«Blackwood's Edinburgh Magazine — Том 62, № 384, октябрь 1847»

BLACKWOOD'S

EDINBURGH MAGAZINE.

№ CCCLXXXIV. ОКТЯБРЬ 1847 Г. ТОМ LXII.

Contents

ГАНС ХРИСТИАН АНДЕРСЕН 387

Новое платье короля 406

ВИДЕНИЕ КАЛИОСТРО 408

Тиберий 411

Агриппа 413

Мильтон 415

Мирабо 417

Бетховен 419

ЖУРНАЛ В АМЕРИКЕ 422

ВРЕМЕНА ГЕОРГА II 431

ИСКУССТВО В РАННЕХРИСТИАНСКУЮ ЭПОХУ 446

ПОРТРЕТ 457

Глава I 457

Глава II 475

ГОНЧИЕ И ЛОШАДИ В РИМЕ 485

Английская псарня 485

Стипль-чез 487

Римские собаки 489

ПЕСНЯ 493

МОЙ ДРУГ ГОЛЛАНДЕЦ 494

ПРОИЗВЕДЕНИЯ ГАНСА ХРИСТИАНА АНДЕРСЕНА. [1]

Если наши читатели случайно наткнулись на роман под названием «Импровизатор», написанный неким Гансом Христианом Андерсеном, датчанином по рождению, то, вероятно, они восприняли его лишь как иностранный импорт, призванный помочь удовлетворить колоссальный ежегодный спрос наших библиотек для чтения, которые пожирают книги так же быстро, как наши фабрики — сырой хлопок; правда, с некоторой разницей в результате, ибо материал вряд ли можно назвать переработанным во что-то похожее на добротную одежду для тела или ума, он, кажется, исчезает в процессе без следа. Поскольку спрос здесь превышает все обычные средства предложения, они, возможно, были рады увидеть, что наша торговля с Севером, вероятно, будет полезна нам в этой нашей интеллектуальной нужде. Его книги, может быть, не так долговечны, как тамошний лес, и не так основательны, как тамошние быки, но зато они быстрее растут и их легче перевозить. Против свободной торговли этими продуктами литературной почвы не станет возражать даже самый ревностный протекционист; и, возможно, их позабавило наблюдать, как одно лишь обстоятельство иностранного происхождения придало дешевую репутацию и существенное очарование новизны материалам, которые сами по себе не были ни хороши, ни редки. Народный предрассудок совершенно иначе относится к иностранным быкам и иностранным книгам; ибо, в то время как англичанину очень трудно поверить, что хорошая говядина может быть получена с каких-либо пастбищ, кроме его собственных, и на заморского зверя всегда смотрят с большей или меньшей подозрительностью, он, напротив, питает весьма либеральный предрассудок в пользу книг из заграничных краев; и чепухе всякого рода, и самым безвкусным экстравагантностям позволяют проходить без возражений и порицаний, если на них есть немецкий, французский или датский титульный лист.

Более того, глаз иногда напрягается, чтобы обнаружить необычайную красоту там, где нет ничего, кроме необычайного изъяна. Там, где проницательный переводчик вуалировал некую нелепость или опрометчивость своего автора, более глубокомысленный читатель, как известно, обнаруживал смысл и очарование, которые «английский язык не смог адекватно передать»; и он, возможно, выказывал полное презрение к «неумелому переводчику» как раз в то время, когда этот благоразумный мастер наиболее ярко проявил свое умение и суждение. Нам иногда приходила в голову мысль: предположим, одна из этих иностранных книг внезапно оказалась бы подлинно отечественным произведением — предположим, немец, датчанин или француз оказался бы вымышленным лицом, а весь гений или вся брань — исходящими от английского джентльмена или леди, которые лишь притворялись переводчиками — престо! Как мгновенно изменились бы цвета книги! Какой переворот в суждениях произошел бы! Какие тайные сомнения были бы теперь обнаружены и провозглашены! Какие внезапные излияния отнюдь не лестных эпитетов! Как смелость многих метафор превратилась бы в чистую наглость! Как прояснились бы глубины, оставив после себя лишь тьму! Они были такими таинственными — а теперь пролейте на них весь небесный свет, и там не окажется ничего, кроме ошибки или пятна.

Если наши читатели, повторяем, наткнулись на этот и другие романы Андерсена, они, вероятно, прошли мимо них как мимо вещей, принадлежащих литературному сезону: их поразили некоторые пассажи яркого описания, штрихи подлинного чувства, черты характера, которые, хотя и несовершенно очерченные, несли на себе отпечаток истины; но в целом они сочли их вещами несформированными, полуготовыми, построенными без мастерства, не одушевленными ясным духом мысли и выдающими весьма недисциплинированный вкус. Таково, по крайней мере, было впечатление, которое их первое прочтение оставило в нашем уме. Несмотря на проблески естественного чувства и правдивого портретирования, которые бросились нам в глаза, они были настолько явно лишены некоторых высших качеств, которые должны отличать писателя, и настолько обезображены неудачными попытками писать красиво, что едва ли казались заслуживающими очень критического разбора или очень тщательного изучения. Но вот недавно к нам в руки попала автобиография Ганса Христиана Андерсена «Правдивая история моей жизни», и она открыла нам столь любопытный пример интеллектуального развития, или, скорее, гения, проявляющего себя безо всякого развития, и пролила столь сильный, яркий и объясняющий свет на все его работы, что то, что мы раньше читали с весьма умеренным восхищением, с большим осуждением, чем похвалой, теперь приобрело совершенно новый и своеобразный интерес. Более того, к нам в руки попали также некоторые сказки для детей, некоторые из которых восхитительны. Мы пророчим им бессмертие в детской — что не худшее бессмертие, которое может заслужить человек, — и не сомневаемся, что их уже читали детям или рассказывали детям на всех языках Европы. В целом Андерсен, его характер и его произведения показались нам предметом, достойным некоторого внимания.

Мы настаиваем на том, чтобы связывать их вместе. Нам должно быть позволено несколько смягчить строгость критики ссылкой на жизнь автора. Мы не можем безоговорочно следовать безусловному восхищению миссис Хауитт «прекрасными мыслями Андерсена», которые, как она говорит нам в своем предисловии к автобиографии, «переводить — ее самое восхитительное литературное занятие». Нас следует извинить, если мы полагаем, что смесь похвалы и рекламы, которую леди так неразборчиво расточает автору, чьи произведения она переводит, скорее демонстрирует ее собственное мастерство и ловкость в писательском ремесле, чем надолго увеличит славу Андерсена. В произведениях, которые перевела миссис Хауитт (за исключением автобиографии), содержится большая доля самого несомненного вздора, который, как мы полагаем, должно быть большим мучением переводить на английский язык.

Любопытно, а может быть, и необходимо наблюдать за этими новыми отношениями, которые возникли в мире литературы между оригинальным автором и его переводчиком. Взаимность услуг всегда приятна, и приятно видеть, как общество обогащается еще одной связью взаимной дружбы. Переводчик находит выгодный товар в гении своего автора; автор — верного защитника в своем иностранном союзнике, который, несмотря на общность интересов, все еще может хвалить, не краснея. От этого союза, несомненно, возникает много хороших результатов, но увеличение шансов на беспристрастную критику вряд ли является одним из них.

Когда Андерсен пишет для детей или о детстве, он удивительно удачлив — причудлив, нежен и верен природе. Одного этого было бы достаточно, чтобы отделить его от толпы обычных писателей. Что касается остальных его работ, если вы посмотрите на них благосклонно и с дружеским вниманием, вы найдете в них немало естественных чувств, ярко отраженных. Но следов высших операций интеллекта, глубокой или тонкой мысли, аналитической способности, рассуждения любого рода в них абсолютно нет. Поэтому, если его неразумные поклонники будут настаивать, без всякой ссылки на его происхождение или культуру, на восхвалении его писаний как работ, представленных без извинений и оправданий зрелому суждению и сформировавшемуся вкусу, они могут лишь поставить под угрозу репутацию, которую стремятся возвеличить. Они подвергнут насмешкам и презрению того, кто, если отвести ему место отдельно от других, становится предметом доброго и любопытного внимания. Если они будут настаивать на его представлении, не защищенном особыми обстоятельствами, которые его окружают, — мы не говорим среди литературных магнатов его времени, но даже в широком кругу высококультурных умов, — мы теряем его из виду или следуем за ним с чем-то очень похожим на насмешливую улыбку.

Мы помним, как нам рассказывали об искусной уловке, с помощью которой одна дама излечила своего сына от того, что она считала недостойной страстью к деревенской красавице. Мы рассказываем эту историю, ибо она может не только послужить нам иллюстрацией, но и намеком для других озадаченных маменьки, которые могут оказаться в подобном затруднительном положении. Она спорила, и, конечно, тщетно, против его возвышенного восхищения деревенской красавицей. Она была богиней! Она была достойна трона! По-видимому, соглашаясь с его матримониальным проектом, она теперь заявила о своей готовности принять его невесту. Соответственно, она послала свою собственную модистку — портниху — кого угодно, чтобы та одела ее в полный туалет светской дамы. Краснеющая девица появилась в самом элегантном наряде и заняла свое место в материнской гостиной среди сестер восторженного любовника. Увы! Восторгов больше нет! Деревенская красота, куда она могла улететь? Красавица деревни превратилась в очень неловкую молодую леди. Богиня! — Она была простушкой. Достойна трона! — Она не могла усидеть на стуле. Очарование было разрушено. Нам вряд ли нужно делать вывод. Существуют определенные некультурные люди гения, на которых возможно практиковать подобную злонамеренную доброту.

Мы предпочли бы предпослать нашему обзору жизни и творчества Андерсена девиз, взятый у нашего соотечественника Блейка, художника и поэта, человека несколько родственной природы:— [2]

"Piping down the valleys wild,

Piping songs of pleasant glee,

On a cloud I saw a child,

And he laughing said to me—

'Pipe a song about a lamb;'

So I piped with merry cheer.

'Piper, pipe that song again!—'

So I piped—he wept to hear.

'Drop thy pipe, thy happy pipe,

Sing thy songs of happy cheer—'

So I sang the same again,

While he wept with joy to hear.

'Piper, sit thee down and write,

In a book that all may read.'

Then he vanished from my sight;

And I plucked a hollow reed,

And I made a rural pen,

And I stained the water clear,

And I wrote my happy songs,

Every child may joy to hear."

Такова была форма, под которой муза, можно сказать, посещала и вдохновляла Андерсена. Он должен был быть исключительно поэтом детей и детства. Он никогда не должен был видеть или мечтать об Аполлоне ростом в шесть футов, выглядящем возвышенно и посылающем ужасные стрелы из далеко разящего лука; он должен был смотреть только на того «ребенка на облаке», или, скорее, он должен был видеть свою маленькую музу, как она ходит по земле — она у нас на картине Гейнсборо — в своей рваной юбке, босыми ногами и с разбитым кувшином, но при этом глядящую на мир с такой милой, печальной удовлетворенностью, что, несомненно, думаешь, она должна была наполнить этот кувшин и набрать воду, которую несет — не зная, однако, ничего об этом — из того самого колодца, где скрыта Истина.

Мы хотели бы сразу же, прежде чем идти дальше, процитировать одну из сказок Андерсена для детей. Мы рискнем привести отрывок. Во всяком случае, он будет новым для наших читателей и, скорее всего, заинтересует их историей своего автора больше, чем любая цитата, которую мы могли бы сделать из его более амбициозных работ. Кроме того, выбранная нами история несколько предвосхитит реальную историю, которая последует далее.

Весьма почтенная матроноподобная утка вводит на птичий двор выводок, который она только что вывела. У нее было много хлопот с одним яйцом, гораздо больше остальных, которое в конце концов произвело на свет очень «гадкого утенка», который и дал имя, и является героем истории.

«Ну вот, теперь у нас будет и это племя! — сказали другие утки. — Как будто нас и так уже недостаточно! И только посмотрите, какой один из них уродливый! Мы не потерпим его здесь». И тотчас же одна утка подлетела к нему и клюнула в шею.

«Оставьте его, — сказала мать, — он никому не причиняет вреда».

«Да, но он такой большой и странный на вид, а потому его нужно дразнить».

«Хорошенькие дети у этой матери! — сказала старая утка, которая принадлежала к знати и носила красную тряпочку на ноге. — Все красивые, кроме одного; он не удался. Хотела бы я, чтобы она могла его поменять».

«Это невозможно, ваша светлость, — сказала мать, — к тому же, если он не совсем хорошенький, это милый ребенок, и плавает так же хорошо, как и другие, даже немного лучше. Я думаю, по мере роста он исправится. Он долго был в яйце, и поэтому он немного нескладный».

«Остальные — милые маленькие существа, — сказала старая утка: — а теперь чувствуйте себя здесь как дома».

«Так они и сделали. Но бедный молодой утенок, который последним вышел из скорлупы и выглядел таким уродливым, был покусан, поклеван и задразнен утками и курами. «Он такой большой!» — говорили они все; а индюк, у которого были шпоры, когда он появился на свет, и который поэтому воображал себя императором, расхаживал, как корабль под полными парусами, подошел прямо к нему, заклокотал и весь покраснел. Бедный маленький утенок едва знал, куда деться или где встать, он был так опечален тем, что он такой уродливый, и насмешками всего птичьего двора».

«Так прошел первый день, а потом становилось все хуже и хуже. Бедного утенка все гоняли; его братья и сестры были с ним грубы и всегда говорили: «Хоть бы тебя кот утащил, ужасное создание!» — и даже мать говорила: «Хоть бы ты был подальше отсюда!» И утки кусали его, и куры клевали его, и девочка, которая кормила птиц, пинала его ногой. Так он побежал и перелетел через изгородь».

«Он побежал дальше. Наконец он пришел к большому болоту, где жили дикие утки; здесь он пролежал всю ночь, и был таким усталым и печальным. Утром взлетели дикие утки и увидели своего нового товарища; «Кто ты?» — спросили они; и наш маленький утенок поворачивался во все стороны и кланялся, как мог. «Но ты ужасно уродлив!» — сказали дикие утки. — «Впрочем, нам до этого нет дела, если ты не женишься в нашей семье». Бедняжка! Он, конечно, никогда не думал о женитьбе; он только хотел разрешения лежать среди камышей и пить болотную воду».

«Бах! Бах!» — послышалось в этот момент, и несколько диких уток лежали мертвыми среди камышей, а вода была красной, как кровь. Шла большая охота. Охотники лежали вокруг всего болота; и синий дым плыл, как облако, сквозь темные деревья и опускался прямо к воде; и собаки плескались в болоте — шлеп! шлеп! Камыши и тростник колыхались со всех сторон; это был ужасный испуг для бедного утенка».

«Наконец все стихло; но бедное маленькое существо еще не смело поднять голову; оно ждало много часов, прежде чем оглядеться, а затем поспешило прочь с болота как можно скорее. Он бежал через поля и луга, и был такой ветер, что он едва мог двигаться».

«К вечеру утенок добрался до маленькой хижины. Здесь жила старуха со своим котом и курицей; и кот умел выгибать спину и мурлыкать, а курица умела нести яйца, и старуха любила их обоих, как своих собственных детей. По своим собственным причинам она позволила утенку жить с ними».

«Теперь кот был хозяином в доме, а курица — хозяйкой; и они всегда говорили: «Мы и мир». Чтобы у утенка было какое-то свое мнение, они никогда не позволяли».

«Ты умеешь нести яйца?» — спросила курица.

«Нет!»

«Ну, тогда помалкивай».

«Ты умеешь выгибать спину и мурлыкать?» — сказал кот.

«Нет».

«Ну, тогда у тебя не должно быть своего мнения, когда говорят разумные люди».

«И утенок сидел в углу и был очень печален; когда внезапно ему пришло в голову подумать о свежем воздухе и солнечном свете; и у него было такое чрезмерное желание поплавать по воде, что он не мог не сказать об этом курице».

«Что еще, интересно! — сказала курица. — Тебе нечего делать, вот ты и сидишь, вынашивая такие фантазии. Неси яйца или мурлычь, и ты их забудешь».

«Но это так восхитительно — плавать по воде! — сказал утенок. — Так восхитительно, когда она плещется над головой, и ныряешь до самого дна».

«Ну, это должно быть прекрасное удовольствие! — сказала курица. — Ты, кажется, сумасшедший. Спроси кота, который самый умный человек, которого я знаю, хотел бы он плавать по воде или, может быть, нырять, не говоря уже обо мне. Спроси нашу хозяйку, старушку, а в мире нет никого умнее ее; думаешь, она бы очень хотела плавать по воде, и чтобы вода плескалась над ее головой?»

«Вы меня не понимаете», — сказал утенок.

«Понимаем, как же! Если мы тебя не понимаем, кто должен? Полагаю, ты не будешь притворяться умнее кота или нашей хозяйки, не говоря уже обо мне? Не веди себя так, дитя; но будь благодарен за всю доброту, которую тебе оказали. Разве ты не попал в теплую комнату, и разве у тебя нет общества лиц, у которых есть чему поучиться? Но ты болван, и утомительно иметь с тобой дело. Можешь верить тому, что я говорю; я хорошо к тебе расположен; я говорю тебе то, что неприятно, и именно по этому узнают своих настоящих друзей».

«Думаю, я отправлюсь в широкий мир», — сказал утенок.

«Ну тогда иди!» — ответила курица.

«И так утенок ушел. Он плавал по воде, он нырял; но его игнорировало каждое животное из-за его уродства».

«Однажды вечером — солнце садилось великолепно — из кустов вышла целая стая больших красивых птиц; никогда утенок не видел ничего столь прекрасного. Они были ослепительно белыми, с длинными стройными шеями: это были лебеди. Они издали странный звук, расправили свои великолепные длинные крылья и улетели из холодных стран (ибо наступала зима) в более теплые края и незамерзающие озера. Они поднялись так высоко, так очень высоко! Маленький гадкий утенок почувствовал себя невыразимо — он кружился в воде, как мельничное колесо, вытянул шею к ним и издал крик, такой громкий и странный, что испугался даже самого себя. О, прекрасные птицы! Счастливые птицы! Он не мог забыть их; и когда он больше не мог их видеть, он нырнул до самого дна воды; и когда он снова поднялся, он был совсем вне себя».

«А теперь стало так холодно! Но было бы слишком печально рассказывать обо всех страданиях и невзгодах, которые пришлось перенести утенку в течение суровой зимы. Он лежал на болоте в камышах. Но когда солнце снова начало светить теплее, когда запели жаворонки и пришла прекрасная весна, тогда, внезапно, он расправил крылья и поднялся в воздух. Они издали шум, более громкий, чем прежде, и понесли его вперед более энергично; и прежде чем он успел это осознать, он оказался в саду, где цвели яблони и где сирень источала свой аромат, а ее длинные зеленые ветви свисали в чистый поток. В этот момент из зарослей вышли три прекрасных белых лебедя. Они зашуршали перьями и поплыли по воде так легко — о! так очень легко! Утенок узнал великолепных существ и был охвачен странным чувством печали».

«К ним я полечу! — сказал он. — К королевским птицам. Пусть они убьют меня, я должен лететь к ним!» И он полетел в воду и поплыл к великолепным птицам, которые посмотрели на него и, с шуршащими перьями, поплыли навстречу.

«Убейте меня!» — сказало бедное существо и склонило голову к воде, и ожидало смерти. Но что оно увидело в воде? Оно увидело под собой свое собственное отражение; но уже не нескладной сероватой птицы, уродливой и неприятной — это была фигура лебедя.

«Не имеет значения, где родиться, если только в лебедином яйце».

«Большие лебеди плавали рядом с ним и гладили его своими клювами. В саду бегали маленькие дети; они бросали хлеб в воду, и младший закричал: «Там новый!» И другие дети тоже закричали: «Да, новый пришел!» — и они хлопали в ладоши, танцевали и побежали рассказать отцу и матери. И они бросали хлеб и пирожные в воду; и каждый говорил: «Новый — самый лучший! Такой молодой и такой красивый!»

«Тогда молодой лебедь почувствовал себя совсем пристыженным и спрятал голову под крыло; он не знал, что делать: он был слишком счастлив, но все же не горд — ибо доброе сердце никогда не бывает гордым. Он помнил, как его преследовали и высмеивали, а теперь он слышал, как все говорят, что он самая красивая из птиц. И сирень склонила свои ветви к нему в воде, и солнце светило так прекрасно и так тепло. Тогда он встряхнул перьями, стройная шея поднялась, и от самого сердца он воскликнул, радуясь: «Никогда не мечтал я о таком счастье, когда был маленьким гадким утенком!»»

Наш автор преуспевает не только в писании для детей; всякий раз, когда детство пересекает его путь, это вызывает истинный пафос и игривую нежность его натуры. Начало его серьезных романов, где он повествует о младенчестве и отрочестве своих героев, всегда интересно. Среди переведенных работ Андерсена есть одна под названием «Книга с картинками без картинок». Автор описывает себя как обитателя уединенной мансарды в большом городе, где никто его не знал и ни одно дружелюбное лицо не приветствовало его. Однажды вечером, однако, он стоит у открытого окна и внезапно видит «лицо старого друга — круглое, доброе лицо, смотрящее на него сверху. Это была луна — дорогая старая луна! С тем же неизменным блеском, точно так же, как она появлялась, когда сквозь ветви ив она светила на него, когда он сидел на мшистом берегу у реки». Луна становится очень общительной и нарушает то долгое молчание, которое поэты так часто воспевали — нарушает, должны мы признаться, с очень малой целью. «Набросай то, что я расскажу тебе, — говорит луна, — и у тебя будет хорошая книжка с картинками». И соответственно, каждый визит она рассказывает ему «об одном или другом, что она видела в течение прошедшей ночи». Можно было бы подумать, что такой альбом для эскизов, как у нас здесь, мог бы легко быть составлен без помощи столь возвышенной особы. Но среди картин, которые нам представлены, две или три, где луна наблюдала за детьми в их играх или их горестях, захватили наше воображение. Здесь Андерсен сразу чувствует себя как дома. Мы приводим один короткий отрывок.

«Только вчера вечером (сказала луна) я заглянула в маленький двор, окруженный домами: там была курица с одиннадцатью цыплятами. Хорошенькая маленькая девочка прыгала вокруг. Курица закудахтала и, испугавшись, расправила крылья над своими малышами. Затем пришел отец девочки и отругал ребенка; и я пошла дальше, не думая больше об этом в тот момент».

«Сегодня вечером — всего несколько минут назад — я снова заглянула в тот же двор. Все было тихо; но вскоре пришла маленькая девочка. Она осторожно подкралась к курятнику, подняла защелку и тихо прокралась к курице и цыплятам. Курица громко закудахтала, и все они разбежались, хлопая крыльями: маленькая девочка побежала за ними. Я видела это ясно, ибо заглянула через щель в стене. Я была раздосадована непослушным ребенком и была рада, что пришел отец и отругал ее еще больше, чем вчера, и схватил ее за руку. Она откинула голову назад; крупные слезы стояли в ее голубых глазах. Она плакала. «Я хотела войти и поцеловать курицу, и попросить ее простить меня за вчерашнее. Но я не могла сказать тебе это». И отец поцеловал лоб невинного ребенка; а я поцеловала ее глаза и ее губы».

Наш поэт — мы называем его так, хотя ничего не знаем о его стихах, ибо все, что есть достойного в его писаниях, носит характер поэзии — наш поэт детства и бедности родился в Оденсе, городе на Фюне, одном из зеленых, покрытых буком островов Дании. Он носит имя скандинавского героя, или полубога, Одина; предание гласит, что он жил там. Родители Андерсена были так бедны, что, когда они поженились, у них не было средств купить кровать, или, по крайней мере, они сочли целесообразным выкрутиться, соорудив ее из деревянных козел, которые незадолго до того поддерживали гроб какого-то соседнего графа, когда он лежал в парадном убранстве. Она все еще сохраняла часть черной ткани и некоторые погребальные украшения, прикрепленные к ней, когда в 1805 году на ней лежал, вовсе не в парадном убранстве, единственный плод их брака — маленький Ганс Христиан Андерсен. Он был крикливым младенцем и, когда его принесли к купели, сильно досадил священнику своими криками. «Твой малыш кричит, как кошка!» — сказал преподобный чиновник. Мать была задета этим замечанием о своем потомстве; но пророческий крестный отец, стоявший рядом, утешил ее, сказав, «что чем громче он кричал ребенком, тем прекраснее он будет петь, когда станет старше».

Те, кто склонен прослеживать наследственную передачу умственных качеств, найдут пример для своих целей в случае с Андерсеном. Его мать, как нам говорят, была совершенно невежественна в книгах и в мире, «но обладала сердцем, полным любви!» От нее, можно сказать, он унаследовал удивительную откровенность и любезность характера — нежный, открытый, привязчивый нрав. Что касается более интеллектуальных качеств, благодаря которым этот нрав, посредством писательства, должен был стать очевидным для мира, он, должно быть, был обязан своему отцу. Этот бедный и несчастный сапожник (таково было его ремесло) кажется, был странным человеком. Используя любимую фразу Наполеона, «он упустил свою судьбу». Его родители были сельскими жителями с некоторым достатком, но несчастье за несчастьем привели их к бедности. Наконец, отец сошел с ума; мать была рада получить низкую должность в той самой лечебнице, где был заключен ее муж; и для сына нельзя было сделать ничего лучшего, чем отдать его в ученики к сапожнику. Среди соседей шли разговоры о том, чтобы собрать подписку, чтобы отправить его в гимназию и таким образом дать ему старт в жизни; но дальше разговоров дело не пошло. Сапожником он стал. Но к коже и колодке он никогда не питал склонности. Он читал, какие книги мог достать — пьесы Хольберга и Библию — и размышлял над ними. Поначалу он делал свою жену участницей своих размышлений, но так как она, добрая женщина, никогда не понимала ни слова из того, что он говорил, он научился размышлять в молчании. По воскресеньям он уходил в лес, сопровождаемый только своим ребенком; тогда он садился, погруженный в абстракцию и уединенную мысль, пока маленький Ганс собирал цветы или землянику. «Я помню, — говорит сын в своей автобиографии, — что однажды, ребенком, я видел слезы в его глазах; и это было, когда юноша из гимназии пришел в наш дом, чтобы сняться с мерки для новой пары сапог, и показал нам свои книги, и рассказал, чему он учился. «Это был путь, по которому я должен был пойти!» — сказал мой отец; он страстно поцеловал меня и молчал весь вечер».

В том бедном сапожнике, несомненно, ушло из мира что-то еще неразвитое. В последующий период истории мы находим, что он окончательно оставляет свое невыбранное ремесло. Имя Наполеона гремело даже в Оденсе — даже в Оденсе могло найти сердце, которое встревожено. Он хотел следовать за знаменем того, кто «открыл карьеру для всех талантов». Но полк, в который он записался, не дошел дальше Гольштейна. Был заключен мир; он должен был вернуться в родные места и вернуться, как мог, к старой рутине. Его поход в Гольштейн, однако, подорвал его здоровье, и он умер вскоре после своего возвращения.

«Я был, — говорит наш автор, — единственным ребенком и был чрезвычайно избалован; но я постоянно слышал, как моя мать говорила, насколько я счастливее, чем была она, и что меня воспитывали как ребенка дворянина». Ни один ребенок дворянина, во всяком случае, не мог быть воспитан с меньшими ограничениями или более полностью предоставлен своим собственным фантазиям. Бедными, как были его родители, он никогда не чувствовал нужды; у него не было забот; его кормили и одевали без всяких мыслей с его стороны; он жил своей собственной мечтательной жизнью, питаясь обрывками пьес, песен и всякого рода традиционными историями. В Оденсе был театр, и юного Андерсена время от времени водили туда родители. Он сам соорудил кукольный театр, и одевание и дрессировка его кукол долгое время были главным занятием его жизни. Поскольку он редко мог ходить в театр, он подружился с человеком, который продавал театральные программки, который был достаточно милосерден, чтобы дать ему одну. С ней на коленях он сидел в стороне и сочинял пьесу для себя; приводя dramatis personæ в движение, как мог, и, во всяком случае, расправляясь со всеми ними в конце; ибо у него не было идеи, говорит он нам, о трагедии, «в которой не было бы много смертей».

О том, что обычно называют образованием, у него было мало. Его отправили в благотворительную школу, где, по несколько поразительной опечатке, миссис Хауитт заставили сказать, что «он учил только религию, письмо и арифметику». Из чтения, письма и арифметики, там преподаваемых, он, казалось, мало что извлек; конечно, письмо и арифметика продвигались очень медленно. Чтобы загладить вину, он имел обыкновение преподносить своему учителю в день его рождения стихотворение и гирлянду. И венок, и стихи, казалось, были встречены весьма грубо, и в последний раз, когда они были предложены, он получил нагоняй за свои старания.

Было бы трудно, однако, представить себе жизнь, более подходящую для воспитания воображения, чем та, которую вел маленький Ганс. Помимо театра и обрывков драм, прочитанных ему отцом, сам по себе странным и мечтательным человеком, мы видим старую бабушку, ту, что жила в сумасшедшем доме, где был заключен ее муж. Юному Гансу время от времени разрешалось навещать ее; и здесь он был большим любителем определенных старых карга, которые рассказывали ему немало удивительных и ужасных историй. Эти истории и безумные фигуры, которые он видел вокруг себя, действовали, говорит он нам, так сильно на его воображение, что, когда темнело, он едва осмеливался выходить из дома. Его собственная мать была чрезвычайно суеверна. Когда ее муж умирал, она послала сына не к врачу, а к знахарке, которая, измерив руку мальчика шерстяной нитью и совершив некоторые другие церемонии, велела ему идти домой по берегу реки, «и если он не увидит призрака своего отца, он может быть уверен, что не умрет в этот раз». Он не увидел призрака своего отца — что, учитывая все обстоятельства, было довольно удивительно; но его отец умер, тем не менее.

После смерти мужа мать Андерсена нашла другой объект для своих привязанностей, для того «сердца, полного любви». Она вышла замуж снова. Но отчим был «серьезным молодым человеком, который не хотел иметь ничего общего с образованием Ганса Христиана»; отказался, полагаем, от всякой ответственности в столь деликатном деле. Он все еще был предоставлен самому себе. Он уже вырос в высокого парня с длинными желтыми волосами, которые солнце, вероятно, помогло окрасить, так как он привык ходить с непокрытой головой. Он продолжал развлекаться, одевая своих театральных кукол. Его мать примирилась с этим занятием, так как оно, думала она, было неплохим введением к ремеслу портного, к которому она теперь его предназначала. С другой стороны, Ганс отчасти примирился с мыслью стать портным, потому что тогда у него было бы много ткани всех цветов для его кукол. Между тем, именно к совершенно другому ремеслу или судьбе вели его эти куклы.

Примерно в это время, не ради денег, сказала сердечная мать, а чтобы парень, как и все остальные, мог чем-то заниматься, Ганса отправили на короткий промежуток времени на суконную фабрику. Но было суждено, чтобы он никогда не работал. У него был прекрасный голос, и он умел петь. Люди на фабрике попросили его спеть. «Он начал, и все ткацкие станки остановились». Ему приходилось петь снова и снова, в то время как другим мальчикам давали его работу. Он недолго, однако, был на фабрике. Грубые шутки и поведение ее обитателей выгнали застенчивого и уединенного мальчика.

И вот настал кризис. Он отправится в мир. Он станет знаменитым. Все его ранние стремления к отличию и знаменитости стали, как и следовало ожидать, связаны с театром. Но до сих пор у него не было ни малейшего представления, в каком отделе он должен преуспеть — будь то актер или поэт, танцор или певец — или, скорее, он, кажется, считал себя способным на успех во всех из них. Страсть к славе, или, скорее, к отличию, была пробуждена до страсти к какому-либо конкретному искусству. Все, что он знал, это то, что он должен быть знаменитым человеком; каким трудом, каким видом исполнения — у него не было понятия. Действительно, замечательное исполнение, работа, которую нужно сделать, не была самой важной вещью в его расчетах. «Люди терпят массу невзгод, а потом становятся знаменитыми». Именно так он объяснял себе это дело. Он был на правильном пути, во всяком случае, для невзгод.

Мы должны рассказать о его отправлении его собственными словами. Никогда, несомненно, со стороны всех участников в нем, не было сцены такой исключительной простоты.

«Моя мать сказала, что я должен быть конфирмован, чтобы меня могли отдать в ученики к портному, и таким образом сделать что-то рациональное. Она любила меня всем сердцем, но она не понимала моих импульсов и моих стремлений, да и я сам в то время не понимал. Люди вокруг нее всегда говорили против моих странных привычек и высмеивали меня. (Они видели только гадкого утенка в молодом лебеде.)

«Мы принадлежали к приходу Св. Кнуда, и кандидаты на конфирмацию могли либо записать свои имена у пробста, либо у капеллана. Дети так называемых высших семей и ученики гимназии шли к первому, а дети бедняков — ко второму. Я, однако, объявил себя кандидатом к пробсту, который был обязан принять меня, хотя он обнаружил тщеславие в том, что я поместил себя среди его катехизаторов, где, хотя и занимая самое низкое место, я все же был выше тех, кто находился под опекой капеллана. Я бы, однако, надеялся, что не только тщеславие побуждало меня. У меня был своего рода страх перед бедными мальчиками, которые смеялись надо мной, и я всегда чувствовал как бы внутреннее влечение к ученикам гимназии, которых я считал гораздо лучше других мальчиков. Когда я видел их играющими на церковном дворе, я стоял за оградой и желал, чтобы я был среди счастливчиков — не ради игры, а ради многих книг, которые у них были, и ради того, чем они могли бы стать в мире».

«Старая женщина-портниха переделала сюртук моего покойного отца в костюм для конфирмации для меня; никогда прежде я не носил такого хорошего сюртука. У меня также, впервые в жизни, была пара сапог. Мой восторг был чрезвычайно велик; мой единственный страх был в том, что все не увидят их, и поэтому я натянул их поверх брюк и таким образом промаршировал через церковь. Сапоги скрипели, и это внутренне радовало меня, ибо таким образом прихожане услышат, что они новые. Вся моя преданность была нарушена. Я осознавал это, и это вызывало во мне ужасный укол совести, что мои мысли должны быть так же с новыми сапогами, как и с Богом. Я молил Его искренне от всего сердца простить меня, а затем снова думал о своих новых сапогах».

«В течение последнего года я скопил небольшую сумму денег. Когда я пересчитал ее, я обнаружил, что это тринадцать риксдалеров банко (около тридцати шиллингов). Я был совершенно вне себя от радости, обладая таким богатством; и так как моя мать теперь самым решительным образом требовала, чтобы я был отдан в ученики к портному, я молил и умолял ее, чтобы я мог совершить путешествие в Копенгаген, чтобы я мог увидеть величайший город в мире».

«Что ты будешь там делать?» — спросила моя мать.

«Я стану знаменитым», — ответил я; и я тогда рассказал ей все, что читал о необыкновенных людях. «Люди имеют, — сказал я, — сначала огромное количество невзгод, через которые нужно пройти, а потом они станут знаменитыми».

«Это был совершенно непонятный импульс, который направлял меня. Я плакал и молился, и наконец моя мать согласилась, предварительно послав за так называемой знахаркой из больницы, чтобы она могла прочитать мою будущую судьбу по кофейной гуще и картам».

«Твой сын станет великим человеком! — сказала старуха. — И в честь его весь Оденсе однажды будет иллюминирован».

«Моя мать заплакала, когда услышала это, и я получил разрешение на поездку». — (стр. 27.)

Итак, в возрасте четырнадцати лет, с тридцатью шиллингами в кармане и своей идеей стать знаменитым, пройдя через массу невзгод, он приезжает в Копенгаген — Париж, более чем Париж Дании, ибо, в отношении всего, что великий город собирает или взращивает, Копенгаген — это буквально Дания. Никогда не было более странной истории, чем эта история юного Андерсена. Она больше похожа на сон, чем на жизнь; она похожа на одну из его собственных сказок для детей, где жесткие законы вероятности отброшены в пользу совершенно свободного и быстрого вымысла. Театр — его точка притяжения: но он отнюдь не был определен, в каком отделе или в какой форме его универсальный гений должен появиться. Он сначала попробует танцы. Он слышал о знаменитой танцовщице, мадам Шалль. К ней он идет с рекомендательным письмом, которое он выманил у старого печатника в Оденсе, который, хотя и протестовал, что не знает леди, был все же убежден написать письмо. Одетый в свой костюм для конфирмации, широкая шляпа на голове, сапоги, мы можем быть уверены, не забыты, которые были надеты, однако, в этот раз под брюки, он находит резиденцию мадам Шалль, звонит в колокольчик и его впускают. «Она посмотрела на меня с большим изумлением, — пишет наш автор, — а затем выслушала, что я имел сказать. Она не имела ни малейшего представления о том, от кого пришло письмо, и весь мой вид и поведение казались ей очень странными. Я признался ей в своем сердечном влечении к театру; и на ее вопрос, какой характер я думал, что мог бы представить, я ответил Золушка. Эта пьеса была исполнена в Оденсе королевской труппой, и главный характер так захватил мое воображение, что я мог играть роль идеально по памяти. В то же время я попросил ее разрешения снять сапоги, иначе я был недостаточно легок для этого характера; а затем, взяв свою широкую шляпу как тамбурин, я начал танцевать и петь —

'Here below nor rank nor riches

Are exempt from pain and wo.'

Мои странные жесты и моя большая активность заставили леди подумать, что я не в своем уме, и она не теряла времени, чтобы избавиться от меня».

Мы так и думаем. Только представьте себе какого-нибудь дикого жеребенка-мальчишку, одного из тех юных савояров, например, которые имеют привычку танцевать вокруг органа, который они крутят, по-видимому, чтобы убедить мир, насколько бодра мелодия — представьте себе гения такого естественного описания, представляющего себя в гостиной Тальони или Эльслер и начинающего немедленно, «с большой активностью», давать образец своего таланта! Точно такой же, как этот, должна была быть роль, которую юный Андерсен исполнил в салоне мадам Шалль.

Поскольку танцы не удались, он затем предлагает себя в качестве актера — действуя, совершенно как само собой разумеющееся, к менеджеру театра, чтобы попросить о контракте. Менеджер был шутлив — сказал, что он «слишком худой для театра». Ганс хотел быть шутливым тоже. «О, — ответил он, — если вы только наймете меня на сто риксдалеров банко жалованья, я скоро растолстею». Тогда менеджер посмотрел серьезно и велел ему идти своей дорогой, добавив, что он нанимает только людей образования.

Но у него было много струн к его луку — он мог петь. Именно в опере, очевидно, он был предназначен стать знаменитым. Здесь он встретил то, что на мгновение выглядело как успех. Голос у него, безусловно, был, хотя и некультурный, и Себони, директор Музыкальной академии, обещал обеспечить обучение для него. Но спустя короткое время он потерял голос из-за недостаточной одежды, как он думает, и плохой обувной кожи. (Те сапоги не могли быть новыми всегда — несомненно, стали печально изношенными, шагая по улицам Копенгагена.) Себони бросил своего протеже, посоветовал ему вернуться в Оденсе и выучиться ремеслу.

Так же хорошо выучиться ремеслу в Копенгагене, если до этого дошло. Он все еще оставался в столице и все еще слонялся вокруг театра, иногда получая урок декламации, иногда урок танцев, и вне себя от радости, если только как один из толпы замаскированных людей он мог стоять перед сценами. Никогда, несомненно, не было столь неудержимого тщеславия, соединенного со столь чувствительным темпераментом; никогда столь сильный импульс к отличию, сопровождаемый столь смутными понятиями о средствах его достижения. В этот период его жизни его полная детскость, его привязчивая простота, его суеверие, его непреодолимое тщеславие представляют картину, совершенно не имеющую аналогов во всех биографиях, которые мы когда-либо читали. Ему приходится заключать сделку со старухой (не лучше, чем она должна быть) за свой стол и жилье. Она вышла из комнаты на короткое время; в ней был портрет ее покойного мужа. «Я был таким ребенком, — говорит он, — что, когда слезы катились по моим собственным щекам, я смачивал глаза портрета своими слезами, чтобы мертвец мог почувствовать, как я встревожен, и повлиять на сердце своей жены».

Как бы ни была велика его восприимчивость к насмешкам, тщеславие его всегда сильнее; оно способно преодолеть их и найти удовлетворение там, где более суровая натура почувствовала бы лишь унижение. В одной из сцен оперы, где требуется изобразить толпу, он проталкивается на сцену. Он прекрасно осознает плачевное состояние своего наряда: сюртук для конфирмации едва держится, и он не смеет выпрямиться, чтобы не выставить напоказ короткий жилет, из которого он вырос. Он отчетливо чувствует, что люди будут потешаться над ним; и все же в этот момент, по его словам, «он не чувствовал ничего, кроме счастья впервые ступить на подмостки перед рампой».

О своем суеверии он приводит следующий забавный пример: «У меня было поверье, что как пройдет для меня первый день Нового года, так пройдет и весь год, а моим самым заветным желанием было получить роль в спектакле. Наступил Новый год. Театр был закрыт, и лишь полуслепой сторож сидел у входа на сцену, где не было ни души. Я прокрался мимо него с бьющимся сердцем, пробрался между кулисами и занавесом и вышел на открытую часть сцены. Там я упал на колени, но не смог вспомнить ни одного стиха для декламации. Тогда я вслух прочитал молитву Господню. Я ушел с убеждением, что раз я говорил со сцены в первый день Нового года, то в течение года мне удастся говорить еще больше, а также получить роль». — (стр. 50.)

Мы должны процитировать абзац, который следует непосредственно за этим отрывком, поскольку он показывает, что, в конце концов, в его сердце было нечто большее, чем это смутное театральное честолюбие, эта пустая суетность. Там жила любовь к природе. «За два года моего пребывания в Копенгагене я ни разу не выходил за город. Лишь однажды я был в парке, где был глубоко поглощен изучением народных развлечений и их веселой суматохи. Весной третьего года я впервые вышел на лоно природы в весеннее утро. Я внезапно остановился под первым большим распускающимся буком. Солнце делало листья прозрачными — чувствовался аромат, свежесть — пели птицы. Я был переполнен этим — я громко закричал от радости, обнял дерево и поцеловал его. „Он что, сумасшедший?“ — сказал человек прямо позади меня».

Удача наконец даровала ему искреннего и полезного друга в лице Коллинза — конференц-советника, как звучит его титул, одного из самых влиятельных людей того времени в Дании. Благодаря ему была получена субсидия из королевской казны и обеспечен доступ к подобию регулярного образования в гимназии в Слагельсе. Его место в школе было в самом низшем классе среди маленьких мальчиков. Он действительно не знал ровным счетом ничего — ничего из того, чему учит педагог. В восемнадцать лет, написав трагедию, которая была представлена в копенгагенский театр, и еще бог весть сколько стихов, — после того как он переложил на стихи танец и продекламировал песню, он начинает с самых азов и садится на последнюю парту гимназии.

В наши намерения не входит прослеживать биографию Андерсена дальше того, что необходимо для понимания тех исключительных обстоятельств, в которых формировался его ум; поэтому мы не будем дольше задерживать наших читателей на этой части нашего предмета. Его школьные успехи поначалу были медленными и мучительными; ректор гимназии вел себя по отношению к нему не по-доброму и не великодушно; и впоследствии он отомстил ему в образе Хаббаса Дахдаха в «Импровизаторе». Но он был послушен, настойчив и прошел через школу, а затем и колледж, вполне достойно. В 1829 году он снова был выпущен в мир, став членом образованного класса общества.

Некоторое время содержа себя пером, он получил от правительства стипендию на путешествия, которая, по-видимому, в Дании предоставляется как молодым поэтам, так и художникам. И вот он отправился в путь — очевидно, это лучшая школа образования для такого ума, как его. Ибо какой бы пользой ни обладали книги для Андерсена, обучая его писать, они не имели никакого отношения к обучению его мыслить. Ни одна часть его сочинений, представляющая хоть какую-то ценность, не может быть связана с его знакомством с книгами. Те знания, которые он черпал из этого источника, он никогда не мог правильно использовать. То, что видел его глаз, то, что чувствовало его сердце, — только с этим он мог работать. Медленно обретаемое размышление, связная мысль — что-либо похожее на ход рассуждений, кажется, было совершенно чуждо его уму. На протяжении всей своей жизни он остается наблюдательным ребенком. Из книг он не может почерпнуть ничего: строгого аналитического мышления он не знает; он должен видеть мир, должен слышать, как говорят люди, должен помнить, как билось его собственное сердце, и только так он может найти что-то для выражения.

Какая перемена в его судьбе! Ребенок бедного сапожника, который дикарем бродил по лесам Оденсе, а затем почти так же дико и одиноко бродил по улицам Копенгагена — который затем был заточен в школу со словарем и грамматикой — теперь снова свободен, может странствовать с более широким кругозором, он путешественник — и в Италии! Но чувствительный нрав Андерсена, боимся, едва ли позволил ему насладиться полной чашей счастья, как он мог бы это сделать. Тщеславие — беспокойный спутник; ему следовало оставить его дома; тогда та маленькая злоба, которую он отмечает у одного из своих друзей, не потревожила бы его так, как это, по-видимому, произошло.

«Во время моего путешествия в Париж и весь месяц, что я там провел, я не получил ни единого слова из дома. Неужели моим друзьям нечего было мне сообщить приятного? Наконец, однако, пришло письмо; большое письмо, которое стоило большой суммы за пересылку. Мое сердце забилось от радости и томительного нетерпения; это было, в самом деле, мое первое письмо. Я открыл его, но не обнаружил ни единого написанного слова — ничего, кроме копенгагенской газеты, содержащей пасквиль на меня, и это было прислано мне за такую даль с неоплаченным почтовым сбором, вероятно, самим анонимным автором. Эта гнусная злоба глубоко ранила меня. Я так и не узнал, кто был автором; возможно, это был один из тех, кто впоследствии называл меня другом и пожимал мне руку. У некоторых людей низкие мысли; у меня тоже есть свои».

Бедного Андерсена всю жизнь жестоко терзали критики. Те, кто прочтет его автобиографию до конца, а каждая ее часть стоит прочтения, найдут его в крайне дурном расположении духа по отношению к театральной публике, которую он описывает как испытывающую злорадное и дьявольское удовольствие от провала пьес. Освистать пьесу, заявляет он, — одно из главных развлечений, наполняющих зал. «Пять минут — обычное время, свистки гремят, и прелестные дамы улыбаются и поздравляют себя, как испанские дамы на своих кровавых корридах». Его вторая поездка в Италию, по-видимому, была отчасти вызвана ссорой с театром. «Если бы я хотел представить эту часть своей жизни более ясно и вдумчиво, мне потребовалось бы проникнуть в тайны театра, проанализировать наши эстетические клики и вытащить на свет многих лиц, не принадлежащих к публичности; многие на моем месте, подобно мне, заболели бы или возмутились бы этим яростно. Возможно, последнее было бы самым разумным».

О нет, Ганс Христиан — отнюдь не самое разумное. Лучше было бы даже заболеть. Автор своей ссорой с публикой, будь то читающая или театральная, не может приобрести для себя ничего, кроме дополнительных мучений. Чем яростнее он спорит и возмущается, тем громче смех над ним. На чьей стороне правда, покажет только время; только время может исправить нанесенные ему обиды. Когда поэт написал свое лучшее произведение, он выполнил свою часть работы. Если он не может чувствовать себя совершенно спокойным относительно результата, пусть он хотя бы притворится спокойным — пусть он будет молчалив, и молчание вскоре принесет тот мир, который оно олицетворяет.

В дальнейшем, однако, в целом карьера Андерсена складывается благополучно, а жизнь — приятно. Мы находим его в дружеском общении с лучшими умами эпохи. Юноша, который ходил по Оденсе с длинными желтыми локонами, с непокрытой головой и босиком и который был наполовину примирился с тем, чтобы стать подмастерьем портного, потому что мог получить много обрезков, чтобы наряжать своих кукол, — теперь проводит вечер с королевской семьей Дании или обедает с королем Пруссии, который награждает его орденом Красного орла! Он подтвердил свой тезис: «людям приходится пройти через массу невзгод, а потом они становятся знаменитыми».

Те, кто читал «Импровизатора», самое амбициозное из произведений Андерсена и, безусловно, самое достойное из его романов, теперь сразу узнают материалы, из которых он был построен. Его собственная ранняя карьера и его путешествия в Италию были сплетены воедино в истории Антонио. Мы не только не осуждаем его — как, по-видимому, делали некоторые из его копенгагенских критиков — за описание самого себя и сцен, которые он наблюдал, мы лишь удивляемся, когда читаем «Правдивую историю его жизни», что он не смог использовать еще более поразительным образом опыт своей необычной карьеры. Но, как мы уже заметили, он не обнаруживает ни привычки, ни способности к ментальному анализу; у него нет той интроспекции, которая, по выражению нашего поэта Дэниела, «возвышает человека над самим собой»; так что Андерсен мог созерцать Андерсена и сочетать беспристрастное изучение наблюдателя с глубоким знанием, которое «я» может иметь только о самом себе. Мы не только не осуждаем его за частое использование материалов, которые предоставили ему его собственная жизнь и путешествия, мы хотели бы, чтобы он никогда не пытался использовать другие. Во всех своих романах, когда он отходит от них, он либо банален, либо экстравагантен, — или и то и другое вместе, что в наши дни вполне возможно. Если он подражает другим писателям, то всегда умудряется перенять их худшую манеру; если он берет на вооружение избитые ресурсы предшествующих романистов, то всегда (и в этом он может сослужить добрую службу) делает их еще более очевидно абсурдными и смешными, чем они были прежде. У него полно снов — его герои постоянно видят сны; у него лихорадочные описания перевозбужденного воображения — очень излюбленный ресурс современных романистов; у него есть свои моральные загадки; и, конечно, у него есть ведьма (Фульвия), которая гадает и читает будущее, и читает его правильно, что бы ни говорила философия или здравый смысл. Его Фульвия доставляет читателям одно удовольствие: они находят ее справедливо повешенной в конце книги.

Мы далеки от попытки дать очерк сюжета этого или любого другого романа — такие скелеты не привлекательны; но отрывки и наблюдения, которые мы должны сделать, будут лучше всего поняты при небольшом погружении в повествование.

Антонио, Импровизатор, рождается в Риме у бедных родителей. Он представлен нам ребенком, живущим со своей любящей матерью, единственным выжившим родителем, в комнате, или, скорее, на чердаке, под крышей дома. Она случайно попадает под карету дворянина и погибает. Некий дядя Пеппо, калека и нищий, заявляет права на опеку над сиротой. Об этом Пеппо у нас есть самый нелестный портрет. Его иссохшие ноги привязаны к доске, и он передвигается с помощью рук, которые были вооружены парой деревянных колодок. Он обычно сидел на ступенях Пьяцца-ди-Спанья. «Однажды я был свидетелем, — говорит Импровизатор, который рассказывает свою собственную историю, — сцены, которая пробудила во мне страх перед ним, а также показала его собственный нрав. На одной из нижних ступеней лестницы сидел старый слепой нищий и гремел своей маленькой свинцовой коробочкой, чтобы люди могли бросить туда байокко. Многие проходили мимо моего дяди, не замечая его хитрой улыбки и взмахов шляпы; слепой получал больше благодаря своему молчанию — подавали ему. Трое прошли мимо, и вот подошел четвертый и бросил ему мелкую монету. Пеппо больше не мог сдерживаться: я видел, как он подполз, словно змея, и ударил слепого по лицу, так что тот лишился и денег, и палки. „Ты, вор! — кричал мой дядя. — Ты хочешь украсть у меня деньги — ты, который даже не настоящий калека — не видишь — вот и все! И так он отнимет у меня хлеб изо рта“».

По большим праздникам Пеппо мог покинуть свою доску и взгромоздиться на осла. И вот он приехал на своем осле, посадил Антонио перед собой и увез его к себе домой, в свое логово. Мальчика поместили в небольшую нишу, примыкающую к комнате, которую дядя занимал вместе с некоторыми из своих гостей. Он подслушал такой разговор: «Может ли мальчик что-нибудь делать? — спросил один. — Есть ли у него какой-нибудь изъян?»

«Нет, Мадонна не была к нему так добра, — сказал Пеппо, — он строен и хорошо сложен, как ребенок дворянина».

«Это большое несчастье», — сказали они все; и были добавлены некоторые предложения, что он мог бы получить какой-нибудь небольшой изъян, чтобы помочь ему добывать свой земной хлеб, пока Мадонна не даст ему небесного. Подобный разговор наполнил его тревогой; он прополз через отверстие, которое служило окном для его спальни; соскользнул по стене и совершил побег. Он бежал так быстро, как только мог, и в конце концов оказался в Колизее.

Антонио в это время — бедный мальчик лет девяти или десяти; мы видели, от какого опекуна бежал перепуганный подросток. А теперь обратите внимание на изысканную уместность, вкус и суждение того, что следует далее. Именно здесь автор щеголяет знаниями, которые он недавно приобрел в гимназии в Слагельсе, — именно здесь он бросает своего Антонио в классический сон или видение!

«За одним из многих деревянных алтарей, которые стоят недалеко друг от друга среди руин и указывают на места остановок Спасителя на пути к кресту, я сел на упавшую капитель, лежавшую в траве. Камень был холодным как лед, голова горела, в крови была лихорадка; я не мог спать, и мне на ум пришло все, что люди рассказывали мне об этом старом здании; о пленных евреях, которых заставляли воздвигать эти огромные каменные глыбы для могущественного римского Цезаря; о диких зверях, которые в этом пространстве сражались друг с другом, да и с людьми тоже, в то время как народ сидел на каменных скамьях, поднимавшихся ступенями от земли до самой высокой колоннады».

«В кустах надо мной послышался шорох; я поднял глаза и вообразил, что вижу что-то движущееся. О да! Мое воображение рисовало мне бледные темные фигуры, которые тесали и строили вокруг меня; я отчетливо слышал каждый удар, видел, как изможденные черноволосые евреи срывали траву и кустарник, чтобы класть камень на камень, пока все чудовищное здание не предстало вновь воздвигнутым; и теперь все это было одним скопищем человеческих существ, голова к голове, и все казалось одним бесконечно огромным живым гигантским телом».

«Я видел весталок в их длинных белых одеждах; великолепный двор Цезаря; обнаженных окровавленных гладиаторов; затем я услышал, как вокруг, в самых нижних колоннадах, раздавался рев и вой; с разных сторон выпрыгивали целые стада тигров и гиен; они проносились вплотную к тому месту, где я лежал; я чувствовал их горячее дыхание; видел их красные огненные взгляды и крепко держался за камень, на котором сидел, моля Мадонну спасти меня. Но еще диче становилась суматоха вокруг меня; все же я мог видеть посреди всего этого святой крест, как он стоит до сих пор, и который, проходя мимо, я всегда благочестиво целовал. Я напряг все свои силы и отчетливо почувствовал, что обхватил его руками; но все, что окружало меня, яростно дрожало вместе — стены, люди, звери. Сознание покинуло меня — я больше ничего не воспринимал. Когда я снова открыл глаза, моя лихорадка прошла».