«Blackwood's Edinburgh Magazine, Том 64, № 398, декабрь 1848»

То, что часто говорят о неразумности выхода правительства на рынок для покупки и улучшения земель в Ирландии, как о факторе, удерживающем частных спекулянтов от выхода вперед и сдерживающем приток действительно производительного капитала, было бы весьма справедливым доводом, если бы преследуемая цель была чисто экономической — повышение стоимости земли и дохода землевладельцев. Но это не учитывает реальную трудность случая, существование избыточного населения — результат причин, объясненных выше, но теперь обладающего законным правом на существование в стране — гораздо более многочисленного, чем требуется для того улучшенного возделывания почвы, которое было бы наиболее очевидно и быстро прибыльным для собственников. Проблема, требующая решения, заключается не просто в том, как обогатить страну, а в том, как обогатить ее, не истребляя ни одной части этого избыточного населения. Это не цель для частных спекулянтов, смотрящих только на фунты, шиллинги и пенсы; но это есть, или должно быть, целью первостепенной важности для правительства страны, для которого даже увеличение богатства должно быть желательным не ради него самого, а потому, что оно является существенным условием и, следовательно, показателем расширения человеческого счастья; для которого, следовательно, жизни бедных должны быть по крайней мере столь же священны, как кошельки собственников и капиталистов в Ирландии.

Принимая такой взгляд на долг правительства, мы можем сердечно согласиться с утверждением г-на Торнтона, процитированным и одобренным Миллем, что великая потребность Ирландии в данный момент — это не приток капитала (как это могло бы быть, если бы мы были вольны не считаться с жизнями людей и смотреть только на богатство страны), а защита и поощрение ее промышленности и такое увеличение ее капитала, которое может быть совместимо с увеличением труда всех ее трудоспособных жителей или даже вызвано им. И именно потому, что очевидно, что существующие собственники в целом не могут понять, как это сделать, или не располагают средствами для этого, вмешательство правительства представляется единственным возможным средством спасения этой несчастной страны от нищеты.

Многие авторитетные лица полностью убеждены, что улучшение возделываемой части земли и даже арендной платы собственников может быть столь же успешно достигнуто путем мелкого земледелия, путем сохранения коттеров на их местах и простого обучения их методам возделывания, а также обеспечения справедливой доли прибыли от улучшений, которые они осуществляют, — как и путем очистки от них земли и укрупнения ферм. Все, кто изучал этот предмет, по-видимому, согласны относительно весьма общего «почти сверхчеловеческого» трудолюбия крестьян-собственников во всех частях света и среди всех рас людей. «Идея собственности, однако, — говорит г-н Милль, — не обязательно подразумевает, что не должно быть арендной платы, так же как и того, что не должно быть налогов. Она лишь подразумевает, что арендная плата должна быть фиксированным платежом, не подлежащим повышению против владельца из-за его собственных улучшений или по воле лендлоуда». «Дайте человеку надежное владение голой скалой, — говорит Артур Янг, — и он превратит ее в сад; дайте ему только девятилетнюю аренду сада, и он превратит его в пустыню». Соответственно, этим автором и другими утверждается как результат опыта, что долгосрочные договоры аренды при низкой арендной плате будут творить чудеса даже в Ирландии; и в доказательство этого г-н Милль ссылается на пример компании под названием Ирландское общество по улучшению пустошей, которая предприняла улучшения в Ирландии не путем создания крупных ферм и их обработки наемным трудом, а путем создания ферм размером, достаточным только для одной семьи, предоставляя, однако, небольшие авансы капитала и временную гарантию владения путем заключения договоров аренды на тридцать один год. Полковник Робинсон, управляющий этим Обществом, сообщает об их операциях в 1845 году: «Эти 245 арендаторов и их семьи путем ручного земледелия освоили и ввели в культуру 1032 акра земли, ранее бывшей непроизводительной пустошью, на которой они в прошлом году собрали урожай стоимостью 3896 фунтов стерлингов, что составляет долю в 15 фунтов 18 шиллингов на каждого арендатора; а их живой скот, находящийся сейчас в поместьях, оценивается по нынешним ценам на соседних рынках в 4162 фунта стерлингов, что составляет 16 фунтов 19 шиллингов на каждого — 1304 фунта стерлингов, сумма, равная их нынешней годовой арендной плате, была добавлена с февраля 1844 года»; и он добавляет: «Статистическими таблицами и отчетами доказано, что арендаторы в целом улучшают свои маленькие фермы и увеличивают свою культуру и урожаи почти в прямой пропорции к количеству имеющихся рабочих лиц обоих полов, из которых состоят их семьи». Занимающих фермы размером более 20 акров он называет «классом, слишком часто лишенным выносливого трудолюбия, необходимого для успешного ведения горных улучшений». Общий вывод г-на Милля заключается в том, что «при новом ирландском законе о бедных у лендлоудов нет средств избежать разорения» (как было сказано выше), «если только с помощью какого-либо мощного стимула для производственной энергии народа они не смогут значительно увеличить сельскохозяйственную продукцию; и поскольку нет доступного стимула, столь же мощного, как постоянный интерес к почве, либо нынешние лендлоуды, либо их английские ипотечные кредиторы, к которым неизбежно должны перейти поместья более обедневших землевладельцев, сочли бы для себя выгодным, если не предоставить сразу этот постоянный интерес своим арендаторам, то, по крайней мере, дать им перспективу его приобретения». Сэр Роберт Кейн высказывает ту же мысль, заявляя о своей вере в то, что «в Ирландии недостаточно людей для системы мелких ферм», если бы она велась таким образом, который опыт других стран показал как практически осуществимый и который требует лишь определенного количества обучения и поощрения арендаторов, чтобы позволить им выращивать по крайней мере столько же продукции и платить лучшую арендную плату, чем это сделали бы крупные фермы. Но хотя это представляется весьма вероятным, а также обнадеживающим взглядом на положение возделываемых частей Ирландии и на перспективы отдельных собственников, берущихся за освоение пустошей, очевидно, что у нас не может быть гарантии того, что лендлоуды примут такой взгляд на свое положение, и что было бы весьма сомнительным превышением власти принуждать их действовать на его основе. И то, на чем мы особенно хотим настаивать, заключается в том, что нет необходимости приходить к какому-либо решению по спорному вопросу о крупном или мелком земледелии применительно к возделываемым районам Ирландии, потому что пустоши, к счастью, предоставляют ресурс, который является явным дополнением к существующим средствам содержания сельскохозяйственного населения, доступным лишь при небольших предварительных расходах, которые, как мы утверждаем, должны быть понесены правительством этой страны. Избыточное население будет таким образом размещено, а все лендлоуды останутся свободными пробовать любые способы улучшения своих поместий, какие сочтут нужными, — всегда при условии этого спасительного сдерживающего фактора: если каким-либо из этих способов они сделают дополнительную часть населения избыточной, они будут вынуждены по закону о бедных платить за них больше или меньше.

Дайджест отчета лорда Девона показывает, что в Ирландии на момент его составления было «326 089 землепользователей, чьи владения были менее восьми акров каждое, и что консолидация этих мелких владений до восьми акров потребовала бы переселения около 192 363 семей; но тогда первый класс пригодных для улучшения пустошей в Ирландии (на которых мы хотим видеть их занятыми) предоставил бы всем этим переселенным семьям участки примерно по восемь акров каждый — или, если взять вместе пустоши первого и второго качества, пригодные для улучшения, они предоставили бы им участки по двадцать акров каждый». Эти факты кажутся вполне достаточными, чтобы оправдать вывод г-на Милля (ранее процитированный), что если мы «предположим, что такое число людей переведено в состояние независимости и комфорта, вместе с весьма умеренной дополнительной помощью путем эмиграции, введение английского капитала и методов ведения сельского хозяйства на оставшейся поверхности Ирландии (по крайней мере там, где собственники могут счесть это необходимым) сразу перестало бы быть химерическим». По крайней мере, мы чувствуем себя оправданными этими фактами, всеми сделанными здесь заявлениями и авторитетами, которыми был рекомендован этот план, в требовании, чтобы мера, которая обещает столь большое облегчение не только страданиям Ирландии, но и различным филантропическим замыслам в этой стране — которые так постоянно срываются притоком ирландских бедняков, — была справедливо и открыто обсуждена; и что, если к ней могут быть предъявлены какие-либо серьезные возражения, они должны быть публично выдвинуты и обсуждены.

Что касается чисто экономического возражения по поводу затрат, которые потребовались бы, мы не делаем упор на утверждение, сделанное не кем иным, как Комиссией лорда Девона, что, по сути, это не должно ничего стоить; и что улучшенная арендная плата за землю должна приносить доход в десять процентов на капитал, вложенный в эту спекуляцию. Мы можем допустить, что это слишком оптимистичный взгляд на дело — что суммы, авансированные правительством этой страны, вероятно, будут возвращены с опозданием и лишь частично. Тем не менее, когда мы размышляем над фактами, которые были изложены относительно фактического возделывания пустошей в Ирландии, и над единодушным мнением столь многих способных и опытных людей, которые тщательно изучили страну и сообщают конкретно о возможностях для улучшения ее различных частей, кажется невозможным сомневаться, что если расходование сумм, авансированных правительством, будет контролироваться талантом и опытом, которые страна может ожидать от правительства, то возврат значительной части затрат, особенно тех, которые могут быть авансированы под кредит союзов по закону о бедных, можно ожидать в течение нескольких лет. И даже если бы в конечном итоге возник убыток в размере половины от 10 000 000 фунтов стерлингов, которые были названы как вероятные расходы на все изменение, деньги в любом случае пошли бы на немедленное облегчение ирландских страданий и были бы потрачены лучше, чем то, что ранее было проголосовано на эту цель; и мы не можем думать, что нация, которая потратила большую сумму всего два года назад на простое облегчение страданий ирландского народа, без какой-либо попытки улучшения, и очень часто с ухудшающим (потому что заранее не продуманным) эффектом для ресурсов страны — и которая потратила 20 000 000 фунтов стерлингов всего несколько лет назад с весьма сомнительным эффектом, но, безусловно, без сожаления, в попытке смягчить страдания и поднять положение негров в Вест-Индии, — может раскаиваться в потере четвертой части этой суммы в попытке, которая вряд ли может не дать значительного эффекта, чтобы обеспечить оплачиваемую работу для орд ирландских рабочих в их собственной стране и остановить те тяжкие бедствия, которые их распространение по этой стране принесло им самим и столь многим другим, кто вступил с ними в контакт.

Излагая таким образом основания весьма решительного мнения относительно меры, дополняющей новый закон о бедных, которая наиболее существенно требуется для Ирландии, мы, конечно, не имеем в виду отрицать, что могут быть приняты различные другие средства с большим или меньшим положительным эффектом в содействии той же великой цели. Мы не сомневаемся, что как религиозное, так и светское образование имеют величайшее значение для цивилизации и улучшения каждой страны; и хотя мы не рассматриваем образование, как некоторые авторы, в качестве главного средства от бед перенаселения (будучи полностью убеждены, что природа позаботилась об этой цели более надежно, чем может образование, путем того роста искусственных потребностей в человеческом разуме, который является результатом и наградой за усилия, предпринятые для облегчения страданий и обеспечения комфорта в молодости), мы так же обеспокоены, как и любой из наших современников, расширением образования в Ирландии. Мы верим, что обучение сельскому хозяйству, а также поощрение промышленности очень нужны в большинстве частей Ирландии; и что меры по прямому распространению такого обучения как для лендлоудов, так и для арендаторов могут быть весьма полезны. Мы верим, что в Ирландии, как и в этой стране, существует большая потребность в санитарных правилах; и мы надеемся, что осушение, очистка и мощение ирландских городов будут рассматриваться с таким же интересом, как подобные очищения в Англии и Шотландии. Но мы думаем, что никто, кто размышляет над этим предметом, не может не заметить две истины и не признать их прямое отношение к предмету ирландской нищеты — во-первых, что людям, воспитанным в нужде и среди сцен страданий, должно быть применено нечто из великих ментальных стимулов труда и надежды, чтобы позволить им оценить или постоянно извлекать выгоду из любого вида образования; и, во-вторых, что в существовании законов, обеспечивающих пропитание всем беднякам страны и в то же время позволяющих высшим слоям требовать труда в качестве цены за это пропитание, мы обладаем такой гарантией, какую никакие другие социальные устройства не могут предоставить, для привычного внимания ко всем средствам улучшения положения бедных со стороны тех, кто имеет власть применять эти средства, и от чьих усилий их успешное применение должно обязательно зависеть. Таким образом, законы о бедных в Ирландии и вспомогательные меры по обеспечению работы для бедных там, будучи далеки от противостояния какой-либо мудрой системе обучения или санитарного улучшения, должны рассматриваться, по правде говоря, как существенное предварительное условие для действительно благотворного действия любой системы, которая может быть разработана для любой из этих целей.

КАКСТОНЫ.

ЧАСТЬ VIII.

ГЛАВА XXXV.

В переднюю гостиную дома моего отца на Рассел-стрит вошел... эльф!!! одетый в белое, — маленький, хрупкий, с черными как смоль кудрями на плечах; — с глазами такими большими и такими блестящими, что они сияли в комнате так, как не могли бы сиять никакие глаза, просто человеческие. Эльф подошел и встал перед нами. Зрелище было настолько неожиданным, а явление настолько странным, что мы несколько мгновений оставались в пораженном молчании. Наконец мой отец, как более смелый и мудрый из нас двоих, и более приспособленный к общению с потусторонними существами, набрался дерзости подойти вплотную к маленькому созданию и, наклонившись, чтобы рассмотреть его лицо, сказал: «Что тебе нужно, милое дитя?»

Милое дитя! неужели это было всего лишь милое дитя? Увы! было бы хорошо, если бы все, что мы принимаем за фей с первого взгляда, могло оказаться лишь милыми детьми!

«Пойдемте», — ответило дитя с иностранным акцентом, беря моего отца за полу сюртука, — «пойдемте! бедный папа так болен! Мне страшно! пойдемте — и спасите его —»

«Конечно», — быстро воскликнул мой отец: «где моя шляпа, Систи? Конечно, дитя мое! мы пойдем и спасем папу».

«Но кто такой папа?» — спросил Писистрат — вопрос, который никогда не пришел бы в голову моему отцу. Он никогда не спрашивал, кто или что были больные папы бедных детей, когда дети тянули его за полу сюртука. — «Кто такой папа?»

Ребенок пристально посмотрел на меня, и крупные слезы покатились из этих больших светящихся глаз, но совершенно беззвучно. В этот момент порог заполнила рослая фигура, и, выйдя из тени, предстала перед нами в облике дородной, миловидной молодой женщины. Она сделала реверанс, а затем жеманно сказала:

«О, мисс! вы должны были подождать меня, а не пугать благородных господ, вбегая так по лестнице. Если позволите, сэр, я расплачивалась с извозчиком, а он был такой дерзкий: эти низкие люди всегда такие, когда им приходится иметь дело только с нами, бедными женщинами, сэр, — и...»

«Но в чем дело?» — воскликнул я; ибо мой отец утешительно взял ребенка на руки, и она теперь плакала у него на груди.

«Видите ли, сэр, (еще один реверанс,) джентльмен прибыл только вчера в наш отель, сэр — «Агнец», совсем рядом с Лондонским мостом — и он заболел — и он не совсем в своем уме, как бы: — поэтому мы послали за доктором, и доктор посмотрел на медную табличку на саквояже джентльмена, сэр, — а потом он заглянул в «Придворный справочник» и сказал: «Там есть некий мистер Какстон на Грейт-Рассел-стрит, — не родственник ли он?» — и эта юная леди сказала: «Это брат моего папы, и мы собирались туда». — И поэтому, сэр, так как посыльный был вне дома, я села в кэб, а мисс захотела поехать со мной, и...»

«Роланд — Роланд болен! — Скорее — скорее, скорее!» — закричал мой отец; и, не выпуская ребенка из рук, он побежал вниз по лестнице. Я последовал за ним с его шляпой, которую он, конечно, забыл. Кэб, по счастливой случайности, проезжал мимо самой нашей двери; но горничная не пустила нас в него, пока не убедилась, что это не тот самый, который она прогнала. Это предварительное расследование было завершено, мы сели и поехали в «Агнца».

Горничная, сидевшая напротив, проводила время в тщетных попытках освободить моего отца от маленькой девочки, которая все еще прижималась к его груди, — в длинном эпосе, сильно разбитом на эпизоды, о причинах, которые привели к ее увольнению предыдущего извозчика, который, чтобы увеличить плату за проезд, счел уместным сделать «крюк!» — и с периодическими дерганьями за чепец, разглаживаниями платья и извинениями за то, что она в таком виде, особенно когда ее глаза останавливались на моем атласном галстуке или опускались на мои лакированные сапоги.

Прибыв в «Агнца», горничная с сознанием собственного достоинства повела нас вверх по большой лестнице, которая казалась бесконечной. Поднявшись в область выше третьего этажа, она остановилась, чтобы перевести дух и извиниться, сообщив, что дом полон, но что если «джентльмен» останется после пятницы, его переведут в № 54, «с видом и дымоходом». Моя маленькая кузина теперь соскользнула с рук моего отца и, взбежав по лестнице, поманила нас следовать за ней. Мы так и сделали и были приведены к двери, у которой ребенок остановился и прислушался; затем, сняв туфли, она прокралась внутрь на цыпочках. Мы вошли вслед за ней.

При свете единственной свечи мы увидели лицо моего бедного дяди: оно было залито лихорадкой, а глаза имели тот яркий, отсутствующий взгляд, встретить который так ужасно. Менее ужасно найти тело истощенным, черты лица острыми от великой жизненной борьбы, чем смотреть на лицо, из которого ушел разум, — глаза, в которых нет узнавания. Такое зрелище является поразительным шоком для того бессознательного привычного материализма, с которым мы склонны фамильярно относиться к тем, кого любим: ибо, теряя таким образом разум, сердце, привязанность, которая устремлялась к нашей, мы внезапно осознаем, что именно нечто внутри формы, а не сама форма, было нам так дорого. Сама форма, возможно, мало изменилась; но та губа, которая не улыбается в приветствии, тот глаз, который блуждает по нам как по незнакомцам, то ухо, которое больше не различает наших голосов, — друга, которого мы искали, здесь нет! Даже наша собственная любовь охлаждается — перерастает в своего рода смутный суеверный ужас. Да, это не материя, все еще присутствующая перед нами, примиряла все те тонкие безымянные чувства, которые классифицируются и сливаются в слове «привязанность», — это было воздушное, неосязаемое, электрическое нечто, отсутствие которого теперь ужасает нас.

Я стоял безмолвный — мой отец подкрался и взял руку, которая не ответила на пожатие: — Только ребенок, казалось, не разделял наших эмоций, — но, взобравшись на кровать, положила щеку на грудь и затихла.

«Писистрат», — прошептал наконец мой отец, и я подкрался ближе, затаив дыхание, — «Писистрат, если бы твоя мать была здесь!»

Я кивнул; та же мысль поразила нас обоих. Его глубокая мудрость, моя активная юность — оба почувствовали свою ничтожность тогда и там. В комнате больного оба беспомощно повернулись, чтобы ощутить нехватку женщины.

Поэтому я выскользнул, спустился по лестнице и встал на открытом воздухе в своего рода ошеломленном изумлении. Затем топот ног, и гул колес, и великий лондонский рев оживили меня. Эта зараза практической жизни, которая усыпляет сердце и стимулирует мозг, — какая интеллектуальная тайна есть в ее обычном воздухе! В следующее мгновение я выделил, как по наитию, из длинной вереницы тех служителей нашей Тривии кэб самой легкой формы и с самой сильной лошадью и был уже в пути, не к матери, а к доктору М—— Х——, Манчестер-сквер, которого я знал как медицинского советника Треванионов. К счастью, этот добрый и способный врач был дома, и он обещал быть у больного раньше, чем я сам смогу присоединиться к нему. Затем я поехал на Рассел-стрит и сообщил матери, как мог осторожно, известие, с которым был послан.

Когда мы прибыли в «Агнца», мы застали доктора уже пишущим рецепт и предписания: активность лечения возвещала об опасности. Я полетел за хирургом, которого вызывали ранее. Счастливы те, кто не знаком с той невыразимой тихой суетой, которую порой представляет комната больного, — той борьбой, которая кажется почти рукопашной между жизнью и смертью, — когда все бедное, не сопротивляющееся, бессознательное тело отдано на войну против своего ужасного врага; темная кровь течет — течет; рука на пульсе, приглушенное ожидание, каждый взгляд на нахмуренный лоб врача; затем синаплазмы к ногам и лед к голове; и время от времени, сквозь затишье или тихий шепот, бессвязный голос страдальца — лепечущего, возможно, о зеленых полях и стране фей, в то время как ваши сердца разрываются! Затем, наконец, сон — в этом сне, возможно, кризис — затаенное дыхание, медленное пробуждение, первые здравые слова — снова старая улыбка, только слабее — ваши хлынувшие слезы, ваше тихое: «Слава Богу! слава Богу!»

Представьте все это; это позади: Роланд заговорил — его сознание вернулось — моя мать склонилась над ним — маленькие ручки его ребенка сомкнуты вокруг его шеи — хирург, который был здесь шесть часов, взял свою шляпу и весело улыбается, кивая на прощание — а мой отец прислонился к стене, закрыв лицо руками.

ГЛАВА XXXVI.

Все это было так внезапно, что, пользуясь избитой фразой, — ибо никакая другая не является столь выразительной, — это было как сон. Я чувствовал абсолютную, повелительную потребность в одиночестве, в открытом воздухе. Прилив благодарности почти задушил меня — комната не казалась достаточно большой для моего огромного сердца. В ранней юности, если нам трудно контролировать свои чувства, так же трудно нам и выразить их в присутствии других. На весенней стороне двадцати лет, если что-то затрагивает нас, мы спешим запереться в своей комнате или уйти на улицы или в поля; в наши более ранние годы мы все еще дикари Природы, и мы делаем то, что делает бедное животное, — раненый олень покидает стадо, и если есть что-то на верном сердце собаки, он ускользает в угол.

Соответственно, я выскользнул из отеля и бродил по улицам, которые были совершенно пусты. Это был примерно первый час рассвета, самый неуютный час, какой только есть, особенно в Лондоне! Но я чувствовал лишь свежесть в сыром воздухе и успокоение в пустынной тишине. Любовь, которую внушал мой дядя, была весьма примечательна по своей природе: она не была похожа на ту тихую привязанность, с которой обычно должны довольствоваться люди в возрасте, но была связана с тем более живым интересом, который пробуждает юность. В нем все еще было так много живости и огня, в его ошибках и причудах так много самообмана юности, что трудно было представить его иным, чем молодым. Те донкихотские преувеличенные понятия о чести, та романтика чувств, которую никакие невзгоды, заботы, горе, разочарования не могли стереть (удивительно в период, когда в двадцать два года молодые люди объявляют себя пресыщенными!), казалось, оставляли ему все очарование мальчишества. Сезон в Лондоне сделал меня более человеком мира, старше сердцем, чем он. Затем горе, которое грызло его с такой тихой суровостью. Нет, капитан Роланд был одним из тех людей, которые захватывают ваши мысли, которые смешиваются с вашими жизнями. Мысль о том, что Роланд должен умереть — умереть с грузом на сердце, который не стал легче, была той, что, казалось, вынимала пружину из колес природы, цель из стремлений жизни — моей жизни, по крайней мере. Ибо я сделал одной из целей своего существования вернуть сына отцу и восстановить улыбку, которая когда-то должна была быть веселой, на опущенном изгибе той железной губы. Но Роланд был теперь вне опасности, — и все же, как человек, избежавший кораблекрушения, я дрожал, оглядываясь на минувшую опасность; голос поглощающей пучины все еще гудел в моих ушах. Погруженный в свои грезы, я механически остановился, чтобы услышать, как часы бьют четыре; и, оглядевшись, я понял, что ушел из центра города и нахожусь на одной из улиц, ведущих со Стрэнда. Прямо передо мной, на ступенях большого магазина, чьи закрытые ставни носили такое упрямое спокойствие, как если бы они охраняли секреты семнадцати веков на улице в Помпеях, — покоилась форма, погруженная в глубокий сон; рука, опирающаяся на твердый камень, поддерживала голову, а конечности неудобно разметались по ступеням. Одежда спящего была испачкана в дороге, изорвана, но с остатками определенного притворства: вид выцветшей, поношенной, безденежной джентри делал бедность более болезненной; потому что, казалось, указывал на неприспособленность бороться с ней. Лицо этого человека было впалым и бледным, но его выражение, даже во сне, было свирепым и жестким. Я подходил все ближе и ближе; я узнал лицо, правильные черты, вороные волосы, даже особую грациозность позы: молодой человек, которого я встретил на постоялом дворе у дороги и который оставил меня одного с савояром и его мышами на кладбище, был передо мной. Я оставался в тени одной из колонн крыльца, прислонившись к перилам приямка, и нерешительно, оправдывает ли столь мимолетное знакомство то, чтобы будить спящего, — когда полицейский, внезапно появившийся из-за угла улицы, закончил мои раздумья решением своей практической профессии; ибо он схватил молодого человека за руку и грубо потряс ее: «Вы не должны лежать здесь, вставайте и идите домой!» Спящий проснулся с быстрым вздрагиванием, потер глаза, огляделся и уставился на полицейского так высокомерно, что этот проницательный чиновник, вероятно, подумал, что не от чистой необходимости было выбрано столь неподобающее ложе, и с видом большего уважения сказал: «Вы пили, молодой человек, — можете ли вы найти дорогу домой?»

«Да», — сказал юноша, устраиваясь поудобнее, — «видите, я нашел ее!»

«Клянусь лордом Гарри!» — пробормотал полицейский, — «если он не собирается спать снова! Ну, ну! идите, или я должен буду увести вас».

Мой старый знакомый обернулся. «Полицейский», — сказал он со странной улыбкой, — «как вы думаете, сколько стоит этот ночлег? — Я не говорю за ночь, ибо вы видите, что она прошла, но за следующие два часа? Ночлег примитивный, но он мне подходит; я думаю, шиллинг был бы справедливой ценой за него, а?»

«Вы любите шутить, сэр», — сказал полицейский с заметно расслабленным лбом, механически открывая ладонь.

«Скажем, шиллинг, тогда — это сделка! Я нанимаю его у вас в кредит. Спокойной ночи, и разбудите меня в шесть часов».

С этими словами молодой человек устроился так решительно, а лицо полицейского выразило такое недоумение, что я расхохотался и вышел из своего укрытия.

Полицейский посмотрел на меня. «Вы знаете этого... этого...»

«Этого джентльмена?» — сказал я серьезно. — «Да, вы можете оставить его мне»; и я вложил цену ночлега в руку полицейского. Он посмотрел на шиллинг — он посмотрел на меня — он посмотрел вверх по улице и вниз по улице — покачал головой и ушел. Затем я подошел к юноше, коснулся его и сказал: «Можете ли вы вспомнить меня, сэр; и что вы сделали с мистером Пикоком?»

Незнакомец (после паузы). — Я помню вас; ваше имя Какстон.

Писистрат. — А ваше?

Незнакомец. — Бедный дьявол, если вы спросите мои карманы — карманы, которые являются символами человека; Сорвиголова, если вы спросите мое сердце. (Оглядывая меня с головы до ног) — Мир, кажется, улыбнулся вам, мистер Какстон! Неужели вам не стыдно разговаривать с негодяем, лежащим на камнях? — но, конечно, никто вас не видит.

Писистрат (назидательно). — Если бы я жил в прошлом веке, я мог бы найти Сэмюэля Джонсона, лежащего на камнях.

Незнакомец (вставая). — Вы испортили мой сон; вы имели право, раз уж заплатили за ночлег. Позвольте мне пройтись с вами несколько шагов; вам не нужно бояться — я не ворую кошельки... пока!

Писистрат. — Вы говорите, что мир улыбнулся мне; боюсь, он нахмурился на вас. Я не говорю «мужество», ибо у вас, кажется, его достаточно; но я говорю «терпение», которое является более редким качеством из двух.

Незнакомец. — Хм! (Снова пристально глядя на меня) — Почему это вы остановились, чтобы поговорить со мной — тем, о ком вы ничего не знаете, или хуже чем ничего?

Писистрат. — Потому что я часто думал о вас; потому что вы интересуете меня; потому что — простите меня — я хотел бы помочь вам, если смогу, — то есть, если вам нужна помощь.

Незнакомец. — Нужда! — Я сплошная нужда! Мне нужен сон — мне нужна еда; — мне нужно терпение, которое вы рекомендуете, — терпение голодать и гнить. Я проехал от Парижа до Булони пешком, с двенадцатью су в кармане. Из этих двенадцати су в моем кармане я сэкономил четыре; с четырьмя я пошел в бильярдную в Булони; я выиграл как раз столько, чтобы оплатить свой проезд и купить три булки. Видите, мне нужен только капитал, чтобы составить состояние. Если с четырьмя су я могу выиграть десять франков за ночь, что я мог бы выиграть с капиталом в четыре соверена и в течение года? — это применение Правила Тройки, которое моя голова слишком болит, чтобы рассчитывать прямо сейчас. Ну, те три булки продержали меня три дня; последняя крошка ушла на ужин прошлой ночью. Поэтому будьте осторожны, предлагая мне деньги (ибо это то, что люди имеют в виду под помощью). Видите, у меня нет выбора, кроме как взять их. Но предупреждаю вас, не ждите благодарности! — во мне ее нет!

Писистрат. — Вы не так плохи, как себя рисуете. Я бы сделал для вас нечто большее, если смогу, чем одолжил то немногое, что могу предложить: будете ли вы откровенны со мной?

Незнакомец. — Это зависит от обстоятельств — я был достаточно откровенен до сих пор, я думаю.

Писистрат. — Верно; поэтому я продолжаю без колебаний. Не говорите мне своего имени или своего положения, если вы возражаете против такой доверенности; но скажите мне, есть ли у вас родственники, к которым вы можете обратиться? Вы качаете головой: ну, тогда, готовы ли вы работать для себя? или это только за бильярдным столом — простите меня — вы можете пытаться заставить четыре су принести десять франков?

Незнакомец (задумчиво). — Я понимаю вас; я никогда еще не работал — я ненавижу работу. Но я не возражаю попробовать, есть ли это во мне.

Писистрат. — Это есть в вас: человек, который может дойти от Парижа до Булони с двенадцатью су в кармане и сэкономить четыре для цели — который может поставить эти четыре на хладнокровную уверенность в своем собственном мастерстве, даже в бильярде — который может существовать три дня на трех булках — и который на четвертый день может проснуться на камнях столицы с глазом и духом столь же гордыми, как ваши, имеет в себе все необходимые качества, чтобы покорить судьбу.

Незнакомец. — Вы работаете? — вы?

Писистрат. — Да — и тяжело.

Незнакомец. — Я готов работать, тогда.

Писистрат. — Хорошо. Теперь, что вы умеете делать?

Незнакомец (со своей странной улыбкой). — Много полезных вещей. Я могу расколоть пулю перочинным ножом: я знаю секретную терцию Кулона, учителя фехтования: я могу говорить на двух языках (помимо английского) как на родном, даже на их сленге: я знаю каждую карточную игру: я могу играть комедию, трагедию, фарс: я могу перепить самого Бахуса: я могу заставить любую женщину, какую пожелаю, влюбиться в меня — то есть любую женщину, которая ни на что не годна. Могу ли я заработать на этом достойное существование — носить лайковые перчатки и завести кабриолет? — видите, мои желания скромны!

Писистрат. — Вы говорите на двух языках, как вы сказали, как на родном, — французский, я полагаю, один из них?

Незнакомец. — Да.

Писистрат. — Будете ли вы преподавать его?

Незнакомец (высокомерно). — Нет. Je suis gentilhomme, что значит больше или меньше, чем джентльмен. Gentilhomme означает благородного происхождения, потому что свободнорожденный, — учителя — рабы!

Писистрат (бессознательно подражая мистеру Треваниону). — Чепуха!

Незнакомец (выглядит сердитым, а затем смеется). — Очень верно; ходули не подходят к таким башмакам! Но я не могу преподавать: упаси небо тех, кого я должен был бы учить! — Что-нибудь еще?

Писистрат. — Что-нибудь еще! — вы оставляете мне широкий простор. Вы знаете французский в совершенстве; — писать так же хорошо, как говорить? — это много. Дайте мне какой-нибудь адрес, где я могу найти вас, — или вы зайдете ко мне?

Незнакомец. — Нет! В любой вечер в сумерках я встречусь с вами. У меня нет адреса, чтобы дать его; и я не могу показать эти лохмотья у дверей другого человека.

Писистрат. — В девять вечера, тогда, и здесь, на Стрэнде, в следующий четверг. К тому времени я, возможно, найду что-то, что вам подойдет. Тем временем — (вкладывает свой кошелек в руку Незнакомца. Прим. — Кошелек не очень полон.)

Незнакомец, с видом человека, оказывающего одолжение, кладет кошелек в карман; и есть что-то столь поразительное в самом отсутствии всяких эмоций при столь случайном спасении от голодной смерти, что Писистрат восклицает:

«Не знаю, почему я проникся к вам симпатией, мистер Сорвиголова, если это имя вам больше нравится. Дерево, из которого вы сделаны, кажется, с сучками и полно узлов; и все же, в руках искусного резчика, я думаю, оно стоило бы многого».

Незнакомец (пораженный). — Вы так думаете? вы так думаете? Никто, я полагаю, никогда не думал так раньше. Но то же дерево, я полагаю, из которого делают виселицу, могло бы сделать мачту военного корабля. Я скажу вам, однако, почему вы прониклись ко мне симпатией, — сильные сочувствуют сильным. Вы тоже могли бы покорить судьбу!

Писистрат. — Стоп; если так — если между нами есть родство, то симпатия должна быть взаимной. Ну же, скажите это; ибо половина моего шанса помочь вам заключается в моей способности коснуться вашего сердца.

Незнакомец (явно смягчившись). — Если бы я был таким великим негодяем, каким должен быть, мой ответ был бы достаточно прост. А так, я откладываю его. — Прощайте — до четверга.

Незнакомец исчезает в лабиринте переулков вокруг Лестер-сквер.

ГЛАВА XXXVII.

Вернувшись в «Агнец», я обнаружил, что дядя крепко спит; после вечернего визита хирурга, заверившего меня, что лихорадка быстро отступает и причин для беспокойства больше нет, я счел необходимым вернуться в дом Треваниона и объяснить причину своего ночного отсутствия. Но семья еще не вернулась из загородной поездки. Сам Треванион заезжал на несколько часов после обеда и, казалось, был искренне опечален болезнью моего бедного дяди. Несмотря на свою обычную занятость, он проводил меня в «Агнец», чтобы повидаться с отцом и подбодрить его. Роланд, по выражению хирурга, продолжал поправляться; и когда мы возвращались на площадь Сент-Джеймс, Треванион проявил деликатность, освободив меня от моей «гребли на его галере» на ближайшие несколько дней. Мой ум, избавившись от тревоги за Роланда, теперь переключился на моего нового знакомого. Не без умысла я расспрашивал молодого человека о его знании французского языка. Треванион вел обширную переписку с зарубежными странами на этом языке, и здесь я мог быть ему лишь малополезен. Сам он, хотя и говорил и писал по-французски бегло и грамматически верно, не обладал тем глубоким знанием этого самого тонкого и дипломатичного из всех языков, которое удовлетворило бы его классический пуризм. Ибо Треванион был ужасным «взвешивателем слов». Его вкус был проклятием моей жизни и его собственной. Его подготовленные речи (или, скорее, перорации) были самыми отточенными образцами холодного красноречия, какие только можно было вообразить под мраморным портиком стоиков — настолько отшлифованные и выверенные, причесанные и укрощенные, что в них никогда не проскальзывала фраза, способная согреть сердце или оскорбить слух. Он испытывал такой ужас перед вульгаризмами, что, подобно Каннингу, мог бы составить перифраз из пары строк, лишь бы не произносить слово «кошка». Только в экспромтах луч его подлинного гения мог невольно прорваться наружу. Можно судить, какой труд налагала такая сверхизбирательность вкуса на человека, пишущего на неродном языке выдающемуся государственному деятелю или литературному учреждению, зная этот язык лишь настолько, чтобы распознать все те изящества, которых ему самому достичь не удавалось. В тот самый момент Треванион работал над статистическим документом, предназначенным для отправки в одно общество в Копенгагене, почетным членом которого он состоял. Три недели это было мучением для всего дома, особенно для бедной Фанни (чей французский был лучшим из того, что мы могли предложить). Но Треванион нашел ее фразеологию слишком жеманной, слишком женственной, слишком «будуарной». Вот, значит, и представилась возможность представить моего нового друга и испытать способности, которыми, как мне казалось, он обладал. Поэтому я, хотя и с некоторым колебанием, перевел разговор на «Заметки о минеральных богатствах Великобритании и Ирландии» (таково было название труда, призванного просветить ученых Дании) и с помощью определенных искусных околичностей, известных всем способным просителям, представил своего знакомого — молодого джентльмена, обладающего самым свободным и глубоким знанием французского языка, который мог бы оказаться полезен при редактировании рукописи. Я достаточно хорошо знал Треваниона, чтобы понимать: я не могу раскрыть обстоятельства, при которых познакомился с этим человеком, ибо он был слишком практичен и пришел бы в ужас от одной мысли, что столь классический труд будет представлен столь сомнительному повесе. Как бы то ни было, Треванион, чей ум в тот момент был занят тысячей других вещей, ухватился за мое предложение, почти не задавая лишних вопросов, и перед отъездом из Лондона поручил рукопись моему попечению.

— Мой друг беден, — робко сказал я.

— О! Что касается этого, — поспешно воскликнул Треванион, — если это вопрос благотворительности, я вверяю вам свой кошелек; но не давайте ему мою рукопись! Если же это деловые отношения, то другое дело, и я должен оценить его работу, прежде чем сказать, сколько она стоит — возможно, ничего!

Столь нелюбезен был этот превосходный человек в своих самых добродетелях!

— Нет, — сказал я, — это деловые отношения, так мы их и будем рассматривать.

— В таком случае, — заключил Треванион, застегивая карманы, — если мне не понравится его работа — ничего; если понравится — двадцать гиней. Где вечерние газеты? — и в следующее мгновение член парламента уже забыл о статистике, ворча и фыркая над «Глоуб» или «Сан».

В четверг дядя достаточно окреп, чтобы его можно было перевезти в наш дом; и в тот же вечер я отправился на встречу с незнакомцем. Часы пробили девять, когда мы встретились. Лавры пунктуальности можно было разделить между нами поровну. Он воспользовался перерывом с нашей последней встречи, чтобы исправить наиболее очевидные недостатки своего гардероба; и хотя в его облике все еще оставалось что-то дикое, распутное, чужеземное, в упругой энергии его шага и решительной уверенности его манер было то, что природа дает своей собственной аристократии, — ибо, насколько я могу судить, то, что называют «grand air» (и что совершенно отлично от светского лоска или учтивой грации высокого происхождения), всегда сопровождается, а возможно, и порождается двумя качествами: мужеством и желанием повелевать. Это чаще встречается у полудикой натуры, чем у полностью цивилизованной. Это есть у араба, есть у американского индейца; и я подозреваю, что это было более распространено среди рыцарей и баронов Средневековья, чем среди утонченных джентльменов современных гостиных.

Мы пожали друг другу руки и несколько мгновений шли молча; наконец Незнакомец начал так:

— Боюсь, вы обнаружили, что заставить пустой мешок стоять прямо труднее, чем вы думали. Учитывая, что по крайней мере треть тех, кто рожден для труда, не может его найти, почему я должен?

Писистрат: — Я достаточно черств, чтобы верить: работа никогда не ускользает от тех, кто ищет ее всерьез. Об одном человеке, славившемся тем, что держит слово, говорили: «Если бы он пообещал вам желудь, а все дубы в Англии не дали бы ни одного, он послал бы за желудем в Норвегию». Если бы мне нужна была работа, а в Старом Свете ее было не найти, я бы нашел путь в Новый. Но к делу: я нашел для вас кое-что, что, думаю, не встретит возражений со стороны вашего вкуса и что может открыть вам путь к достойной независимости. Но я не могу толком объяснить это на улице, куда мы пойдем?

Незнакомец (после некоторого колебания): — У меня неподалеку есть жилье, куда мне не стыдно вас привести — я хочу сказать, что оно не среди мошенников и изгоев.

Писистрат (очень довольный, беря незнакомца под руку): — Тогда пойдемте.

Писистрат и незнакомец переходят мост Ватерлоо и останавливаются перед небольшим домом с приличным видом. Незнакомец впускает их обоих с помощью ключа, ведет на третий этаж, зажигает свет и оказывает почести в небольшой, чистой и опрятной комнате. Писистрат объясняет предстоящую задачу и открывает рукопись. Незнакомец не спеша пододвигает стул к свету и быстро пробегает глазами по страницам. Писистрат дрожит, видя, как он останавливается перед длинным рядом цифр и расчетов. Конечно, это выглядит не очень привлекательно; но, пустяки! Это едва ли часть задачи, которая ограничивается лишь исправлением слов.

Незнакомец (кратко): — Здесь должна быть ошибка. Постойте! — я вижу... [Он перелистывает несколько страниц назад и с быстрой точностью исправляет ошибку в довольно сложном и запутанном расчете.]

Писистрат (удивленно): — Вы, кажется, выдающийся арифметик.

Незнакомец: — Разве я не говорил вам, что был искусен во всех играх, где требуется смесь мастерства и случая? Для этого нужен арифметический склад ума: первоклассный игрок в карты — это испорченный финансист. Я уверен, что вы никогда не найдете человека, удачливого на скачках или за игорным столом, у которого не было бы отличной головы для цифр. Что ж, этот французский, по-видимому, достаточно хорош: здесь лишь несколько идиом, которые, строго говоря, скорее английские, чем французские. Но в целом это работа, за которую едва ли стоит платить!

Писистрат: — Работа ума оценивается не по количеству, а по качеству. Когда мне зайти за этим?

Незнакомец: — Завтра. [И он убирает рукопись в ящик стола.]

Затем мы около часа беседовали на разные темы, и мое впечатление о природных способностях этого молодого человека укрепилось и усилилось. Но это были способности, направленные или инстинктивно движимые столь же превратно и извращенно, как у французского романиста. Казалось, он в высокой степени обладал более жесткой частью рассудочной способности, но был почти полностью лишен того главного украшения характера, того сладкого очистителя чистого интеллекта — воображения. Ибо, хотя нас слишком часто учат остерегаться воображения, я, вслед за капитаном Роландом, считаю его божественнейшим видом разума, которым мы обладаем, и тем, что меньше всего сбивает нас с пути. В юности оно, конечно, порождает ошибки, но они не носят низменного или унизительного характера. Ньютон говорит, что один из конечных эффектов комет — пополнять моря и планеты путем конденсации содержащихся в них паров и испарений; так и беспорядочные вспышки воображения, действительно здорового и энергичного, углубляют наши знания и проясняют наши горизонты; они пополняют наши моря и наши звезды. К таким вспышкам мой новый друг был так же неспособен, как самый закоренелый прагматик. Фантазий у него было в избытке, и весьма дурных; но воображения — ни на йоту! Его ум был одним из тех, что живут в тюрьме логики и не могут или не хотят видеть дальше решетки: такая натура одновременно позитивна и скептична. Этот юноша счел правильным сразу же вынести суждение о бесчисленных сложностях социального мира, исходя из собственного сурового опыта. Для него вся система была войной и обманом. Если бы вселенная состояла сплошь из мошенников, он наверняка преуспел бы. Теперь этот склад ума, одновременно проницательный и неприятный, мог бы быть достаточно безопасным, если бы сопровождался летаргическим темпераментом; но он грозил стать ужасным и опасным в том, кто, за неимением воображения, обладал избытком страсти: так было с этим молодым изгоем. Страсть в нем включала многие из худших эмоций, препятствующих человеческому счастью. Стоило вам возразить ему, как вспыхивал гнев; стоило заговорить о богатстве, как щеки бледнели от грызущей зависти. Поразительные природные преимущества этого бедного юноши — его красота, его находчивость, дерзкий дух, который витал вокруг него, словно огненная атмосфера, — превратили его врожденную самоуверенность в высокомерие, которое превращало сами его притязания на восхищение в предубеждения против него. Вспыльчивый, завистливый, высокомерный — это еще полбеды, но хуже всего то, что эти острые углы были покрыты лаком холодного, отталкивающего цинизма, и его страсти изливались в насмешках. В нем, казалось, не было никакой моральной восприимчивости; и, что еще более примечательно для гордой натуры, почти не было чувства истинной чести. У него было болезненно развито то стремление подняться, которое вульгарно называют амбицией, но не было видимого желания славы, или уважения, или любви к ближним; только жесткое желание преуспеть, не блистать, не служить — преуспеть, чтобы иметь право презирать мир, который уязвлял его самолюбие, и наслаждаться удовольствиями, которых, казалось, жаждала его избыточная нервная энергия. Таковы были наиболее очевидные черты характера, который, при всей своей зловещности, все же интересовал меня и казался мне исправимым — более того, содержащим в себе грубые элементы некоего величия. Разве мы не должны сделать что-то великое из юноши моложе двадцати лет, который в высшей степени обладает быстротой восприятия и мужеством для исполнения? С другой стороны, все способности, которые могут создать величие, содержат в себе те, что могут достичь добродетели. В диком скандинаве или безжалостном франке таились зачатки Сидни или Баярда. Кем стали бы лучшие из нас, если бы их внезапно поставили в состояние войны со всем миром? И этот яростный дух был в состоянии войны со всем миром — война, возможно, самонадеянная, но оттого не менее реальная. Вы должны окружить дикаря миром, если хотите получить добродетели мира.

Не могу сказать, что пришел к этим убеждениям за одну встречу и беседу; я скорее подвожу итог впечатлениям, которые получал по мере того, как больше узнавал этого человека, чью судьбу я самонадеянно взял под свою опеку.

Уходя, я сказал: — Но, во всяком случае, у вас есть имя в вашем жилье: кого мне спрашивать, когда я приду завтра?

— О, теперь вы можете узнать мое имя, — сказал он, улыбаясь: — это Вивиан — Фрэнсис Вивиан.

ГЛАВА XXXVIII.

Помню, как однажды утром, будучи мальчиком, я слонялся у старой стены, наблюдая за действиями садового паука, чья паутина пользовалась большим спросом. Когда я впервые остановился, она была очень спокойно занята мухой домашнего вида, с которой управлялась легко и с достоинством. Но как раз когда она была наиболее увлечена этим поглощающим занятием, прилетела пара поденок, затем мошка, а потом синяя мясная муха — все под разными углами паутины. Никогда еще бедный паук не был так сбит с толку своей удачей! Она явно не знала, какой дар судьбы схватить первым. Отпустив первоначальную жертву, она наполовину скользнула к поденкам; затем один из ее восьми глаз заметил синюю муху! — и она метнулась в том направлении; когда гул мошки снова отвлек ее; и посреди этого замешательства, прыг — появилась молодая оса в яростном возбуждении! Тогда паук явно потерял самообладание; она совершенно обезумела; и, постояв минуту-другую глупо и неподвижно посреди своих сетей, она побежала в свою нору так быстро, как только могла, оставив своих гостей разбираться самим. Признаюсь, я нахожусь в некотором затруднении, подобно привлекательному и любезному насекомому, которое я только что описал. У меня все шло хорошо, пока мне нужно было следить только за своей домашней мухой. Но теперь, когда что-то трепещет на каждом конце моей сети (и особенно с появлением той страстной молодой осы, которая дымится и жужжит в ближайшем углу!), я совершенно не знаю, с чем мне бороться в первую очередь — и, увы! в отличие от паука, у меня нет норы, где я мог бы спрятаться и позволить паутине делать работу ткача. Но я буду подражать пауку, насколько смогу; и пока остальные жужжат и борются в свой нетерпеливый, незамеченный час, я отступлю во внутренний лабиринт собственной жизни.

Болезнь моего дяди и возобновление знакомства с Вивианом, естественно, помогли отвлечь мои мысли от безрассудной и неблагоприятной любви, которую я питал к Фанни Треванион. Во время отсутствия семьи в Лондоне (а они задержались дольше, чем ожидалось), у меня, однако, было время вспомнить поучительную историю моего отца и мораль, которую она так очевидно проповедовала мне; и я принял столько благих решений, что с твердой рукой приветствовал мисс Треванион, наконец вернувшуюся в Лондон, и с твердым сердцем избегал, насколько это было возможно, рокового очарования ее общества. Медленное выздоровление дяди дало мне законный предлог прекратить наши совместные прогулки верхом. То время, которое Треванион уделял мне, было естественно проводить с семьей. Я не ходил ни на балы, ни на вечеринки. Я даже пропускал периодические обеды у Треваниона. Мисс Треванион поначалу подшучивала над моим затворничеством со своей обычной живой злостью. Но я продолжал достойно завершать свое мученичество. Я следил за тем, чтобы ни один укоризненный взгляд на веселье, терзавшее мою душу, не выдал моей тайны. Тогда Фанни, казалось, была либо обижена, либо пренебрежительна и вовсе избегала заходить в кабинет отца; но вдруг она сменила тактику и была охвачена странной жаждой знаний, которая заставляла ее приходить в комнату искать книгу или задавать вопрос по десять раз на дню. Я был ко всему невосприимчив. Но, по правде говоря, я был глубоко несчастен. Оглядываясь назад, я прихожу в ужас от воспоминаний о собственных страданиях: мое здоровье серьезно пошатнулось; я одинаково страшился испытания днем и мук ночью. Моими единственными развлечениями были визиты к Вивиану и бегство в дорогой круг семьи. И этот дом был моим оплотом и защитой в тот кризис моей жизни. Его атмосфера непритязательной чести и безмятежной добродетели укрепляла все мои решения; она закаляла меня для борьбы против сильнейшей страсти, которую допускает юность, и противодействовала злым испарениям того воздуха, в котором дышал и двигался отравленный дух Вивиана. Без влияния такого дома, если бы я преуспел в поведении, которое честность предписывала по отношению к тем, в чьем доме я был доверенным гостем, я не думаю, что смог бы противостоять заразе той злобной и болезненной горечи против судьбы и мира, которую любовь, расстроенная судьбой, сама по себе слишком склонна порождать, и в выражении которой Вивиан не был лишен красноречия, присущего искренности, будь то в правде или во лжи. Но так или иначе, я никогда не покидал ту маленькую комнату, где содержалось великое страдание на лице ветерана-солдата, чья губа, часто дрожавшая от боли, никогда не была слышна в ропоте; и спокойная мудрость, которая сменила ранние испытания моего отца (испытания, подобные моим собственным), и любящая улыбка на нежном лице моей матери, и невинное детство Бланш (именем, которым Эльф привыкла называть себя), которую я уже любил как сестру, — не чувствуя, что эти четыре стены содержат достаточно, чтобы подсластить мир, даже если бы он был наполнен до краев желчью и иссопом.

Треванион был более чем доволен работой Вивиана — он был поражен ею. Ибо, хотя исправления в самой фразеологии были весьма ограничены, они выходили за рамки словесных поправок — они предлагали такие слова, которые улучшали мысли; и, помимо того примечательного исправления арифметической ошибки, которое ум Треваниона был склонен переоценивать, одна или две краткие заметки на полях были смело предложены, подсказывая более сильное звено в цепи рассуждений или указывая на необходимость дополнительных доказательств в утверждении какого-либо положения. И все это — благодаря лишь естественной и обнаженной логике острого ума, без помощи малейшего знания предмета! Треванион подбросил Вивиану достаточно работы и с вознаграждением, достаточно щедрым, чтобы реализовать мое обещание независимости. И не раз он просил меня представить ему моего друга. Но я продолжал уклоняться от этого — бог свидетель, не из ревности, а просто потому, что боялся, что манеры и манера разговора Вивиана необычайно не понравятся тому, кто ненавидел самомнение и не понимал никаких эксцентричностей, кроме своих собственных.

Все же Вивиан, чье трудолюбие было с сильным крылом, но только для коротких полетов, не имел достаточно занятий более чем на несколько часов в день, и я боялся, как бы он от самого безделья не вернулся к старым привычкам и не возобновил старые знакомства. Его циничная откровенность допускала, что и то и другое было достаточно сомнительным, чтобы оправдать серьезные опасения по поводу такого результата; соответственно, я ухитрялся находить досуг по вечерам, чтобы уменьшить его скуку, сопровождая его в прогулках по освещенным газом улицам или иногда, на час-другой, в один из театров.

Первая забота Вивиана, обнаружив себя достаточно богатым, была посвящена своей особе; и те две способности — наблюдательность и подражание, которыми всегда обладают столь готовые умы, позволили ему достичь той изящной опрятности костюма, которая свойственна английскому джентльмену. В первые несколько дней его метаморфозы следы врожденной любви к показухе или вульгарному обществу были действительно заметны; но один за другим они исчезали. Сначала ушел кричащий шейный платок с отложными воротничками; затем исчезла пара шпор; и, наконец, дьявольский инструмент, который он называл тростью — но который с помощью скользящей пули мог служить дубинкой на одном конце и скрывал кинжал в другом, — превратился в обычную прогулочную палку, приспособленную к нашей мирной метрополии. Подобная перемена, хотя и в меньшей степени, постепенно происходила в его манерах и разговоре. Он стал менее резким в первом и более спокойным, возможно, более веселым во втором. Было очевидно, что он не был нечувствителен к возвышенному удовольствию обеспечивать себя похвальным усердием — впервые почувствовать, что его интеллект полезен ему, достойно. Новый мир, хотя все еще тусклый — видимый сквозь дымку и туман, начал открываться перед ним.

Такова тщета нас, бедных смертных, что мой интерес к Вивиану, вероятно, возрос, а моя неприязнь ко многому в нем существенно смягчилась, когда я заметил, что приобрел своего рода влияние над его дикой натурой. Когда мы впервые встретились на обочине дороги, а затем беседовали на церковном дворе, влияние, безусловно, было не на моей стороне. Но теперь я пришел из более широкой сферы общества, чем та, в которой он до сих пор вращался. Я видел и слушал первых людей Англии. То, что тогда ослепляло меня, теперь вызывало жалость. С другой стороны, его активный ум не мог не заметить перемены во мне; и, будь то из зависти или из лучшего чувства, он был готов учиться у меня, как затмить меня и вернуть свое прежнее превосходство — не быть выше его задевало. Таким образом, он слушал меня с покорностью, когда я указывал на книги, которые связывались с различными предметами, сопутствующими разнообразным делам, над которыми он работал. Хотя у него было меньше литературного склада ума, чем у кого-либо столь же умного, кого я когда-либо встречал, и он мало читал, учитывая количество мыслей, которые он приобрел, и показ, который он делал из немногих работ (главным образом пьес), с которыми он добровольно ознакомился, он все же решительно усадил себя за учебу; и хотя это было явно против шерсти, я предвещал тем более благоприятно от признаков решимости делать то, что в настоящем тягостно, ради цели в будущем. И все же, одобрил бы я эту цель — если бы полностью понял ее — другой вопрос! Были бездны, как в его прошлой жизни, так и в его характере, в которые я не мог проникнуть. В нем было как безрассудная откровенность, так и бдительная сдержанность. Его откровенность была очевидна в его разговорах обо всех делах, непосредственно перед нами; в полном отсутствии всяких усилий казаться лучше, чем он был. Его сдержанность была в равной степени показана в искусном уклонении от всякого рода доверия, которое могло бы допустить меня к таким секретам его жизни, которые он решил скрыть: где он родился, вырос и получил образование; как он пришел к тому, чтобы быть брошенным на собственные ресурсы; как он ухитрялся, как он существовал — все это были вопросы, по которым он, казалось, дал клятву Гарпократу, богу молчания. И все же он был полон анекдотов о том, что видел, о странных спутниках, которых он никогда не называл, но в чье общество был брошен. И, отдавая ему должное, я заметил, что, хотя его преждевременный опыт, казалось, был собран из дыр и углов, сточных канав и сливов жизни, и хотя он казался совершенно лишенным неприязни к нечестности и относился к добродетели или пороку с таким же безмятежным безразличием, как какой-нибудь великий поэт, который рассматривает их обоих просто как служителей своего искусства, он никогда не выдавал никакого положительного нарушения честности в себе. Он мог смеяться над историей какого-нибудь искусного мошенничества, свидетелем которого он был, и казаться нечувствительным к его гнусности; но он говорил об этом тоном неосуждающего свидетеля, а не фактического сообщника. По мере того как мы становились ближе, он постепенно чувствовал, однако, тот pudor, или инстинктивный стыд, который контакт с умами, привыкшими к различиям между неправильным и правильным, бессознательно производит, — и такие истории прекратились. Он никогда, кроме одного раза, не упоминал свою семью, и это было в следующей странной и резкой манере...