крепить на домах щиты с различными изображениями и названиями. Он упоминает «чеснок», «осла», «зеленый щит», «красный щит» (Ротшильд), «дракона». Франкфуртские евреи были вынуждены называть себя по этим щитам. Отсюда в еврейских источниках автора, о котором у нас сейчас идет речь, иногда называют Иосиф Нёрдлингер — по его первоначальному дому, а иногда Иосиф Хан — по семейному знаку дома во Франкфурте.

Ему самому не было позволено жить спокойно во Франкфурте. Родившись во второй половине XVI века, он не только должен был терпеть жалкие ограничения, которым евреи подвергались в обычное время, но и пострадал в 1614 году во время бунта Феттмильха, в результате которого, после того как многие из всей еврейской общины были убиты, а еще больше ранены, выжившие покинули город. В марте 1616 года евреев — среди них и Иосифа Хана — приветствовали по возвращении среди публичных демонстраций доброй воли, и община учредила Франкфуртский Пурим 20 адара, в годовщину возвращения. Хотя беда таким образом закончилась счастливо, мы можем понять, насколько ненадежной была жизнь немецких евреев в начале XVII века. Поэтому нас не должно удивлять, что в книге Хана «Йосиф Омец» (§ 483) мы находим форму предсмертной исповеди, составленную во Франкфурте для произнесения теми, кто подвергается мученичеству. Это трогательное сочинение, простое в своем пафосе, но слишком пронзительное в своей ноте скорби, чтобы цитировать его здесь полностью.

Пусть, однако, не думают, что книга эта скорбная. Иудаизм Иосифа Хана — это сердечный иудаизм, и в нем нашлось место для многогранного человеческого интереса. Труд, в некотором смысле, ученый, но написан он так четко и афористично, что его очарование превосходит и даже маскирует его технические детали. Он был напечатан в 1723 году, но написан значительно раньше, поскольку мы знаем, что автор умер в 1637 году. Я упоминал о многогранных интересах, занимавших ум Хана. Рассматриваются вопросы еврейского закона и фундаментальные проблемы морали; но также и вопросы костюма и кулинарии. Как носить особую одежду в синагогу и как хранить особое пальто для благословения луны, как смывать чернильные пятна с пальцев перед едой, как «истинное покаяние — умеренно есть во время обычных трапез, чем терпеть случайный пост», как следует поощрять детей читать хорошие книги за столом и как, когда такая книга закончена, должен быть веселый сиюм — эти и многие другие интересные взгляды заполняют восхитительные страницы Иосифа Хана. Он наслаждался веселой трапезой, но продолжает в неограниченных выражениях осуждать тех, кто («и таких много в наше время», добавляет он) поет любовные песни или рассказывает непристойные истории за вином. «Не пренебрегайте, — предостерегает он своих читателей (§ 183), — советом наших мудрецов» относительно того, чтобы сначала надевать правую обувь, а затем снимать левую. Иосиф Хан, по правде говоря, представляет собой удивительную смесь старого и нового; он любит старые обычаи, но постоянно хвалит новые, такие как введение псалмов и «Леха Доди» в пятничную вечернюю службу. Мы так привыкли к гимну «Иди, мой друг, навстречу невесте», что поразительно напоминание о том, что он датируется XVI веком. Иосиф Хан полностью проникся духом таких оживленных процессий с места на место, которые сопровождали «Леха Доди», хотя он считал их более подходящими для Палестины, чем для Германии. Он ненавидел низкие песни и возражал против азартных игр, но он не был тем, кто портит веселье. Снова и снова он ссылается на синагогальные напевы и наслаждается хаззанутом. Его иудаизм был полным синтезом строгости и жизнерадостности.

У него много замечаний по поводу надлежащего обращения со слугами. Работодатель не должен удерживать заработную плату на хранении у слуги, даже по желанию последнего. Он должен сначала выплатить заработную плату, а слуга может затем попросить работодателя сохранить ее (§ 361). У него было очень любящее сердце, а также справедливый ум. Восхитителен его обычай произносить «Шехехияну» при встрече с другом или любимым родственником после тридцатидневного перерыва. С другой стороны, он с такой же серьезностью рассказывает нам (§ 455), как его отец, покидая город, брал маленькую щепку дерева от ворот и закреплял ее в ленте своей шляпы как средство для своей безопасности или верного возвращения. Это широко распространенный обычай. Вся книга — удивительное сочетание здравого смысла и причудливости. Автор, посреди глубоких ритуальных проблем и тщательных филологических дискуссий о литургических моментах, отвлечется, чтобы предостеречь нас от покупки субботней рыбы в четверг. Рыба, говорит он, должна быть свежей. На одном дыхании он делает это прекрасное замечание: «То, что вы едите, приносит пользу телу; то, что вы сберегаете для Бога (то есть отдаете бедным), приносит пользу душе». Он протестует (§ 547) против того, чтобы позволять бедным ходить и просить милостыню от дома к дому; должны быть назначены чиновники, чтобы доставлять помощь нуждающимся в их дома. Но не забудьте попробовать свой шалет в пятницу, чтобы проверить, правильно ли он приготовлен! Одной из наиболее характерно еврейских черт жизни при традиционном режиме было участие мужчины в кухонных приготовлениях. Но Иосиф Хан высоко оценивает роль женщины в морализации домашней жизни. Точно так же, как муж не был исключен из кухни, жена не была ограничена ею. Тем не менее, Хан не позволял женщинам петь «Змирот» или застольные гимны.

Я сказал, что наш автор любит старое, но не имеет возражений против нового. Последняя черта иллюстрируется длинной песней о субботнем свете, сочиненной Иосифом Ханом для пятничных вечеров. Каждый стих напечатан на иврите (§ 601) с идишским парафразом. Он не любил класть «Змирот» на нееврейские мелодии. Нет смысла, добавляет он, в аргументе тех, кто настаивает, что эти нееврейские мелодии были украдены из храмовых мелодий! Дети, как мы узнаем, имели особый субботний пирог. Еврейский ребенок, рассказывает он (§ 612), был похищен разбойниками, но так жалобно плакал о своем пироге в пятницу вечером, что в конце концов был обнаружен евреями и выкуплен. Он протестует против «современного нововведения» введения проповеди в утреннюю службу; это заставляет старых и больных слишком долго ждать завтрака. Проповедь должна, как и прежде, произноситься после еды (§ 625). Тем не менее, он не возражал против того, чтобы самому ввести новшество, ибо он учредил простую агадическую беседу по второй половине дня в праздники, чтобы привлечь людей и удержать их от легкомысленных развлечений (§ 821). Большой Шпинхольц в субботу перед свадьбой был все еще обычным делом во времена автора. Он жалуется на тех людей, которые пьют лучшее вино по воскресеньям, чем по субботам (§ 693). Он возражает против практики богатых обучать своих дочерей игре на музыкальных инструментах с помощью учителей-мужчин (§ 890). Но здесь я должен прерваться, хотя трудно оторваться от книги, даже ограниченность которой имеет исторический интерес, а предрассудки которой развлекают. В целом, она представляет собой фазу еврейской жизни, которая принадлежит прошлому, но через нее проходит жилка домашнего чувства, которая встречается и в нашем настоящем.

«ОБРЯДЫ» ЛЕОНА МОДЕНЫ

Считается, что описание еврейских церемоний Леона Модены было составлено по просьбе английского дворянина для удовольствия Якова I, и оно, безусловно, предназначалось для христианских читателей. Хотя оно было написано на итальянском языке, впервые оно появилось во Франции (Париж, 1637) благодаря любезности ученика и друга автора, Ж. Гаффареля. Оно стало источником целой библиотеки подобных книг. Оно было не только переведено на несколько языков, но, начиная со времен Модены, писатели, еврейские и христианские, компетентные и некомпетентные, посвятили себя задаче представления миру в целом учений и обычаев иудаизма. Недавний трактат Остерли и Бокса является прямым потомком «Обрядов» Модены.

Об авторе можно сказать, что он был «удивительным Кричтоном» своего века (1571–1648). Его диапазон знаний и способностей был необычайным. Как сказал доктор Джонсон об Оливере Голдсмите, он не касался ничего, чего бы не украсил. Помимо написания многих книг по многим предметам, он с отличием исполнял должность раввина в Венеции, а его проповеди на итальянском языке привлекали большую аудиторию. Некоторые из его немецких критиков называют его «бесхарактерным». Почему? Потому что он осуждал азартные игры, но при этом всю жизнь был жертвой этого порока. В юности он выпустил памфлет против карточных игр, а в 1631 году успешно протестовал против отлучения карточных игроков. Но есть ли здесь отсутствие характера? О многих других великих людях можно было сказать, что они видели и одобряли лучшее, но следовали худшему. И есть вещи, которые не любишь, не желая при этом подвергать нарушителей запрету. В другом случае Модена сурово атаковал раввинизм, а затем опубликовал ответ на свою собственную атаку. Он, безусловно, был не единственным человеком, побуждаемым опровергать свои собственные аргументы.

Модена был, скорее, человеком настроения, а потому обладал исключительной открытостью и широтой ума. Он страдал не от отсутствия характера, а от избытка впечатлительности. У пчелы не меньше характера, чем у гусеницы, потому что первая летает с цветка на цветок, в то время как вторая придерживается одного и того же капустного листа. Модена, выражаясь иначе, жил в переходный период, когда евреи только начинали приспосабливаться к современным условиям и когда устоявшиеся взгляды на многие предметы были не только трудны, но и нежелательны. Несмотря на его причуды, он скорее привлекает к себе. В его характере должно было быть как постоянство, так и универсальность, иначе он никак не смог бы удерживать важный раввинский пост, который занимал более полувека. Вероятно, секрет был в том, что он не только обладал личным обаянием, но и настоящий человек был лучше всего известен тем, кто знал его лучше всего. Они — или многие из них — безусловно, восхищались им и любили его.

Теперь мы обратимся к другой фигуре — первому английскому переводчику «Riti Ebraici» Модены. Это был Эдмунд Чилмид, который родился в 1610 году и умер в 1654 году. Он был хорошим ученым и искусным музыкантом. До 1648 года он проживал в Оксфорде, но в результате смут между Карлом I и Парламентом был изгнан из Университета из-за своих роялистских взглядов. Две вещи, однако, говорят в пользу терпимости Кромвеля. Чилмиду не только позволили беспрепятственно жить в Лондоне до дня его смерти, но он без колебаний на титульном листе своего перевода Модены продолжал называть себя «капелланом Крайст-Черч, Оксфорд». Дата перевода дает ключ к разгадке. «История обрядов, обычаев и образа жизни нынешних евреев по всему миру» была напечатана «для Джо. Мартина и Джо. Ридли, в Замке на Флит-стрит, у Рэм-аллеи» в 1650 году. К тому времени Кромвель, вероятно, уже думал о еврейском вопросе, и он должен был приветствовать это изложение еврейской религии из первых рук. Издание Чилмида, надо признаться, плохо напечатано и не делает чести печатным возможностям «Замка на Флит-стрит». Можно было бы простить множество опечаток на иврите, но трудно не заметить многочисленные ошибки в английском тексте. Неудивительно, что в следующем столетии Окли счел необходимым выпустить новую версию.

Оригинал самого Модены не был, как предполагает название, историей. Он дает не столько источники, сколько факты. Но это обстоятельство, что он в основном описательный, придает ему постоянную ценность. Ибо он таким образом становится документом. Он помогает нам осознать несколько аспектов положения евреев в начале XVII века. Автор использует термин «история» в смысле повествования; как он заявляет в своем Предисловии, его интересует «что», а не «почему» («Quod sunt», а не «Propter quod sunt», как он выражается). Он имеет дело со своим настоящим, а не с прошлым, и за это самое ограничение мы можем быть благодарны. Он также утверждает, что он «рассказчик», а не «защитник». Будучи таковым, представляет особый интерес обнаружить то, что мы находим в его работе, разделенной на пять книг, «согласно числу Книг Закона».

Несколько форм молитвы впервые появляются на его страницах. Безусловно, Чилмид — самый ранний, кто дал нам на английском языке Молитву за правительство или перевод Тринадцати статей, составленных Маймонидом. Модена, опять же, говорит нам, что в его дни было принято «оставлять около ярда квадратного стены дома неоштукатуренным, на котором они пишут либо стих из 137-го Псалма: «Если я забуду тебя, о Иерусалим», либо слова «Зехер Лахорбан» — Память о разрушении». Он знает только деревянные мезузы. Евреи в Италии имеют картины и изображения в своих домах, «особенно если они не с рельефом или тиснением, и не фигуры в полный рост». Немногие, сообщает он, обращают внимание на обычай располагать кровати с севера на юг; многие придают значение снам. Еврейские мужчины никогда не красят лица, ибо обычай этот «женоподобен»; и «в какой бы стране они ни находились, они (мужчины) обычно предпочитают длинную одежду, или халат». Женщины одеваются «по обычаю стран, где они живут»; но после замужества носят парик, чтобы покрыть свои естественные волосы. Евреи строят свои синагоги везде, где могут, «ибо им теперь невозможно воздвигнуть какие-либо величественные или роскошные сооружения». Вещи, как мы знаем, вскоре после времен Модены стали другими, ибо к середине XVII века в Риме и других местах было построено несколько прекрасных синагог. Женщины «видят все, что делается в Школе (так Чилмид переводит scuola или синагогу), хотя сами они невидимы ни для одного мужчины». В одном и том же городе будут места поклонения «согласно различным обычаям левантийцев, голландцев (немцев) и итальянцев». Затем, «в их пении голландцы намного превосходят всех остальных: левантийцы и испанцы используют определенный певческий тон, во многом на турецкий манер; а итальянцы предпочитают более простой и спокойный путь в своих молитвах». «Милости» «иметь руку» в действиях, связанных с чтением Закона, «покупаются у кантора, и тот, кто предложит больше, будет иметь долю в них».

Охотно, если бы позволило место, мы последовали бы за автором через его описание иудаизма его времени. Большинство евреев, говорит он, бедны, однако ежегодно они посылают «милостыню в Иерусалим, Цфат, Тверию и Хеврон». Евреи никогда не «мучают, не оскорбляют и не предают какой-либо жестокой смерти ни одно бессловесное животное». Очень немногие евреи способны говорить на иврите; все изучают язык стран, где они рождены. «Только те из Мореи до сих пор сохраняют также еврейский язык и используют его в своих личных письмах». В Италии, записывает он, Талмуд «по-прежнему полностью запрещен», и копии его нельзя найти в стране. Евреи не считают «обеты» «похвальными»; однако «когда они даны, их следует соблюдать». Немногие теперь соблюдают «традицию» против употребления «рыбы и мяса вместе». Он рассказывает нам об устройстве, при котором для субботы некоторые «заранее так устраивали дело, что огонь должен был разжечься сам в такое-то время». Пасхальный хлеб делается в виде «плоских лепешек различных форм и видов». «Церемония с петухом» в канун Дня Искупления «теперь оставлена как на Востоке, так и в Италии, как вещь суеверная и беспочвенная». Но они все еще на Пурим, «как только слышат имя Амана, бьют по земле и производят большой ропщущий шум». Двоеженство «редко или никогда не используется». Браки обычно совершаются перед полнолунием, и любимые дни — среды и пятницы, а четверги — для вдов. «Маленькие мальчики с зажженными факелами в руках» поют перед свадебной парой, которая сидит под балдахином. Кетуба читается при бракосочетании. Модена упоминает амулеты против Лилит и смену имени в случае болезни. Он описывает, как в Германии, в случае с девочками, «кантор идет домой к родителям, и, высоко поднимая колыбель ребенка, благословляет ее и таким образом дает ей имя». Модена также сообщает, что караимы были в его время многочисленны в Константинополе, Каире и России.

Модена записывает, что среди евреев «есть много женщин, которые гораздо более набожны и благочестивы, чем мужчины, и которые не только стремятся воспитывать своих детей во всякого рода добродетельном образовании, но также являются средством удержания своих мужей от порочных путей, которыми они в противном случае пошли бы, и склонения их к более благочестивому образу жизни». С этим любезным и справедливым комплиментом мы распрощаемся с нашим автором.

ЧАСТЬ III

Часть III МЕНАССЕ И РЕМБРАНДТ

25 апреля 1655 года, за шесть месяцев до начала своей миссии к Кромвелю, Менассе бен Исраэль — провидец, готовый сыграть роль государственного деятеля, — завершил в Амстердаме испанскую книгу, которая составляет предмет этой статьи. В формате двенадцатой доли (5¹⁄₄ x 2⁷⁄₈ дюйма), она состоит из 12 + 259 страниц со списком опубликованных или запланированных работ автора, а на последнем из непагинированных листов — латинская версия 126-го Псалма. В каталоге своих работ, приложенном к «Vindiciæ Judæorum» (Лондон, 1656), Менассе включает «Piedra pretiosa, об образе Навуходоносора, или пятой Монархии». Это, однако, было не настоящее название. Название было, по правде говоря, на иврите «Эвен Йекара», а на испанском «Piedra Gloriosa», т.е. «Драгоценный камень». Указанная выше дата завершения книги зафиксирована посвящением, которое адресовано христианскому другу Менассе, Исааку Воссиусу.

На беглый взгляд книга кажется безнадежной смесью несообразностей. Образ Навуходоносора, сон Иакова, битва Давида и Голиафа, видение Иезекииля — что у них общего, и какое отношение к ним имеет название? Ответ на эти вопросы вскоре находится.

Вся работа мессианская, и в своем обычном символическом стиле Менассе выбирает «Камень» в качестве центральной черты для своего небольшого трактата. Был камень, «отторгнутый без рук», который поразил образ, увиденный царем Вавилонским. Был камень, взятый с поля Вефиля, на который Иаков положил свою усталую голову для отдыха, убегая от брата. Был камень, гладко подобранный из ручья, которым Давид убил филистимлянина. Возможно, все три были одним и тем же камнем, как, кажется, намекает Менассе. Как бы то ни было, он видел во всех этих инцидентах мессианскую отсылку. Образ Навуходоносора с его глиняными ногами олицетворял язычников, которые должны были возвыситься и пасть перед великим днем Господним. Лестница Иакова с ее восходящими и нисходящими ангелами олицетворяла опять же возвышение и падение народов. Победа Давида над Голиафом предвещала триумф Мессии над силами земли. И все это завершается видением Иезекииля о колеснице с ее странными зверями и эмблемами — колеснице, которая, по мнению, принятому Менассе, олицетворяла Царство Мессии.

МЕНАССЕ БЕН ИСРАЭЛЬ (С офорта Рембрандта, в собственности г-на Феликса Варбурга, Нью-Йорк)

После посвящения Воссиусу следует пояснительная записка к «Читателю». В этой записке автор объясняет, что для ясности своего смысла он добавил четыре иллюстрации. Он не называет художника. Но мы знаем, что это был не кто иной, как сосед и близкий друг Менассе, Рембрандт. Четыре офорта, подписанные Рембрандтом и датированные 1654 годом, находятся в собственности более чем одной библиотеки; вероятно, наиболее полные комплекты можно найти в музеях Фицуильяма и Британском музее. Изначально они были выгравированы на одной пластине, которая впоследствии была разрезана на четыре части. Когда все четыре офорта составляли одну пластину, расположение было (как объясняет г-н Миддлтон в своем «Описательном каталоге офортов Рембрандта», стр. 240):

(I) Вверху слева: Образ Навуходоносора. Одет только в области чресл; вокруг головы повязка или лента, а сзади висит короткий плащ. Камень, который разбивает ноги образа (ступни видны падающими влево), был брошен с грубо обтесанной скалы. Камень находится рядом с частью земного шара; иллюстрируя текст «И камень, который разбил истукан, сделался великою горою и наполнил всю землю» (Даниил 2:35). На лбу написано «Babel», на правой и левой руках «Persae» и «Medi», на поясе «Graeci», на ногах «Romani» и «Mahometani». Эти имена появляются только в пятом «состоянии» офорта. В Париже есть оттиск четвертого «состояния», который несет имена, написанные рукой самого Рембрандта.

(II) Вверху справа: Видение Иезекииля. Нижняя часть, на переднем плане, показывает четырех существ колесницы; выше — «слава», среди лучей которой виден Всемогущий, окруженный поклоняющимися ангелами.

(III) Внизу слева: Лестница Иакова. Патриарх, бородатый, лежит на полпути вверх по лестнице, опекаемый ангелом, другие склонились в созерцании, в то время как одна фигура видна поднимающейся по ступеням непосредственно выше.

(IV) Внизу справа: Битва Давида и Голиафа. Самый оживленный рисунок из всех; на сцене, нависающей над скалами, с воинами, наблюдающими за происходящим, великан сжимает копье в левой руке и с щитом, выдвинутым на правой руке, атакует Давида, который использует пращу через правое плечо.

Музей, как уже подразумевалось, обладает оттисками офортов в различных «состояниях» — художник касался и переделывал их, пока они не приняли состояние, воспроизведенное настоящим автором в 1906 году, в ознаменование трехсотлетия со дня рождения Рембрандта. Офорты — прекрасные знаки симпатии между раввином и художником. Различные «состояния» показывают, как предположил г-н И. Соломонс, что Рембрандт прикладывал неустанные усилия, чтобы получить одобрение Менассе своей работы.

И все же он не смог добиться этого одобрения. Почти наверняка офорты никогда не использовались. Г-н Фэрфакс Мюррей владел «Piedra Gloriosa» с офортами и теперь подарил том библиотеке Кембриджского университета; еще одну копию можно увидеть в музее Карнавале в Париже, копию, которой ранее владел г-н Дютуи из Руана. Но г-н Соломонс, по-видимому, прав, утверждая, что «оригинальные офорты в копиях г-на Мюррея и г-на Дютуи, несомненно, были вставлены позже поклонниками работ Рембрандта, но, безусловно, не с ведома и санкции Менассе». Почему нет? Офорты — хорошая работа; они действительно иллюстрируют свой предмет и должны были добавить к коммерческой, а также к художественной ценности работы Менассе.

Самый любопытный факт заключается в том, что, хотя офорты Рембрандта никогда не использовались, набор медных гравюр, основанных, как предполагает г-н Соломонс, еврейским гравером Саломом Италией на Рембрандте, но не идентичных его работе, встречается в некоторых копиях книги Менассе — копиях, которыми владеют г-н Соломонс, г-н Дидо и коллекция Леви в Гамбурге. Эти гравюры зеркально инвертированы, правая сторона офортов Рембрандта становится левой стороной гравюр Салома Италии. Есть и другие различия в деталях, все они рассчитаны на то, чтобы сделать картинки более подходящими для книжной иллюстрации, но из всех изменений только одно имеет значение, и именно г-н Соломонс обнаружил истинное значение этого изменения.

Упомянутое изменение дает ключ ко всей тайне. При сравнении двух версий Видения Иезекииля заметно поразительное различие. Фигура Всемогущего была удалена! Вот в чем был роковой дефект в работе Рембрандта. Менассе никак не мог использовать рисунок, на котором изображено Божество; он не был тем, кто повторил бы оплошность художника Сараевской Агады. Возможно, он обнаружил ошибку только в последний момент. Но фатальность преследовала и второй набор иллюстраций. Несколько копий «Piedra Gloriosa» существуют вообще без каких-либо картинок.

ЛАНСЕЛОТ АДДИСОН О ЕВРЕЯХ ВАРВАРИИ

«Воздается должное личным добродетелям евреев Варварии». Так г-н Фрэнсис Эспинасс отмечает в своей биографии Ланселота Аддисона. Это точный комментарий. Ланселот, отец более знаменитого Джозефа Аддисона — который сам писал так любезно о евреях поколением позже, — провел несколько лет в Африке в качестве английского капеллана. Родившись в 1632 году, он проявил независимый ум в Оксфорде. Он грубо обошелся с некоторыми университетскими пуританами в 1658 году и был немедленно принужден отречься от своей речи на коленях в открытом Конвокате. Танжер перешел во владение Карла II в 1662 году. Ланселот Аддисон служил в Дюнкерке в течение предыдущих трех лет; но когда этот порт был отдан французам, Аддисон был переведен в Марокко.

Здесь он держал глаза открытыми. Несколько оживленных томов вышли из-под его пера о жизни в Танжере, о магометанстве, о марокканской политике. Самый примечательный из них посвящен евреям. Этот том об их «Нынешнем состоянии» был настолько популярен, что потребовалось три издания. Первое вышло в 1675 году. Если судить по копии Британского музея, в нем отсутствовал внушительный фронтиспис, который можно увидеть в издании 1676 года. Хотя надписанная «Нынешнее состояние евреев в Варварии», почти обнаженная фигура не предназначена для изображения дитя Израиля. Изображенный персонаж носит роскошную шляпу с перьями и короткую набедренную повязку, также из перьев. Добавьте к этому копье больше, чем сам владелец, и вы получите его полный костюм. Это скорее идея иллюстратора, чем Аддисона, о типичном мавре.

С самого первого абзаца посвящения мы видим, что Ланселот обладал некоторым даром мягкого юмора своего сына. Он посвятил предыдущую книгу секретарю Уильямсону и теперь повторяет этот акт, «ибо с писаками бывает так же, как с теми верующими, которые никогда не покидают Святого, которого однажды сочли благосклонным». Что касается его рассказа о евреях, он утверждает, что его описание более «частное и правдивое», чем другие описания, «это будучи, — говорит он, — результатом беседы, а не слухов». («Беседа», конечно, используется им в старом смысле «прямого общения»). Некоторым из современных нападающих на евреев, которые присваивают аристократические имена, вряд ли понравится оправдание Аддисоном своего интереса. Именно из-за их ясных генеалогий и древнего происхождения он в первую очередь восхищается евреями. И если их предки были благородны, они были не менее счастливы в своей первобытной религии. «Теперь, видя, что они были каналом стольких благ для остального человечества, они должны быть предметом нашего благодарного размышления, а не нашего поношения и упрека».

С прекрасным негодованием он продолжает возмущаться тем, как евреями Варварии «помыкал властный и надменный мавр». Мавританские мальчики били еврейских детей, а последние не смели дать отпор. «Мавры не позволяют евреям владеть каким-либо военным оружием, кроме как в целях торговли». Аддисон добавляет, что это радует евреев, которые, как он утверждает, «лишены как истинного мужества, так и доброй натуры». Важно помнить эти суровые замечания о еврейском характере, так как это показывает, что когда автор хвалит, он делает это не из пристрастия, а из убеждения. Как ни странно, он едва закончил называть их трусами, как сообщает нам, что христиане и мавры используют евреев для «отправки их с опасными поручениями», такими как «сбор морских пошлин», должность, которая должна была требовать больше, чем немного смелости.

Наш автор противопоставляет черные шапки евреев красным шапкам мавров и имеет другие причудливые детали относительно костюма. Затем он обращает внимание на религиозное единодушие евреев. «Они исключительно бдительны, чтобы избегать разделений, рассматривая таковые среди христианских профессоров как аргумент против истины вещей, которые они исповедуют». Это забавно, исходя от человека, который на протяжении всей своей жизни был довольно стойким противником союза между христианскими телами. И что бы он подумал о единстве среди евреев, если бы мог видеть наше «нынешнее состояние»? Аддисон затем переходит к панегирику трезвости и умеренности евреев; он называет их поведение «хорошо цивилизованным» и заявляет, что их «нельзя обвинить ни в одном из тех разгулов, которые приобрели репутацию у целых народов христиан». Затем он уточняет. «Прелюбодеяние, пьянство, обжорство, гордость одеждой и т.д. настолько далеки от того, чтобы быть в почете у них, что они возмущены их частой практикой у христиан». Снова и снова автор сетует, что ему приходится хвалить Синагогу за счет Церкви. Но он отыгрывается на твердом оскорблении раввинской теологии, информацию о которой он получил от местного раввина, «Аарона бен-Нетаса» — человека не без учености, говорит он, того, кому нужно было только стать христианином, чтобы быть вполне достойным уважения.

Но мы должны пропустить подробный анализ Аддисоном еврейского вероучения и его многочисленные любопытные и по большей части точные детали об обрядах и суевериях. Примечательно то, что как только он касается фундаментальных социальных вопросов, его панегирик евреям вновь появляется. «Упорядоченные и приличные» — вот прилагательные, которые он использует для описания еврейских свадебных обычаев. Я сожалею, что не могу найти места для упоминания Аддисоном моды одевания невест для балдахинов, или, скорее, «беседок и арок», которые в Варварии заменили балдахины, используемые в других странах. Таким образом, обычай в некоторых американских домах совершать еврейские свадьбы под цветочной беседкой, а не под балдахином, имеет свой аналог в прошлом. Очень значимо другое утверждение о браке. Теоретически он нашел многоженство защищаемым, но единобрачие было правилом жизни. «Евреи, о которых я сейчас пишу, хотя они сильно преувеличивают и восхваляют допущение многоженства, все же они не очень любят его практику». Он приписывает это воздержание скорее политике, чем религии, и в этом больше правды, чем видел Аддисон. Ибо такие социальные институты — это полностью вопрос социальной совести, и «политика» диктует их. До тех пор, пока социальные институты остаются в пределах такого освящения, которое может одобрить религия, религия должна довольствоваться следованием «политике». Единобрачие так ясно ощущается как лучшая политика для человечества в современных условиях, что религия на Западе поддерживает его. «Религия» и «политика» здесь едины.

Аддисон дает волю своему энтузиазму, когда обсуждает еврейское образование. «Забота евреев очень похвальна в этом отношении, так как в мире не так много людей, более бдительных к тому, чтобы их дети рано пропитались религией, чем нынешние евреи». Хотя они обычно говорят на «мореско, языке своего рождения, и своего рода испанском, который позволяет им торговать», они изучают иврит. Детей, сообщает он нам, обычно учат ивриту для домашней утвари и «терминов торговых переговоров». Метод был вполне в соответствии с современными идеями обучения языку. «Этим порядком они снабжают детей номенклатурой еврейских слов; и все это до того, как они допускают их к синтаксису и конструкции». Аддисон рисует еврейскую субботу с некоторым очарованием; он даже цитирует отрывки из Лурии, которому домашние и синагогальные обряды дня отдыха обязаны так многим. Ни по какому предмету наш автор не является более интересным, чем в отношении еврейской благотворительности. Евреи живут «в более взаимной благотворительности милостыни, чем мавры или христиане»; и Аддисон признает: «нельзя отрицать, что способ евреев помогать бедным является регулярным и похвальным». В его дни, как и в наши, идеалом Синагоги было помогать своим собственным бедным. В еврейском квартале Варварии не было нищих. «Ибо хотя среди евреев Варварии есть большой запас нуждающихся лиц, все же они снабжаются способом, который сильно скрывает (для людей других религий) их бедность». Очевидно, Аддисон хотел бы, чтобы эти люди стали христианами. Почему они отказываются? «Жесткость их шей», с одной стороны, и «непослушание наших жизней», с другой, восклицает автор. «Непослушание», будем надеяться, будет легче устранить, чем «жесткость». Ланселот Аддисон, говорит Маколей, «занимал некоторое положение в мире». Он заслуживал этого. Его книга о евреях была честью его наблюдательности и доброты сердца.

КАРТИНЫ БОДЕНШАЦА

Иоганн Кристоф Георг Боденшац, священник из Уттенройта, прошел тройную подготовку для своего великого труда о еврейских церемониях. Он изучал литературу, наблюдал факты и использовал свои руки. Jewish Encyclopedia отмечает, что он, «как говорят, сделал сложные модели Ковчега Ноя и Скинии в пустыне». Нет причин для уточняющих слов «как говорят». В посвятительном послании маркграфу Фридриху Бранденбургскому Боденшац отчетливо сообщает нам, что в 1739 году он сконструировал эти модели, «согласно записям Писания и еврейских древностей». Он добавляет, что модели хранились в королевском Kunst und Naturaliencabinet. Я не могу сказать, существуют ли они до сих пор; но в начале прошлого века Скиния находилась в Байройте, а Ковчег — в Нюрнберге.

В 1748 году Боденшац начал выпускать свой труд о евреях; он завершил публикацию в следующем году. В нем он имел дело с еврейской религией (Kirchliche Verfassung der heutigen Juden, sonderlich derer in Deutschland). Он планировал продолжение о Гражданских законах Синагоги. Но он оставил его незавершенным, хотя прожил еще полвека. Возможно, он исчерпал все свои средства, ибо тридцать медных пластин должны были быть дорогими. На самом титульном листе указано, что он оплатил их из собственного кармана. Эти иллюстрации он ввел с двойной целью: они должны были, отчасти, служить украшением, но главным образом — разъяснением текста. И его книга, и его картины стали очень популярными и сделали многое для обеспечения иудаизму благоприятного рассмотрения в Германии.

Поскольку мы знаем, что Боденшац обладал некоторым художественным мастерством, мы можем смело предположить, что он вдохновлял и помогал художникам, которых нанимал. Он, однако, не кажется, что делал какие-либо рисунки собственной рукой. Почти все картины подписаны. Большинство из них были спроектированы Эйхлером в Эрлангене и выгравированы Г. Нусбигелем в Нюрнберге. Оба они принадлежали к художественным семьям; было три поколения Эйхлеров, а Нусбигель гравировал иллюстрации для работ Лафатера. Одна из картин Боденшаца была выгравирована К. М. Ротом; другая, одна из лучших во всей серии — иллюстрация Шехиты — была нарисована Иоганном Конрадом Мюллером. Было бы интересно собрать имена тех христианских художников и механиков, которые в XVII и XVIII веках занимались иллюстрированием книг об иудаизме. Был, например, англичанин Р. Воган, который работал над Иосифом Флавием (Иосиппоном); был француз Бернар Пикар; и было очень много других, хотя изысканные медальоны, которые украшают титульные листы всех шести томов латинской Мишны Сурренхузиуса, были из еврейской руки.

Боденшац использовал своего предшественника Пикара, чьи двадцать пластин, иллюстрирующих «Ceremonies des Juifs», появились в Амстердаме в 1723 году. Но чем он был главным образом обязан Пикару, так это композицией групп; детали по большей части оригинальны. Точно так же он вывел свою идею для процессий невесты и жениха, с их музыкальными исполнителями, из Кирхнера, но здесь, опять же, детали — его собственные, и общий эффект полон очарования. Я ни в коем случае не хочу умалять Кирхнера, который в своем «Jüdisches Ceremoniel» (1726) имеет несколько прекрасных гравюр. Одна из них, изображающая приготовление пасхального хлеба, столь же энергична, как и все у Боденшаца, хотя я думаю, что последний в среднем превосходит Кирхнера. Читатели могут легко судить о характере как картин Боденшаца, так и Кирхнера по образцам, так мудро воспроизведенным в томах Jewish Encyclopedia. Никому не нужно жаловаться, что Encyclopedia печатает эти иллюстрации слишком обильно. Ибо — ограничиваясь замечаниями о Боденшаце — хотя копии книги этого достойного человека довольно обычны, многие из них неполны. Из примера Британского музея шесть из тридцати пластин отсутствуют; в кембриджской копии также не хватает некоторых пластин, в частности свадебной церемонии под балдахином, которую, однако, можно увидеть в Jewish Encyclopedia, том VI, стр. 504. С другой стороны, Encyclopedia (том III, стр. 432) несколько преувеличивает блеск глаз в мрачном реализме картины Боденшаца, изображающей погребение.